Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » призраки


призраки

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[float=left]https://i.imgur.com/Ihrodwh.png
https://i.imgur.com/rVhiyNf.png[/float]
[indent]
[indent]
[indent]
я видела, как солнце разгоралось над водой вдалеке. я видела, как морок быстро прячется за крыши. я видела, как тени ходят сами по себе, ты станешь, как они, теперь ты их услышишь.
wanda vs natasha

[nick]Wanda Maximoff[/nick][status]догоревший закат[/status][char]ванда максимофф[/char][lz]разрастается метастазами. [/lz][icon]https://i.imgur.com/Mu9RiX3.gif[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2021-07-19 13:30:44)

+6

2

soundtrack

барон фон штрукер говорит: настало время чудес.

(он снисходительно называет ее Wunderding и ждет от нее балаганных фокусов, хорошо выглядящих на терпеливой бумаге отчетов; ванда сжимает кулаки так сильно, что на мякоти ладони остаются следы от ногтей, похожие на тонкие, едва родившиеся полумесяцы, и держит новую силу в строгости. он глубоко вздыхает, перьевой ручкой назначая новые лекарства и капельницы, и объясняет: ты просто еще не готова, Wunderding)

она просыпается в случайный час; задыхается дурным предчувствием, сильной тревогой (злая до слез ирония в том, что тогда она не проснулась до самого ядовитого угарного дыма, до криков, до попытки джанго вывести из горящих домов людей, на которых быстро заходилось красное пламя, на которых плавились цветастые юбки, намертво, прямо к коже); пытается сделать вдох, но трахея не заканчивается мягкой легочной тканью, разрезанную грудь холодит разряженный воздух, заставляя пузырьки лопаться между обломками костей, а кровь смешно щекочет ей ребра, заливаясь под белый бок, впитываясь в сбитые простыни и матрас, пропитывая наполнитель и пружины, медленно отсчитывая секунды с каждой новой падающей и разбивающейся каплей. горлом идет что-то вязкое, черное, рвутся от напряжения межкольцевые связки трахеи, между зубами застревает лёгочная плевра — задушенный хрип похож на смех, ее кровь уходит сквозь щели в неплотных камнях, становится красными огнями.

а потом она просыпается еще раз. стены палат, наконец, пали, когда барон решил, что первая и вторая фаза экспериментов подошли к концу, и пьетро снова был рядом (они больше не узники, и пустое свободное время на базе проводят в изучении крепости нови града, пьетро придумывает страшные истории, на его руках исчезают черные следы от уколов). распущенные волосы приклеились к испарине на коже, колко забрались под веки и между сухих губ, и в первые секунды после пробуждения, еще ощущая под собой расползающуюся блестящую кровь, по которой можно рисовать неясные узоры, пока она свежая и тяжело пахнет медью, ванда распутывает их тяжелую сеть, убирает назад и дышит глубоко. успокаивает себя. баюкает. мария всегда пела песни на разных языках. ванда их помнит, но никогда не станет повторять, оставляет их на пепелище.

она хватается за пьетро, как утопающий - каждый быстрый поцелуй нужен, чтобы перехватить немного воздуха. каждое прикосновение заканчивается тем, что пальцы сводит судорогой, и ванда не может отпустить брата, просит без слов "останься со мной" - красные огни раньше были вокруг, а теперь они у нее в голове, они за закрытыми глазами, они сводят с ума. она чувствует, что будет что-то страшное, но не знает что (так делали гадалки в таборе, перебирая засаленные старые карты, говоря словами обтекаемыми, стесанными, как галька), а пьетро просто смеется беззаботно. у него в волосах целые седые пряди, которых раньше не было, которых она не помнит, и он быстро забывает все то, что было в глубоких подземных лабораториях. прошлое не оставляет на нем никакой печати, не успевает его заклеймить, только серебрянные нити на висках - и все.

барон фон штрукер говорит: это уже больше не мир героев -

но герои все же приходят за ними.

красным взрываются сигналы тревоги на приборных панелях, база приходит в четкое движение, закрываясь для обороны ("когда-то в этой крепости один князь вместе со своими людьми удерживал осаду против турков тридцать три месяца, и они так и не сдались" - "ты это только что придумал"), бросают вперед форменное черное и безликое мясо. под кулаки зеленого монстра, под молнии бога, под стрелы лучника. без лишней сентиментальности, только давая отсрочку неизбежному. герои идут, чтобы не спасти (как никто не спасал горящий факелом табор, как никто не пришел на первый крик боли после начала экспериментов), они идут, чтобы забрать, разграбить, украсть ("а зачем турки осаждали новиградскую крепость?" - "говорят, здесь были спрятаны невиданные раньше сокровища). ванда держится в безопасной тени, переплетает пальцы с ладонью пьетро в крепкий замок, и чувствует, как передается ей его нетерпеливое возбуждение, его желание вступить в бой, и они ослушиваются приказа, потому что барон фон штрукер не был их хозяином. он обманул их и предал их.

("скажи мне, выжил ли тот князь?" - "да, и вернулся героем обратно к своей прекрасной сестре")

гидра оказывается слабой, ее давят железным сапогом. они пускают героев туда, куда заковианский князь не пустил своих врагов. она слышит трусливое и недостойное решение барона, и, наконец, спускает свою силу, показывает столь желанные фон штрукеру чудеса. легко переступает через самых великих защитников земли и других миров, через их силу и опыт. ходит по двигающейся почве засыпанных траншей на войне и танцевальных залов сороковых с фосфорными вспышками бомб, нет, просто фотоаппарата, через асгардские чертоги с гнилым весельем, и главной жертвой своей выбирает не капитана. он не был символом сегодняшней америки, которая кормилась на ее заковии, которая была зла и равнодушна. ванда идет прямо к тони старку, и красные огни шепчут ей: разорви, разорви, разорви, убей -

между ней и им встает женщина. у женщины красные огни на запястьях. у нее красные волосы. первый удар приходится по касательной, будто в последний момент она решила проявить милосердие - все равно ванда чувствует медный вкус во рту от разбитой губы. женщина в черном, у нее тонкие красивые руки, почему-то напоминающие паучьи лапы. максимофф накладывает ладонь на ее запястье, где плясали красные огни, и поздно срабатывать безусловным рефлексам, и поздно пытаться вырваться из неожиданно сильной хватки ванды.

она смотрит женщине в глаза. и перед тем, как погрузить весь мир в алое, шепчет чужим голосом всего одно имя:

- наташа.

[nick]Wanda Maximoff[/nick][status]догоревший закат[/status][char]ванда максимофф[/char][lz]разрастается метастазами. [/lz][icon]https://i.imgur.com/Mu9RiX3.gif[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2021-08-02 02:57:43)

+3

3

Мстители, общий сбор - Фьюри не мог придумать ничего пафоснее и глупее, хотя, конечно, звучит красиво и мигает на экране смартфона, словно фраза game over /прости, так получилось/ - она отзывается на пришедшее сообщение мгновенно, улыбается, поправляя волосы, медленно допивает вино и откладывает вилку. Парень, сидящий напротив продолжает есть и болтать, делая это одновременно, можно удивляться тому, что спагетти с креветками не вываливаются у него изо рта, что-то про бейсбол в воскресенье, поход в бар в пятницу, у Джо лучший бросок, тебе же нравится винил, детка - слова становятся белым шумом, теряют плотность, слипаются переваренными пельменями. Она оставляет на его щеке след от губной помады вместо поцелуя. Кажется, он долго еще будет набирать ее уже несуществующий номер.

Порядочные парни - лучшее прикрытие - Елена салютует бутылкой пива в подтверждение своих слов - он говорит тебе о серьезных намерениях, а ты разрешаешь незащищенный секс, все честно, главное свалить до момента знакомства с мамой, ну знаешь, всех этих яблочных пирогов и приглашений на рождественскую индейку. 

Наташа качает головой: у меня на такое фантазии не хватит, слишком идеально. Елена подхватывает: в том и смысл.
Мы обе вниз головой.

Дорога упирается в редкий подлесок, подмерзшая грязь норовит налипнуть на колеса, с чавканьем разбрызгивается, пачкая крылья машины. Она еще раз сверяется с картой, исподтишка оглядывая всех по очереди, собирая словно рассыпавшиеся витражи: улыбка Бартона, щетина Тора, складка между бровями Роджерса, напряженные руки Брюса, одергивающие рукава рубашки, чтобы тут же закатать их обратно до локтя.  Старк улетел далеко вперед, от него бы она взяла умение выразительно закатывать глаза.

Все начинается слишком быстро, барон фон Штрукер хорошо подготовился. Гидра распахнула пасть, наполняя воздух смрадом, копотью и смертью. Их встречает армия, и Наташа усмехается: гуляем, парни.

Парни гуляют, в наушниках сквозь треск слышны возбужденные голоса, лес наполняется криками, стрекотом автоматов, взрывами - лучшая музыка современности. Она успевает сменить пару обойм, продвигаясь вперед, краем глаза замечая, как Халк голыми руками разрывает солдат на части. Такое не покажут в вечерних новостях - анатомический театр имени доктора Беннера. Обратная сторона монеты - неуправляемые супергерои, сейчас они сражаются за вас, но стоит задуматься - и разум ухает в пропасть, рождая чудовищ.

Гидра оказывается слабой - она падает под колеса джипа, захлебываясь грязью, зачерпывая полные ладони земли, она хрустит переломанными костями, огрызается плевками выстрелов, бесполезными и беспомощными. Она умирает, в агонии бросая на амбразуру тела наемников, которых все меньше - у нее идет горлом кровь, судорожно выплескиваясь из гортани.

Подвалы крепости, как наглядная экскурсия в средневековье: клетки, пыточные инструменты. Тут же на контрасте современные лаборатории, техника, оборудование. Барон неплохо устроился. Сквозь треск и скрежет в рации пробивается голос Клинта, слов не разобрать, но ей передается волнение. Они победили? Все чисто? Нет?

- Есть, - Старк указывает на посох. Цель достигнута - это то, за чем они пришли, и даже звук вертушки не расстраивает - куда денется барон, Земля круглая, не найдет угла, чтобы спрятаться. От стены отделяется тень, легкая и невесомая, будто призрак - Наташа успевает за долю секунды, прикрывая, закрывая собой, вставая между, делая шаг в темноту.

Коридоры длинные и узкие, освещение по-больничному мертвое, стерильное, дробный скрипучий ритм - три два три - сердце уходит в аритмию, болезненно сжимается, застревает полым комком меж ребер - три два три - по экрану ползет зеленый червячок, дергаясь из последних сил.

Вощеный паркет, каблук директрисы задает движение - три два три - поворот, наклон, исходная позиция. Наташа - вкрадчивый шепот, губы подернуты лихорадочным налетом, искусаны в кровь - эхо подхватывает - наташа наташа наташа - бьется о стены, пружинит, отскакивая. На та ша - три два три - на та ша - у эха забавный акцент, оно пытается смягчить твердые согласные - так нежнее, так больнее - закутывает в кокон, пеленает, укладывает на лопатки, руки по швам, ремнями по тонкой коже - три два три, три два три. Квинта, кварта, терция - ритм подчиняет, вводит в транс - на та ша.

Она упирается ладонями в колени, выдыхая - зажать руками уши, упасть, свернуться в позе эмбриона - в небе летят истребители, отправляя вниз подарки со смертью - слишком ярко, слишком близко, слишком слишком

Встать, покачнувшись - каждый шаг через черное, через красное, свернувшееся, запекшееся, венозное, артериальное - идти, вслепую перебирая ладонями по стене. Три два три - девочки вскидывают тонкие хрустальные пальцы, у каждой в руке пистолет.

всё вокруг лишь грубая фальшь и ретушь, картон и пластик, плохой муляж;
мир под ней разлезается словно ветошь, шуршит и сыплется, как гуашь.
\"нет, легко ты меня не сдашь.\

Коридоры кружат, превращаются в лабиринты - если выбраться наружу, можно увидеть сны - они входят в нее серебряными пулями, осиновым колом, святой водой. Руки подхватывают - холодные пальцы хлопают по щекам - очнись на та ша.

Глаза распахиваются навстречу: хлесткая пощечина директрисы - вот твой выстрел, уходящий в молоко, теперь ты мишень, и палец медленно нажимает на спусковой крючок. Три два три - щепку закрутило в водовороте, ледяная вода затягивает все глубже, смыкается над головой, превращаясь в холщовый мешок - стреляй! стреляй! стреляй! - глаза заливает красным.

три два три
три два три

[nick]Natasha Romanoff[/nick][status]widow[/status][icon]https://i.imgur.com/97wvRNn.gif[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Наташа Романофф[/char][lz] только помни о том, что твой взгляд словно выстрел[/lz]

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-03 09:26:35)

+2

4

- наташа? наташа! - первым порывом вперед, не подсечкой под ноги, а успеть перехватить до падения на раскрашенные масляной краской доски (цвет тошнотворный, охряно-коричневый, цвет гнойной раны, осени, кирпичной крошки), вторым отстраниться, чтобы не выдать, чтобы оставить вокруг воздуха, чтобы она, задыхающаяся, его глотнула жадно и крупно. по рукам передается вата, смоченная резким нашатырем (такую прятали за широкую лямку майки, чтобы, когда от нагрузок теряешь сознание, не уходить в черное ничего, а остаться в спортивном зале, на продавленном мате, или в балетном классе, за станком, перед десятком зеркал и вечных глаз, у которых нет лиц вокруг, только надутые воспаленные яблоки), играют друг с другом в гляделки, любопытное что случилось и девичье-злое ой что будет. - романова! - голос взвивается вверх, его подстегивает страх так же, как гранд-плие - щелчки метронома, елене страшно.

только что наташа ходила мимо шеренг, поправляла постановки руки и давала советы точных выстрелов в бумажную мишень, отвлекала красным всполохом волос (она все еще помнила вытравленный желтовато-белый и сухой синий на наташиной голове), а потом рухнула на колени. остальные только положили оружие. свет плохой, их глаза кажутся пустыми, будто проткнутые ножом на розовом пластике, но сегодня после отбоя будет много разговоров. потом все замолчат, строго отдернутые старшей, и под щелканье лампы, убивающей любопытных насекомых, каждая будет думать о шраме от выстрела на животе наташи романовой, о том, что никогда не будут такими, и что забравшись на вершину, никогда не упадут так же, как и она сегодня, будто ослепленная красным светом.

елена смутно и неверно вспоминает слова молитв, которые они читали в огайо, они всегда были о благодарности. спасибо, Господи, за пулю, которая прошла насквозь и не попала в позвоночник. спасибо генералам за то, что там, наверху, в золотой москве, они решили, что сломанный агент все еще может послужить своей стране, обучая тех, кто еще цел. могли принять другое решение, и пришлось бы выстраивать сейчас хрупкий замок из лжи, представлять: наташа живет далеко-далеко и счастливо, она преподает в школе, и у нее двое, нет, трое детей и огромная смешная собака, а не лежит в цинковом гробу в безымянной могиле, равнодушно обозначенной набором цифр и букв, из которых не составишь имени натальи романовой.

- пойдем, вставай, вот так. - лена шепчет тихо, чтобы другие не услышали. оглядывается через плечо так быстро, словно кидает щепотку соли, от сглаза, от нечистого, от злости. они все - злые девочки, и она такой была, хороводы водят-кружат, босыми ногами по земле мягкой гнилостной топчут, грязь в общую спальню несут, на панцирные кровати, застеленные застиранными простынями с разводами синих печатей нечетких, тащат. дождь долго идет, много, дерево совсем от сырости расслоилось, в крышах прорехи, капли просачиваются и стучат — тук, тук, тук, тихо так, мирно, — приходится тазы подставлять большие, жестяные, и ведра, и пустые стеклянные банки и большие кружки из столовой. вымотанные тренировками, занятиями и отсутствием свободы (ни на речку пойти, ни в лес, ни воздухом подышать, ни пробежаться по расквасившейся земле, из которой песчаник и глина вылезла), по загонам общих спален распределенные, вечерами сами себе предоставленные и недобрым, темным развлечениям, избирают объектом для злых шуток самых слабых,

слабым в красной комнате не место.

они выходят в темный коридор, идут мимо вечно задумчивых, почти мечтательных людей на вдохновляющих плакатах, призывающие к труду, любви, миру. недостатки во вдовах искореняются, вылечиваются, исправляются, вырезаются хирургически, в крайних случаях воспитанницу красной комнаты отправляют с позором домой (так гласит официальная версия, легко представить заплаканных девочек, возвращающихся в коммунальные квартиры или детские дома с позором, потому что не смогли послужить своей родине), чтобы на ее место прибыла другая, способнее и злее. в красной комнате никогда не прекращается негласное соревнование, на втором этаже между классных комнат висит доска почета с, под серую копирку, серьезными лицами, убранными в косы волосами, одинаковыми взглядами. когда-то там была наташа. лены не было никогда.

- идем в медблок. что болит? - лена младшая, младшим положено плакать и слезы размазывать по щекам, но она, насильно повзрослевшая, долго отрезанная, как ломоть, сейчас старается говорит ровно. директриса узнает о том, что случилось, уже побежали по этажам наперегонки, чтобы рассказать, ябеды-корябеды. хуже всего будет, если наташу заберут, увезут в москву, а там потом подавай официальных запросов, спрашивай, умоляй, никто про романову не слышал и не знал, не было такой, в списках не значилась. белова неосознанно крепче вцепляется сестре в плечо в черной гимнастерке, не думая даже, что может сделать ей больно.

- наташ, что болит? - они останавливаются в красном квадрате света из окон, закат сегодня кровавый, завтра будет холодно. на фоне близкого раскаленного солнца мертвые березы будто тушью нарисованы. лене так страшно, что она злится начинает (когда маленькая была - заплакала бы, боже, ей было всего четыре!), - ну что ты молчишь? ну что с тобой такое?

[icon]https://i.imgur.com/8F7Q13X.gif[/icon][lz]стой, стой, эй, стой, будь мне сестрой.[/lz]

+2

5

В красных комнатах нет детей.
Шестилетних милых девчушек, смеющихся на каждый лукавый взгляд, с карамельными локонами, спутанными со сна, с пухленькими пальчиками в пластмассовых ярких кольцах. Десятилетних тонких и вытянувшихся девочек, с острыми коленками и длинными пальцами, звенящих на ветру зажатым баре в си-бемоле, встающих на мыски, чтобы дотянуться с поцелуем и тут же оттолкнуть, засмеяться, закружить. Тринадцатилетних подростков, угловатых и нервных, с цветными волосами и хмурым взглядом из-под бровей, закутанных в черные оверсайз балахоны, словно в непроницаемую броню, с грубым ломающимся голосом и обкусанными до мяса ногтями.

В красных комнатах нет детей. Искусственного сообщества закрытых школ с единой униформой, выдающей педофилические наклонности педсостава, дружбы за школьной партой, списанных домашних заданий, одноклассниц, разбивающихся на группы, объединяющихся вокруг лидера (нравится быть самой популярной девчонкой школы? уже решила с кем пойдешь на выпускной бал?), чтобы травить остальных, тех, кто не дотягивает, кто отличается, не вписывается в заданные рамки.

Красная комната подчиняет, подавляет, изолирует. Работай усердно, и будешь вознаграждена. Не сближайся ни с кем, не доверяй, не привязывайся - пустые застеленные кровати в общей комнате как накрытые погребальным покрывалом гробы, безымянные братские (сестринские!) могилы. Заставляй себя забывать имена и лица, перед сном вместо молитвы читай устав. Будь лучшей - твой портрет будет смотреть на остальных без тени превосходства, не вызывая зависти или  восхищения.

В красных комнатах нет детей. И никогда не было. Думать по-другому - предательство и американская пропаганда. Ты все еще помнишь Огайо, детка? Украденное у системы детство, ложь, иллюзия, красный всполох на серых стенах.

Колеса велосипеда шуршат по гравию, когда она проезжает мимо играющих американских детей, ловит их улыбки и приветы (hello nat), нанизывает как яркие деревянные бусины на вощеную нитку. Слишком много солнца - оно лезет с поцелуями, расцвечивает щеки веснушками, скачет солнечными зайчиками, путается в волосах Лены, дразнится из-за резных кружевных листьев огромных деревьев возле дома.

Разбитые коленки, криво наклеенный пластырь, макароны с сыром, домашнее задание по английскому и математике. Мама умеет обнимать, а отец поет песни, чуть фальшивя, зато громко. Лена не помнит о боли через минуту, мир открыт как приключенческая книга на середине: хроники нарнии, властелин колец - добро всегда в победителях.
Больше всего на свете она хочет остаться здесь.

- And your actress buddy, is she a spy too? Do they start that young?
- I did.

Наташа опирается на стену, открывая глаза, смаргивая алый морок, фокусируется на ощущениях. Мир перестает кружиться, обретает четкость и рельеф с острым запахом нашатыря. Она смотрит на Елену, хмурится, мысленно убирает из ее глаз тревогу и волнение, разглаживает напряженную складку между бровями, отпускает руки, отрезая странную и неуместную здесь заботу. Стирает эмоции, оставляя соединенные в строгую линию губы, сухие глаза, бледные щеки, не раскрашенные взволнованным румянцем, равнодушный тихий голос. Выхолощенное схематичное изображение вместо живого человека, словно рисунок шизофреника - палка-палка-огуречик.

- Ты выросла.

В красных комнатах детей нет - перешагнул порог, значит стер себя под чистую, соскоблил наждачной бумагой, вывел абразивными средствами для очистки совести и памяти.  Выдернул из бессознательного тела вместе с детородными органами, выбросил в мусорный бак. Целесообразность.

Единственная доступная память - уродливые шрамы на светлой коже, келоидные рубцы, наспех наложенные швы, там, где не справляется пластика. Наташа прослеживает взгляд сестры, острый как скальпель хирурга, задирает гимнастерку, касается темного кривого следа (мама мама вытащи из меня пули), он жжется и горит. Дыхание перехватывает, сжимает грудную клетку, едкая боль отдает в руку. Сердечный приступ? В двадцать пять лет?

Что там случилось в тренировочном зале? Голова все еще пульсирует тяжелой болью, в горле застрял комок красного смеха, Наташа сплевывает сгусток крови на плохо выкрашенные доски, растирает носком ботинка.

Наказание ждет обеих - за самовольный уход с тренировки, за слабость, проявленную в ходе занятий. За нелепую ненужную непрошеную излишнюю заботу о ближнем. В красных комнатах детей нет, и близких нет, и заботиться не о ком. Из Елены эту дурь не выдолбить никакими наказаниями, так и осталась в Огайо, вниз головой, светлячки в тени деревьев, семейные фотографии в цветастом альбоме.

- Почему ты ушла с тренировки, Белова? - Наташа наконец выпрямляется, яркая алая злость ворочается разбуженным зверьем - Кто дал разрешение?

Дверь медблока манит приглашающим жестом маньяков из американских фильмов ужасов: заходи, мы тебя обязательно вылечим, нарежем кровавыми ломтями, как спелый арбуз, что трескается и распадается, обнажая сладкую мякоть. У тебя внутри так же красно, так же сладко и налито соком.

Наташа дергается и хватает Елену за руку.

- Идем, возвращаемся в зал, сейчас будет показательная порка, уже небось донесли, - сжимает слишком сильно до боли, до синяков, тянет на себя, шипит прямо в ухо. - О чем ты только думаешь, Лена? Тебе не шесть лет...

[status]widow[/status][icon]https://i.imgur.com/97wvRNn.gif[/icon][lz]только помни о том, что твой взгляд словно выстрел[/lz]

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-25 18:12:09)

+2

6

soundtrack

- о. - коротко выдыхает лена, смешно округляя полные губы. короткий звук, полный обиженной детской насмешки. сама сбрасывает руки, которые надежно поддерживали наташу, не давая ей упасть. отводит взгляд в сторону, куда-то в угол, где пауки плетут паутины прямо на камерах слежения. строит гримасу, передразнивая сестринскую неблагодарную серьезность. - я смотрю, тебе стало лучше.

сарказм - единственная защита. им наскоро прячешь обиду, не даешь себя ранить, никому не даешь к себе приблизиться. сначала она доверяла тем, кто разделил с ней казарму спальни, неподъемные нагрузки и детские слезы в казенную наволочку, протягивала открытые руки, делилась своими секретами. потом стала умнее, когда несколько раз оказывалась наказана. когда потрошили ее тайник под половицей, куда удалось натаскать сокровищ и даже маленькую фотографию, которую наташа вложила ей в руку на прощание, как образок, и шоколадку, которую дал ей генерал за то, что она такая красавица (это слово все было в слюне, звучало тошнотворно, как запах капусты, чистящих средств или нашатыря). когда заставили ее несколько часов выполнять упражнения на брусьях снова и снова, отбивая себя при падениях, как мясо - молотком, не по-советски молиться, чтобы не разбиться в парализованную гимнастку леночку мухину, больше никому не доверяла, красная комната дает уроки, которые учишь старательно.

своего им ничего нельзя, не положено. одинаковые вещи, зубные щетки, натирающие то пятки, то мизинцы "парусинки". даже воспоминания, и те старательно замещаются химически и пустыми-пустыми днями, каждый похож на другой, как марш, и все они шагают нога в ногу по коридорам, лестницам и спортивным залам, одинаковые пустые глаза, одинаковое плетение кос, один паук не отличим от другого, их выделяет только оторванная лапа, только шрам, который легко не заметить на наташином теле, но который ставит длинный продольный росчерк на ее личном деле, после которого только длинная череда таких же дней. никто никогда не покинет красную комнату. зарубцевавшаяся ткань никогда не станет чистой кожей - девочки, которых уводят в черный зев раскрытой двери, где они сейчас?

- а ты, наверное, самая умная!.. - невпопад выпаливает лена, когда они идут обратно в тир. белова трет место, сжатое сильными наташиными пальцами, в красной комнате учишься переживать боль, облегчать ее, но больнее от того, что она хотела как лучше, а романова злится. для младших старшие сестры боги. можно загонять по кругам до беспамятства, забить до полусмерти на ринге, закрыть в карцере (голые стены, вода и хлеб, строгая изоляция), попробовать вырезать, как опухоль, аденоиды или внутренние органы, но это ничего не изменит. лена гордилась ею, любовалась всегда тихонько, чтобы не заметили, краешком глаза, раньше за тем, как романову награждали, выставляли вперед примером, а теперь за тем, как стала она одной из злобных, похожих на застиранные простыни, женщин, но не одной из них. наташа все равно самая красивая, когда улыбается особенно, или даже сейчас, когда злится, но только потому, что хочет ее защитить. для младших старшие сестры - боги,

только их учат по советским агиткам, именами мучеников войны, красная комната застыла в янтаре сталинской эпохи, повсюду черные звезды, которые вбивают в плечи вместо погон, мемориальные стелы и те же скрипучие панцирные кровати, как в пионерских лагерях.

разве не здорово иногда помечтать о другом? о макаронах с сыром? о глупых мультиках? о пасхе, рождестве и дне благодарения в один день? она до сих пор верила, что они были настоящие, и там, под обертками, розовый свитер, плюшевый зверек или целый пакет шоколадных конфет.

в зале никого нет, рассыпались по углам черные фигурки, разбежались, как пауки. вместо бумажных мишеней, прошитых насквозь прицельными попаданиями, тела с черными мешками на голове, посаженные на крюки, отчего на ум приходит ассоциация с мясным прилавком на рынке и тем странным, ни с чем не спутать, запахом заветренного, зацветшего зеленью сырого мяса. лена, готовая продолжать пререкаться, осекается на полуслове, медленно, как во сне, идет по линии огня до одного из тел, с которого сдергивает черную ткань так быстро, как распаковала один из подарков под ненастоящей елью в ненастоящий праздник, а там вместо плюшевого мишки - разбитое в кровь лицо оксаны, выступает вперед остро разбитая скуловая кость, и так радостно капает вязкое и красное беловой под ноги, как весенняя капель по крышам, кап-кап-кап. лена думает: лицо оксаны похоже на белого, раздавленного подошвой военного ботинка, паука.

открываются двери, которые всегда были закрыты, те самые, которые открывались только тогда, когда требовалось кого-то конвоировать из красной комнаты, не дав собрать вещей или попрощаться, и среди темных фигур выступает вперед шостаков. лена хочет назвать его по имени, но один его взгляд ее останавливает. можно считать себя хитрее всех, можно знать слепые пятна камер, и все-таки найти тех, кто готов сохранить твои секреты в обмен на свои (оксана вдыхает воздух с хрипом, у нее во рту собирается розовая пена), можно выкрасть обратно фотографию и перекладывать ее из гимнастерки в гимнастерку, и пытаться что-то сделать между командами "марш" и "фас".

наташа права: лене больше не шесть.

лене никогда не исполнится двадцать пять.

ее подхватывают, выламывают руки до злого вскрика. оксана качается на крюке, как елочная игрушка. у нее темные глаза, она очень талантливая, в другом мире она смогла бы стать ученым, она бы получила нобелевскую премию. лене хочется потратить последнее время на то, чтобы сказать, что они пытались! они правда пытались! но у них не получилось, но ведь ничего страшного - кто-то узнает об этом когда-нибудь, кого-то вдохновит это на подвиг, и красная комната перестанет существовать, обязательно перестанет. оксана улыбается: она знает.

белова выпрямляет спину, заставляет голос звучать ровно:

- передайте генералу дрейкову, наташа ничего не знала. - она смотрит прямо в светлый затылок леши шостакова, мысленно просит его: сделай что-нибудь. подключи свои связи. спаси ее. - она была не в курсе. - удар прикладом пистолета в лицо, от которого в глазах сначала фейерверки ко дню победы, а потом мутно. беловой подразниться бы сейчас, разве это удар? даже не больно, вот попробуй пережить время, когда после операции по удалению яичников отходит наркоз, но она пользуется моментом, чтобы сделать, как научили, уйти из хватки, рывком вперед, к наташе, чтобы обнять ее за шею, чтобы горячо-горячо прошептать:

- ты только помни меня, хорошо? - только ей, как в спальне в огайо, которую они делили на двоих, спрятаться под одеялом, говорить так, чтобы никто не слышал. перед тем, как потащат ее туда, где ничего, где чернота, откуда не возвращаются никогда, куда уходят те, кто должен был (ведь правда? правда?) просто вернуться домой. - пожалуйста, не забывай меня!

[icon]https://i.imgur.com/8F7Q13X.gif[/icon][lz]стой, стой, эй, стой, будь мне сестрой.[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2021-09-09 19:02:09)

+2

7

[status]widow[/status][icon]https://i.imgur.com/97wvRNn.gif[/icon][lz]только помни о том, что твой взгляд словно выстрел[/lz]

солнце у горизонта
напоминает поперечный надрез пульсирующей вены
миллионы лет каждое утро
мир пытается убить
себя

Так часто бывает во сне - пролетаешь расстояния за секунды, не замечаешь узких холодных коридоров, развешанных по стенам портретов вождей и инструкций по безопасности, скрипящих ступеней, красного закатного солнца в годами немытых окнах. Просто ныряешь, как в ледяную воду, в упрямую страшную тишину - ни звука, ни отзвука, ни эха - открываешь рот выброшенной на берег полумертвой рыбешкой с круглыми глазами, хватаешь воздух, силишься закричать, но все тонет в прозрачном алом тумане, не достигая дна.

Идущая рядом Елена тиха, как призрак, как тень, сливается с выкрашенными в серый стенами - Наташе хочется задержать ее за руку, остановиться перед закрытой дверью, развернуть к себе, укрыть, спрятать. Старшие сестры для младших - защита, встанут, закроют собой, как щитом

Она старается не вспоминать Огайо - день за днем, отрабатывая изнурительные тренировки в зале, в тире, в марафонах по пересеченной местности. Падая на жесткие маты, принимая удары, стреляя в безликий мешок на чьей-то голове. Получая приказы, данные о цели, выполняя порученные миссии. Валяясь в больничных палатах под тонким одеялом, которое не спасает от сквозняка, следя за попискивающим монитором и такой медленной капельницей, что лечение становится похожим на китайскую пытку - она старается не вспоминать Огайо.

Она вычеркивает из памяти двухколесный велосипед и семейные ужины, мамино увлечение скрапбукингом и папину гитару, двухэтажный дом в пригороде, бутылки свежего молока на крыльце, школьный автобус.

Она не вспоминает мать - лишь Мелину Востокову, старшего научного сотрудника закрытого НИИ, что курирует генерал Дрейков. Капельница слишком медленная, медсестра вводит в катетер что-то из шприца, и Наташа засыпает.

Так часто бывает во сне - становишься тонкой и полой, марионеткой, висящей на сухих нитках, а кто-то тянет за вагу и открывает дверь. Елена входит первой, и сразу понимает все, а Наташа медлит и застывает почти на пороге. Свет люминисцентных ламп бьет в глаза, она подносит руку к лицу, заслоняясь, заставляя себя смотреть, стараясь не дрогнуть ни единым мускулом.

Лена кричит, пока ее скручивают и бьют. Пока Наташа стоит и смотрит. Малолетние идиотки, подстрекательницы, подпольщицы. Контра.

Она не вспоминает отца - лишь Алексея Шостакова, Красного стража, агента российской разведки, советского супер-солдата, патриота Родины, героя. Он держит ее за плечи, не давая вырваться из крепких рук, в шею входит тонкая игла. Наташа засыпает.

Огайо рассыпается цветным витражным стеклом, оседает разноцветной пылью на взлетном поле. “Не подходите! Отпустите ее! Я буду стрелять! Не трогайте ее! Я буду стрелять!”

Лена обвивает ее за шею, шепчет окровавленными губами прямо на ухо, срывается на подступающую болевую истерику, слова идут пулеметным речитативом. Наташа рефлекторно пытается закрыть ее собой - инстинкт старшей сестры, научила себя забывать всех, но это из тебя не вытравить, не выдернуть, не вырезать, не выжечь - но Лену оттаскивают, кидают на пол, солдатский сапог бьет точно под ребра, вырывая из Лены не крик, а хрип.

Уйти перекатом в сторону, выдернуть из-за пояса стоящего ближе всех солдата автомат, нейтрализовать Шостакова, отстреливаться, пока хватит патронов, прикрываясь телами. Не дать им сделать из еще одной показательную казнь, страшный урок, суровое напоминание потомкам на будущее. Устав пишется кровью, списки смертников пишутся кровью, приказы о ликвидации подписываются кровавыми резолюциями. Стены помнят расстрелянных по красным разводам и железистому запаху. Завтра тир будет закрыт на генеральную уборку, и десяток молчаливых уборщиков в серых робах станут оттирать пол и стены хлоркой, проедающей руки до мяса так, что не спасают резиновые перчатки.

Наташа стоит, старательно запоминая всех. Алексей Шостаков - полковник российской армии, честь и совесть, красный символ страны. Дмитрий Ушаков - старший лейтенант, правая рука, снайпер, мастер работы под прикрытием. Игорь Бекетов - майор, этот ударом ноги выносит стальное перекрытие… Безымянные солдаты, что добивают уже молчащую Елену - деловито и методично, выискивая на ее теле места, по которым еще не прошелся солдатский ботинок.

Наташа заучивает лица, мимику, жесты, поворот головы, наклон корпуса, замах, силу удара. Я запомню, сестра, я никогда не забуду.

Старшие сестры для младших - боги. Не смогла защитить, уберечь, сохранить - отомсти. Это блюдо, что подают холодным, славно сдобренным чужой кровью, чужой болью, чужой смертью - запах плесени и разложения под стеклянной крышкой. Запоминай их всех, повторяй имена перед сном, будто отчитываешь усопших - не смогла быть защитником, стань мстителем, убей их всех.

Старый репродуктор под потолком оживает, словно сейчас заиграет гимн, все встанут по стойке смирно, лишь Елена останется лежать на полу, еще дергаясь, еще тяжело дыша.

- У нас тут мутанты, - помехи трещат, ломая голос, Наташа вздрагивает. - Брат и сестра...

Темное красное липкое заполняет комнату, наползает со всех сторон, заливая стены, пол, потолок, поглощая лица людей, оставляя размазанное кровавое месиво.

- Сокровища Штрукера, - шипит приемник, настроенный на неизвестную волну.

Наташа делает шаг, но пустота не держит ее, лишь успеть выхватить пистолет и выстрелить в того, кто оказался рядом: Шостаков? Бекетов? Ушаков? кто ты???

Так часто бывает во сне - тебя убивают и ты вскакиваешь с криком, отрываясь от влажной подушки, выхватываешь пистолет и выпускаешь в потолок почти всю обойму, заглушая грохотом выстрелов стук бешено колотящегося сердца. Восстанавливаешь дыхание, просыпаясь окончательно, вылезаешь из кровати босыми ногами на ледяной пол, пробираешься к ванной комнате, чтобы увидеть в зеркале растрепанное страшное существо и умыть лицо, смывая остатки сонного морока.

Наташа разворачивается, и пуля Алексея входит точно ей в грудь, заставляя подавиться вдохом, вскинуть на рефлексе ладони, зажимая рану, пока он продолжает стрелять в упор.

В Красной комнате ты просто умираешь. Наташа не просыпается. Мир погружается в алое.

мне не страшно, мне не стыдно, мне не больно:
мне не видно
огня…

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-28 09:59:01)

+1

8

soundtrack

это детские оправдания: я не знала, я не хотела, ими только кормить добрую марию и ее мягкую душу, потому что джанго чуть построже, смотрит насуплено, но никогда по советам не берет в руки нагайку, чтобы наказать, они прощают им все, жалеют, ведь дети, бедные сироты, не ведают, что творят, бог с ними - бог, которого все вспоминал джанго, бог, которого все добрым словом поминала в молитвах мария, где был он, когда они горели заживо, когда в воздухе стоял жирный запах растопленного сала и паленых волос? фон штрукер с его снисходительными прозвищами, с его рычащим жестким, как стек, немецким, с его ладонью у нее под истонченной больничной пижамой, полупрозрачной, через которую видно молочно-белую кожу и хрупкие контуры выступивших костей, хотел стать ей новым богом - вставай на колени, молись, медленно проводи языком по голенищу военного сапога. тони старк, американское дитя, всесильный, способный любой рот заткнуть пачкой зеленых денег, одной своей грязной подписью приговаривающий тысячи к смерти, это бог? пытается искупить свои грехи, спасая мир, и теперь умирают миллионы.

когда ванда начинает задыхаться, когда ванде хочется плакать и повторять молитвенное "я не хотела", красные огни стекаются к ней, собираются у нее под пальцами, впитываются в глазные яблоки, текут по ее венам - их не удержать жесткими вязками, закрытыми больничными отсеками, изоляцией из металлических листов, они не дают ей плачуще сказать "я не знала", красный свет слепит, вызывает панику, именно поэтому он - цвет опасности, цвет животного ужаса, цвет крови, и максимофф умывается им, набирает его полные ладони, которые отпустили запястья незнакомой женщины, бросившейся высокой ценой спасать старка. красные огни знают правду:

о, она хотела. ее вел мощный бессознательный импульс, она не знала, что будет (фон штрукер только притворяется богом, он только человек, ничего не знающий, ничего не видящий, красные огни не откроют ему истины, не позволяет заглянуть за изнанку привычного мира, и там, на изнанке, все сочится сукровицей, это гнилое нутро, беспорядочный чистый хаос), ведь никто не учил ее - эти способности ей просто дали, как в центре нови града американцы раздают гуманитарные наборы с белозубой щедростью; она просто хотела причинить боль, разорвать кого-то - энтони старка, который стал причиной, уродливым комичным чудовищем, набитым изнутри ракетами старк индастрис, как детскими петардами, - изнутри, чтобы и он узнал, каково это, каждую ночь просыпаться от кошмарных снов, и не видеть другие.

у этой женщины (наташа? наташа! звенит почти детским голосом за спиной) свои кошмары.

она слышит: подчиняйся, она слышит: я - твой новый бог, она слышит: служи, кому? россии? гидре? кому из них это говорят, чье эхо сейчас идет рябью по воде? aufstehen! останутся самые стойкие. zieh dich aus.

ванда открывает глаза. под пальцами слепо ощущается сухая листва, это тянет за собой другое воспоминание: они с пьетро всегда любили осень, а табор часто останавливается рядом с темными ничьими лесами, куда можно было уходить собирать терпко пахнущие грибы или красящие ладони ягоды, пропадать часами, пьетро брал сухой лист, крошил его сестре на волосы, а потом сам убирал, мог через несколько часов коснуться ее щеки, скользнуть пальцами по линии скулы, запустить ладонь в тяжелые темные пряди и с улыбкой сказать, что это просто лист. они собирали их для марии в детстве, поярче, те, которые отличались от других, разных цветов, с пятнами, изъеденные насекомыми до полупрозрачности, остались одни жесткие волокна мембран. времена, которых больше нет и которые никогда не вернутся вернутся вернутся вернутся

как наташа никогда не должна была вернуться в красную комнату.

максимофф медленно поднимается с колен, за ее спиной стоит уродливая громада советского здания (такое же уродливое наследие осталось в нови гради там, где старое правительство сносило ажурные дома и возводило угрюмые дома-блоки), на грязных окнах отпечатки детских ладоней. она сжимает в руках охапку листьев, которые медленно опадают обратно, и не сразу понимает - это не старая листва, свидетельство того, что время меняется, лето сменяется осенью и мертвой зимой. они вырезаны по форме - дубовые, ивовые, кленовые, - из старых фотографий, черно-белых и зернистых, на них счастливые семьи, девичьи личики, много воздушных бантов, улыбок с недостающими зубами, новогодних елок, одинаковых улиц одинаковых городов (в заковии много таких, советы успели изуродовать ту часть европы, которая им принадлежала), а вот они же, те же дети, те же девочки, выросшие из платьев и лошадок в парке, но только старательно изображающие распутство, приоткрытые рты, разведенные колени, голые тела, а потом они же, но только мертвые, пулевые ранения, ножевые раны, как родимые пятна, распахнутые глаза, в которых нет жизни, которые смотрят мутной пленкой...

ванда разжимает пальцы, и этот листопад падает ей под ноги туда. она идет по чужому отнятому детству, по памяти, по жизни, прося прощения, извинясь, она не хотела

НЕТ ТЫ ХОТЕЛА она хотела этого так сильно, что, захлебываясь собственной злобой, не успела остановиться. красные огни знают всю правду, которую можно скрывать от барона или от брата (несмотря на их клятвы, их столько много этих клятв, которые требует от нее пьетро, как капризный ребенок, они все включают слово "навсегда"), но нельзя скрыть от них. ТЕБЕ БЫЛО ВСЕ РАВНО ТЫ ЗНАЛА, что даже если твоя новая сила растащит энтони старка на куски, разорвет на атомы, что запустит в небо праздничный фейерверк от старк индастрис, ты не остановишься.

ванда идет по казенным коридорам, они абсолютно пусты - такими пугали их с пьетро, когда погибли джанго и мария, распределители с хлоркой и холодной плиткой, детские приюты, где калечат, приемные семьи, которые их разлучат. решетки на окнах, чтобы не сбежали. тычки и кулаки, чтобы не открывала рот, пособие от государства на водку. все вокруг теряет краску, блекнет, умирает; даже красный закат в квадратных окнах стекает и становится красными огнями, которые мелькают на стенах и дверях, как сигнальная полоса, которые прокладывают ей путь.

заупокойный голос прорывается по общей системе объявлений (в нови граде постоянно зачитывали сообщения о комендантских часах, оставайтесь дома, не выходите), указывает на нее. сокровища фон штрукера. mein Wunderding, говорит барон, и ванда чувствует его пальцы на своем языке, его кожа на вкус как горькие таблетки, и от этой мысли она содрогается, и за ней содрогается все здание, как от мышечной боли, как от судороги.

красные огни возвращают их обратно - они забираются ванде под веки и там немилосердно жгут, заставляя ее кричать. под ногами снова твердые плиты новиградского замка, а не скрипучий советский паркет. кажется, где-то вдалеке звучит голос старка, такой, какой ванда уже слышала в его телевизионных выступлениях. она не может открыть глаза, кажется, из них течет что-то вязкое, что-то красное, она кричит:

- пьетро! - на разрыв голосовых связок, чтобы брат услышал, ведь это он говорил про навсегда, только он этого хотел. - пьетро!

красные огни мелькают говорят ты сама бог ты новый бог тебе не нужен другой но для того чтобы это понять тебе нужно только немного потерпеть ведь ты прочнее мрамора не пройдя посвящение — ты не найдешь себя в этом мире

[nick]Wanda Maximoff[/nick][status]догоревший закат[/status][char]ванда максимофф[/char][lz]разрастается метастазами. [/lz][icon]https://i.imgur.com/Mu9RiX3.gif[/icon]

+2

9

Ему кажется, что глубоко под кожей поселился рой ос, они жужжат, жалят, пытаются прогрызть себе путь наружу, никогда не останавливаются, никогда не спят, они заперты в нем словно в герметично запаянной коробке: злые осы с длинными острыми жалами. Он пытается от них сбежать, но вновь и вновь натыкается руками на холодный шершавый камень, он знает, что у него есть шанс, нужно просто двигаться быстрее, быстрее, быстрее…

Однажды летом осы поселились под самой крышей, слетались на запахи сладкого, бились в оконные стекла, пролезали в щели, путались в длинных волосах Ванды. Отец вызвал дератизаторов, и потом еще несколько дней в квартире воняло, а они находили осиные трупики, похожие на сушеные листья. Он специально залез на чердак, и оттуда выбрался по водосточной трубе, чтобы снять гнездо и принести Ванде, на вид оно оказалось смешным, будто сделанным из старого войлока. Или как фонари из разноцветных ниток, которые  делала на Рождество Мария, пропуская иголку с ниткой через бутылку клея и обматывая воздушный шар. Ванда смеялась, развешивая их, а Пьетро казалось, что они украшают зал осиными гнездами.

Теперь эти осы живут внутри него, он - полое войлочное гнездо для насекомых, если он остановится, они разорвут его. Быстрее, быстрее, быстрее…

Эра чудес, говорит Штрукер, стоя подальше от клеток, глядя на них, как на диковинных животных, экспонатов кунсткамеры, артистов цирка уродов. Нет ничего страшнее, чем чудо, в его голосе голубые отблески, не такие как небо, не такие как глаза Марии - мертвый холодный блеск камня в посохе. Так выглядят чудеса, если успеть их увидеть - быстрее, быстрее, быстрее…

Он упирается лбом в стену, за стеной - Ванда, она играет в свои любимые игрушки, собирает конструктор, строит башенку из мягких пушистых кубиков, наверху всегда красный купол, красная звезда, красное солнце - скалится, жжется осиным роем. Кубики взрываются с характерным хлопком, как будто давишь в пальцах насекомое, окрашивают пальцы Ванды красным.

ванда… ванда… тебе больно? тебе страшно? ванда…

Мир сузился до пространства в два квадратных метра, и этого слишком мало, чтобы развить достаточную скорость, обогнать, вырваться. Он расчесывает руки в кровь, осы жалят еще сильнее - быстрее, думает Пьетро, нужно быть быстрее этой боли, стены наступают со всех сторон.

Он расчесывает волосы Ванды, пока она смотрит свои любимые ситкомы, не может оторваться, хохочет, запрокинув голову, дергает его за руку, ну смотри же, смотри, тебе что не смешно. Ему тоже смешно, но он говорит, сиди спокойно, я не хочу оставить все твои волосы на расческе. Хотя с большим удовольствием он бы посмотрел ужастик, что-то про вампиров или древнее зло, с обязательной заунывной музыкой, замирающей в преддверии скрим-эффектов. Ванда не любит фильмы ужасов, она ныряет под кровать, укрывается с головой толстым пледом. Если есть в их доме безопасное место - оно под кроватью.

Когда взрывается первый снаряд, Ванда прячется под кроватью первой, он едва успевает за ней. Он боится дотянутся до пледа, лежащего в нескольких сантиметрах, боится шевельнуться или сдвинуться. Глаза намертво прикипели к смерти, вставшей на ребро, взявшей паузу. У смерти красивое имя, похожее на звезду, и красный наконечник, совсем как у детской пирамидки, она почти не страшная, если закрыть глаза, если держать Ванду за руку. Сквозь вату и муть в ушах Пьетро слышит, как она зовет его, повторяя его имя как заклинание.

Когда дверь камеры снова открывается, он делает лишь один шаг - все вокруг слишком медленное, сонное, словно мухи нализались забродившего меда и еле ползают. Нет ничего страшнее, чем чудо, говорит барон Штрукер, и Пьетро слышит в его голосе страх пополам с вожделением, барон смотрит на Ванду, гладит ее по руке, задерживается на тонком запястье, заводит прядь Ванде за ухо, достает расческу, разглаживает ее спутавшиеся волосы - Ванда безучастно играет с кубиками, они взрываются под ее руками, и барон уходит. В ее пальцах колкое алое электричество, искры иллюминации, гранатовые стрелы, вишневые лезвия.

Пьетро садится рядом, прижимает сестру к себе, стирает своими пальцами грязные прикосновения барона: ладони, запястья, висок, скула. На пальцах у Ванды дорогие кольца, рубины переливаются каплями крови или рождественскими леденцами, он представляет леденцы с солоноватым вкусом крови и усмехается, прижимает Ванду к себе, целует в висок.

- Хочешь, уйдем отсюда?

Он качает ее, как когда-то их, наверное, укачивала мать - он не помнит, но знает, что так и было: мама брала на руки теплый, запеленутый в байковое одеяло сверток и укачивала на руках, тихо напевая, прерывая песню, чтобы поцеловать в щеки, лоб, нос, закрытые веки. Он целует Ванду, мог бы попробовать спеть, да как на зло ни одной колыбельной не помнит, только глупое и бесполезное: все хорошо, ну же, все хорошо, я здесь, с тобой, все хорошо.

У него внутри разлившаяся ртуть, ядовитые капли, и нужно не дышать, чтобы не отравиться парами, нужно держаться от него подальше, чтобы оставаться в безопасности. От него и от Ванды. Барон играет в опасные игры, он думает, что может их контролировать, присвоить, подчинить. Тони Старк считает, что ему позволено принимать судьбоносные решения, управлять чужими жизнями, жертвовать сотнями, чтобы спасти тысячи, тысячами, чтобы спасти миллионы, убивая без счету.

Им больше никуда не деться от этих чудес, Пьетро сжимает руку сестры, шепчет ей прямо в бескровные бледные губы.

- Ванда, только скажи, мы можем уйти. Слышишь, никто не сможет нас удержать.

[icon]https://i.imgur.com/Ey19r6I.gif[/icon][nick]Pietro Maximoff[/nick][status]big brother[/status][fandom]marvel[/fandom][char]Пьетро Максимофф[/char][lz]ртуть, которую боишься вдохнуть, рассыпалась бисером[/lz]

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-10-11 21:21:45)

+1

10

soundtrack

эхом, голосом мертвой: ты не найдешь себя в этом мире, ванда пытается шептать сухими обезвоженными губами, но не издает ни звука: мне и так в нем нет места. накручиваются воспоминания об ярких вагончиках, цыганских платках, танцах у огня под бубен и романсы на круг гипнотического черно-белого колеса, уносится, переворачиваясь с ног на голову, как старая заставка комедийного ситкома, становится не больше бусинки-глаза ее любимой детской игрушки, джанго и мария, джанго и мария, кто они? разве не так звали героев того сериала про цыганский табор, который крутили во время для домохозяек, дневной час, когда все другие на работе, под выдуманные страсти мама на кухне нарезала морковь и перец для пряного паприкаша? мама всегда ругалась на них с пьетро, когда близнецы уходили в соседний двор, играть с друзьями, качаться на скрипучих качелях, на которых брат пытался сделать солнышко, идеальный круг, а вечером тревожно говорила отцу: олег, ведь там живут цыгане, не случилось бы чего, ванда слышит только кусочки их разговора, потому что слишком занята рассматриванием пышных юбок из пятидесятых, старомодных причесок и выглядящих как космические тарелки тостеров и холодильников с плавными хромированными линиями.

она лежит на животе на мягком ковре, пьетро пытается щекотать ей голые ступни, она смотрит "моя жена меня приворожила", где люди весело смеются, и она улыбается тоже, хотя не всегда понимает шуток. много лет спустя кто-то скажет ей, что большинство закадрового смеха записано почти полвека назад, а значит, это смех мертвецов, они смеются над тем, как элизабет монтгомери морщит кончик носа, как она много лет борется с колоректальным раком и умирает в шестьдесят два.

у ванды слишком живое воображение, ванда живет в нескольких мирах одновременно. когда они с пьетро злятся на, как им кажется, несправедливое наказание, они идут угрюмо бродить по двору там, где тесно сплелись клены, которые каждый год болеют и дряхлеют, и придумывают, как они отомстят, что ночью они сбегут с проезжающим мимо цирком, что в ближайшем парке, никем не замеченный, сядет космический корабль, и человек возьмет их с собой за приключениями, что они могут жить вдвоем без взрослых, спрятаться среди зверей, затеряться среди цыган, никто их не найдет никогда, никогда, никогда - ванда думает об этом, когда они два дня ждут, пока разберут завалы, пока собаки их найдут (собаки находят только трупы), а бомба старк индастрис подмигивает красным огоньком.

нет никаких других миров - она напоминает себе это звонкой пощечиной, резким звуковым сигналом, проснись, открой глаза, не беги из реальности. ванда отнимает руки от своего лица, несколько раз моргает, ладони абсолютно чистые, если не считать кристально-белых бинтов и катетера, и это были не красные огни, как ей казалось, а просто кольца, так преломлялся свет в рубинах, их принес барон в качестве поощрения, сказал, что каждое из них очень ценное, когда-то принадлежало какой-то женщине из его семьи (ванда не позволяет себе удивляться его щедрости, он будто читает ее мысли так же просто, как и медицинскую карту с описанием ее тела, говорит: они имеют определенную ценность, но ты - бесценна), и даже помог их надеть на ее теперь вечно подрагивающие, ноющие, выломанные артрозом пальцы.

кубики сами двигаются. лениво перекатываются с одной грани на другую, собираются в слова, в имя: Н А Т А Ш А - ванда смахивает его одним движением ладони, детские кубики встают на грани и на них замирают. она наклоняет голову на бок, любуется противоречащим физике равновесием, и даже пьетро не может ее разбудить, пьетро ее целует, будто они в сказке, а ванда поднимает на него глаза и думает, что сказала бы мама?..

в детстве их разделяли, разрезали ножом, рассаживали по углам, по закрытым комнатам, пьетро, пойди погуляй с мальчишками, ванда, в музыкальную школу пойдешь только ты, ну же, не цепляйтесь друг за друга, отпустите, все меньше становилось детей во дворах, умирали клены, под которыми они прятались, и их спиливали визжащей пилой, рубили им головы.

- куда? - спрашивает ванда у брата. куда мы пойдем? все разрушено, посмотри, вместо их старого дома одни руины, не осталось даже фотографий, вместо страны - кровоточащая рана на геополитической карте, бомба тони старта не сработала, но навсегда осталась в них, как кусок шрапнели, и мертвые люди смеются, а в новой серии сериала про цыган мария и джанго находят брошенных в поле новорожденных близнецов.

- куда мы пойдем?

она накрывает ладони пьетро своими, чуть сжимает, чувствуя, как двигается в вене иголка катетера. улыбается ему. кубики теряют свое равновесие, падают, и снова: н-а-т-а-ш-а. кто такая наташа? девочка из их двора, с которой они играли, яркие прядки, полные губы, огромные глаза, у нее под ногами вечно младшая сестра, которая мешается и лезет под качели, наташа уводит ее, плачущую, домой, и делится с ними русскими конфетами - она называет их "мишками" в бумажной упаковке, рассказывает про картину, она считают медведей, а потом приходят люди в зеленой форме, и уводят ее в черный проем подъезда.

что станет с мамой, когда она узнает, что они с пьетро спят вместе? все знают, что это нельзя, что это запрещено, мама же предупреждала, мама всегда права, это они никогда не слушаются, убегают вместе с незнакомцем с космического корабля, смотрят фильмы про зомби (ванда одним глазом, из-под пледа) ночью, их крадет цыганский табор с именами из сериала...

- слышишь? - внезапно говорит она, поднимая голову. теряет интерес к кубикам. встает с трудом, опираясь на руки брата, приближается к одной из стен камеры, сделанной из затемненного стекла, в ней она не видит даже своего отражения. ванда протягивает руку, чтобы коснуться, почувствовать вибрацию. - ты слышишь? - с надеждой спрашивает она пьетро, оглядывается на него, как делает сумасшедший, который хочет, чтобы другие тоже услышали голоса из его головы. - как будто... как будто поезд идет.

deák ferenc tér, произносит мужской голос из-за стекла.

[icon]https://i.imgur.com/Ktk5qKp.gif[/icon][nick]Wanda Maximoff[/nick][char]ванда максимофф[/char][status]witch sister[/status][lz]we walk through the ash[/lz]

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » призраки