POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » я выбираю альтернативу


я выбираю альтернативу

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://i.imgur.com/gXkr6bQ.png

... всему, что дают нам понять. тому, что нам хотят навязать. это неясный свет, ты скажешь — этого нет, и лишь иллюзия податливых стен.
baron zemo & john walker

[icon]https://i.imgur.com/BhKYe8b.gif[/icon]

Отредактировано Helmut Zemo (2021-07-20 16:22:58)

+4

2

гидра привыкала к новому порядку: пожирала дочиста иссушенные тсантсы со знакомыми чертами лиц (пирс, фон штрукер, уайтхолл, зола), возвращала отрубленных, потерянных агентов и активы, обращалась длинными колонками цифр, фамилий и кодов — с тошнотворной дотошностью требовалось знать, сколько зубов осталось в пастях, сколько глаз с вертикальными змеиными зрачками еще видят и могут наблюдать; слабые места, на которых кожистая мембрана истерлась до состояния марли и сквозь прорехи виднелось уязвимое мясо, уродливые, изгибающиеся детской игрушкой на гибких не державшихся шеях головы с пороками развития, с не сформировавшейся верой и мягкой гидроцефальной верой, которую только слегка надави пальцами — ЩИТОМ, мстителями, легкой угрозой, — лопнет, разольется гноем. гидре как никогда нужна была дисциплина — он просматривал каждый отчет, каждый список, вычеркивая некоторые имена и добавляя новые, и имена эти потом истекали кровью (исчезнувшие без вести, убитые в своих постелях в разных уголках мира, поспешно ушедшие на илистое дно, лишившиеся своих покровителей; все знали, что кракена настигло наказание за профнепригодность, положена была отставка, но некому было поднять вопрос на внеочередном заседании совета, какой это было сделано ценой) —

земо почти не спал. даже немногословных лаконичных приказов было так много, что его горло саднило открытой раной, словно кто-то ножом снял верхний слой слизистой и насыпал туда крупной израильской соли. он не привык так много говорить, но сейчас неусыпный контроль и распоряжения были необходимы.

ему было привычнее воспринимать это как эксперимент — их он провел тысячи, обладая столь важным для ученого терпением и временем. гидра была объектом его исследования, теперь не ограниченное советом или скупыми ресурсами, брошенными, как объедки с общего стола — гидра земо должна восстать из той трупной ямы, в которую загнали ее прошлые лидеры, или быть похороненной на кладбище биологических отходов. все, что осталось после провального пирса, трусливого фон штрукера, самоуверенного уайтхолла, делириумного зола сейчас было в его руках. он действовал последовательно. это была отличительная черта его семьи.

он осторожно забирает из зубов злобной прессы имя джонатана уокера, капитана америки, которого больше нет, и вокруг которого вилась причудливой полупрозрачной стрекозой графиня валентина аллегра де фонтейн. барон изучает будущий объект по сведениям, которые удалось добыть, видя только общую картину. ему подтверждают: миссия выполнена. необязательная, но эффективная. со сломанным материалом работать легче.

к сожалению, гидра забыла, что такое дисциплина, абсолютная верность, безупречное исполнение приказов; бешеная тряска последних лет, сияющий иконостас наспех возведенной церкви мстителей, унизительные поражения всех сбили с четкой, выбитой на подкорке сознания идеи, бесстрастно звучащей тиканьем секундомера между ударами тока: сла-ва-гид-ре, сла-ва-гид-ре.

им нужно больше таких, как зимний солдат (не таких, но подобных, только лишенных неизбежного дефекта) — их нужно больше барону, а значит нужно больше и гидре, потому что они больше неделимы. он подбирает кандидатов, имя джона уокера стоит первым в этом списке, лично подчеркнутым тонкими чернильными чертами. их ждут подготовленные камеры на нижних уровнях штаба, отработанные протоколы, кодовые имена, потому что никто из них не отличался уникальностью, вся их индивидуальность будет стерта, триггеры уничтожены и воссозданы заново, даже дыхание будет подчинено одной цели: жить для гидры, и, если необходимо, умереть для гидры. но джон уокер это другое. в джоне уокере есть потенциал. большую часть работы уже сделала за барона армейская система и взрывы бомб. он уверен, что в голове джона уокера они до сих пор взрываются каждую ночь.

в вашингтоне слишком много солнца. белым сияющим мрамором режет глаза военный мемориал. группа школьников без необходимой почтительности скачет по ступенькам, мочит ступни и ладони в фонтане, а в голубом небе вертятся юркие цветные пятна воздушных змей. капиталистическая сытость, безопасность отлаженной жизни, уверенность в защите и в завтрашнем дне — все то, что олицетворяет америка и ее капитан. но не джон уокер. другой, обрубивший гидре столько голов, что у него должна была устать рука (и все только для того, чтобы на месте отрубленной выросло две, а потом и сто тысяч)

джон уокеру теперь позорно прятаться под козырьком кепки и в поднятом воротнике куртки. все плакаты с ним уже давно оборвали. никаких фанфар и девушек в яркой призывной форме чирлидерш. никто не произносит с придыханием его имя, никто не просит автографы, потому что он теперь просто еще один переломанный ветеран, отправленный на позорную пенсию (и благодари за то, что тебе оставили хотя бы ее).

— мистер уокер. — в америке принято подавать руку. земо мешкает только несколько мгновений, прежде чем протянуть ладонь в перчатке для рукопожатия. пока еще границы и правила не установлены, и условно можно считать джона свободным и равным земо человеком. — благодарю, что приняли мое приглашение. вы можете называть меня бароном.

нет столько мрамора на этой земле, чтобы каждую жертву этой войны увековечить; школьники играют в догонялки между колонами, засовывают головы в металлические мемориальные венки, пока их не отдергивают. непростительное сочетание яркого дня, живых голосов — и смерти. те жертвы, правда, уже ушли в почтительное небытие, а вот жертвы джона должны быть еще сочными, не зажившими ранами.

— многие ошибочно полагают, что гидра родилась вместе с немецким рейхом. не третьим. это сочетание на самом деле никогда не использовалось для обозначения той страны. это не так. гидра уходит своими корнями глубоко в прошлое, к пирамидам и древним царям. но только сейчас мы как никогда близки к своей цели. не к войне — ладонь делает неопределенное движение в воздухе, — с ее бессмысленными жертвами. к порядку.

[icon]https://i.imgur.com/BhKYe8b.gif[/icon]

+2

3

Джон просыпается с мыслью, что на кухне наверняка натоптано, и просыпается так, словно не спал — со сжатой до боли челюстью и взмокшей спиной, затекшими локтями и сухой горечью в горле. Тонкое одеяло саваном накрывает его, оно из какого-то там китайского бамбука, но все равно душно. Джон всегда засыпает и просыпается в позе мертвеца, он себя приучил не шевелиться во сне, не раскидывать руки и не искать пальцами винтовку. Оливия спит тихо, она больше не боится прижаться к нему во сне инстинктивно, как было раньше, прошло достаточно времени, и Уокер не душил свою жену непроизвольно уже... года полтора? Может быть, даже больше. Даже если Джон раскрывает глаза, а на улице ночь, он не подскакивает, а спокойно, тихо выбирается из одеяла и объятий, чтобы сходить в ванную умыться и обтереть лицо и шею, а потом к холодильнику — за холодной водой. Этой ночью он даже спал. Даже крепко, но с какой-то странной тревогой и мыслью более яркой, чем даже страшные повторяющиеся сны: натоптано. Без сомнений. Дома не безопасно — да и о какой безопасности может быть речь, если мир полон войн, идущих одна за одной, разжевывающих людей в бледно-розовое месиво.
Джон не идёт на кухню, хотя в глотке у него вертится что-то хищное и скребет воспалённый эпителий, будто песчаный горячий ветер. Легче оказывается выпить воды из под крана, и потом ещё долго, долго смотреть в зеркало и прислушиваться, не зазвучат ли по коридору мягкие, как у леопарда, шаги. Только когда от напряжения начинает кружиться голова, Уокер окончательно уверяется в том, что в доме никого чужого нет. И не было — по крайней мере, этой ночью точно. Определенно, хорошая новость — плохая же заключена в необходимости выйти из дома.

Наверное, надо было отказаться. Если бы выбор такой был, конечно же — у Джона связаны руки, и абсолютно не теми людьми, которых зовут преступниками, руки связаны обществом, этой прекрасной американской мечтой, которой Уокер не смог соответствовать, даже пытаясь изо всех сил. Воротник и манжеты рубашки раздражающе цепляются за кожу, словно он в цепях, невидимых, но осязаемых. Джон теперь неузнаваем на улицах, он щурится от солнца и часто сглатывает, дохлой рыбой плывет по каменным рекам к ужасному водопаду направленной вверх стелы, а потом отворачивается от неё и смотрит в брызжущую воду. Сами по себе, в отрыве от идеи, окружающие кольцом мемориальные ряды не представляют из себя никакой опасности, а про Афганистан, как и про Джона, никто уже не помнит, потому что гораздо проще думать, что этого не было — он чувствует себя загнанным в угол, как пару десятков лет назад ветераны Вьетнама.
Америка любит только победоносные войны, и этот мемориал — не про смерти, а про победу, победу, победу, ничего кроме, никакой крови, всё убрано и утром промыто из шлангов от пыли, мрамор серебрится под солнечными лучами, у Джона в углах глаз скапливаются слёзы, которые он не лил раньше и не льёт теперь, он всё ещё герой, даже если с него содрали все звания и награды. Уокера передергивает, словно от холода, когда он идёт круг почёта мимо позеленевших от времени венков и вбитых в камень звёзд, их много — куда больше, чем погибших и во Вьетнаме, и в Афганистане, и ещё в нескольких десятках горячих точек. Их много, и вечная память положена всем посмертно. Выжившие и переломанные никого не интересуют, туристы и школьники смотрят в путеводители и спорят о чем-то, что не хочется слушать.

Ему приходится пройти этот круг почета ещё два или три раза, потому что привык приходить заранее и никогда не опаздывать. Пальцы немного дрожат, их приходится сложить в кулак и спрятать в карман. Эта встреча кажется смешной и жуткой, впрочем, всё вокруг такое — смешное и жуткое до тошноты. Даже неловкое рукопожатие, в котором чужая рука будто бесчувственна, и выдавленная по привычке улыбка не скрашивают мгновение.
Барон называет это приглашением, и угол рта Джона иронично дергается в нервном смешке, чтобы замереть, взгляд устремлён в мутное никуда, в то время, когда были враги и друзья, родные и предатели — это потом всё стёрлось. Выбор без выбора Уокер принимает постоянно, изо дня в день.
— Я понял, — говорит он, промаргиваясь — Земо кажется черно-белым, выделяется ярко; наверное, даже привлекает внимание, в отличие от Уокера. Потому что он ещё не никак не может расстаться с мыслью, что на него смотрят исподтишка (и осуждают, конечно).
— Хорошо, — кивает, не вслушиваясь в историю, он привык выделять главное и потому ждёт. Джону плевать на фараонов, плевать на пирамиды, плевать на Гитлера, которого победили союзники. Войны были всегда, и со временем их становится только больше. Спасать кого-то от них — приятно, спасти всех — нереально, фантастично. Зачем предыстории, если мы живём сейчас? Но прерывать невежливо, а Джон привык решать вопросы мирно, когда такая возможность есть, он знает цену каждому удару и каждой сломанной кости - их не всегда сращивают правильно.
А потом слова начинают резать по живому, пробираться сквозь нежелание их слышать. Джон поворачивается и смотрит угрюмо, исподлобья.
— Это разве возможно? — и надеется, надеется, что да.

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » я выбираю альтернативу