body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » hörst du mich?


hörst du mich?

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/ZnLoCVl.jpg https://i.imgur.com/uM1LXFR.jpg

гельмут, улла, в дании вода холодная, вдоль береговой линии встречаются сразу два моря, рыбаки вычерпывают из сетей ракушки, мёртвые глаза у трески белёсые. улле кажется, что перед смертью рыба моргает, дёргаются крохотные плавники. улла улыбается гельмуту, у него две ноги (у неё тоже?) и отвратительно тёплые руки, такие бывают только у живых.

[icon]https://i.imgur.com/9KP7eoE.gif[/icon][nick]ulla[/nick][fandom]modern!au[/fandom][char]улла[/char][lz]<center>гниль <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2020">цветёт</a> из-под жабер её</center>[/lz]

+9

2

soundtrack

хайке была мертва.

она рассказывала ему: иногда в море образуются волны-убийцы, monsterwellen, белые волны, и никто не знает почему (объясняет: цунами рождаются от подводных землетрясений и ленивых оползней, он коротко улыбается ей: я знаю). своей силой они способны перевернуть судна и бросить, как ребенок - игрушку, нефтяные вышки. только представь, говорит она, только что море было спокойно и безмятежно, а в следующий момент на тебя обрушивается волна высотой в тридцать четыре метра. внезапно. необратимо. неминуемо - и ты абсолютно бессилен. в одном из пустых бледно-белых коридоров шарите гельмут благодарит врача за работу, пожимает его руку, неприятную на прикосновение от талька с изнанки латексной перчатки, и говорит, что готов подписать все необходимые документы.

они специально едут в петербург, потому что хайке хочет своими глазами увидеть "девятый вал" айвазовского. в русском музее стоит у этой картины почти час, изучая каждый видный под плохим светом мазок и трещину в жирном застывшем масле, так долго, что к ним подходит вежливая смотрительница зала, сдобная, седая, с мягкой речью, со старомодной брошью под подбородком, и начинает что-то рассказывать им, указывая на людей на обломках мачты. он неточно переводит ее слова хайке, благодарит, но она почему-то сердится: нет никакой надежды на спасение, девятый вал идет, и он потопит их. гельмут мягко замечает, что художник выбрал нежный, теплый цвет для неба, что символизируют надежду. старый паркет скрипит под туфлями хайке, когда она уходит, бросив через плечо (на нее оборачиваются люди, провожают взглядом, в неодобрении закатывают глазные яблоки назад): ты мальчик из шварцвальда, гельмут, тебе никогда не понять море.

аида деликатно напоминает о своем присутствии, динамик ноутбука сглаживает ее кашель. земо механически извиняется, и они возвращаются к обсуждению сроков по "зимнему солдату". аида напоминает ему о том, что он и без нее знает, это вызывает беспокойную, едкую и почти секундную вспышку раздражения: военные не будут ждать, сроки четко обговорены, состояние сержанта барнса вызывает беспокойство и в целом нестабильно, ты нужен нам - земо думает о том, что если бы она была здесь, то взяла бы его за руку в жесте-подражании, демонстрирующим теплое соучастие и поддержку. аида наклоняет голову на бок с "мы тебе все очень сочувствуем, гельмут", и в ее облике выступает что-то неприятное. словно хищная птица пытается мимикрировать под человека.

только в зале, полном белых мертвых лилий, он понимает, что хайке имела в виду. день был безоблачным, прозрачно-светлым, редким, а она оставалась мертва - так и персиковое небо над головами переживших кораблекрушение ничего не значит. ложная надежда, как и профессиональная осторожная поддержка врачей и оптимистичные результаты анализов. сойдет девятый вал, умрет, слизнув с обломка мачты часть выживших, остальные останутся посреди жестокого моря, как остался он, в одиночку стоящий над открытым гробом. он знает, как положено, с приглашениями проститься, с чужими людьми и их пустыми сочувствиями, которые он, вдовец, должен выслушивать целый день (как уже было на похоронах матери и отца, которые стали пыткой), не теряя лица, но хайке его бы поняла - он оставляет их последние минуты вместе только себе, обручальное кольцо - на ее пальце, и последний поцелуй на красивой высокой скуле. от ее любимого платья все еще пахнет ее духами, тяжелыми пионами и нотками красного перца, которые перебивают вонь анатомического театра от мертвого тела).

он занимается делами хайке с педантичностью, граничащей с бесчувственным остервенением - разбирает ее бумаги, документы, фотографии, файлы, отменяет подписки, прерывает переписки, которые она вела, даже лежа в больнице, самостоятельно, без помощи слуг, вычищает дом от ее вещей (одежда отправляется в благотворительный фонд, деньги от продажи драгоценностей переводятся кризисным центрам, тяжелые флаконы духов, косметика, мелочи типа белоснежных платков от hermes и очков выбрасываются - чуть позже от одной из горничных пахнет пионами и перцем, и земо велит уволить ее незамедлительно). он снова единственный наследник, как было после смерти барона и баронессы, единственный переживший кораблекрушение и девятый вал.

в данию он едет один (все документы на недвижимость, которой владела хайке, переданы его адвокатам). хайке рассказывала ему, как проводила здесь половину года, отчего-то ту, что была самой холодной и темной, где ночь пожирала день новорожденным, прожившим только пять-шесть часов, где страшно выл ветер, где с моря приносило голоса рыбацких лодок, крики чаев и обрывки песен. чьих песен? услышишь сам. они так и не съездили на мён вместе. гельмут едет туда без охраны (к огромному, агрессивному недовольству начальника его службы безопасности, американца рамлоу), взяв машину напрокат, и белые отвесные скалы острова по цвету сливаются с серым осенним небом, с мертвой кожей хайке под толстым слоем пудры.

мелкие городки и деревни на мёне раскиданы по земле. везде земо встречают неприветливо, уже истлели улыбки и гостеприимство, предназначенное для туристов, приехавших полюбоваться на белые скалы, осталась только закрытость жителей острова, их врожденное недоверие к незнакомцам с большой земли, в чьем неуверенном датском некрасиво звучит немецкий акцент. в мертвый сезон всему теперь спать, покрываться толстым слоем соли, баюкать себя снегом и ветром до самой весны.

дом, принадлежащий хайке (теперь принадлежащий ему), стоит в отдалении от всех, гордый серым своим камнем, слепой заколоченными окнами. некому было за ним ухаживать, рухнули каменные изгороди и заросли травой по колено дорожки. он был сырой, как утопленник, внутри дышащий нежилым запустением, и земо не принял хозяином. человек, подготовивший его, как в морге готовят трупы к открытому гробу, прочистивший камины, проверивший трубы и электричество, неразборчиво говорит что-то на датском, когда принимает от гельмута деньги. он переспрашивает, и получает ответ: "будьте осторожны. не ходите к воде".

он все равно идет. спускается вниз (раньше спуска не было, а сто лет назад скала обвалилась и успела порасти травой), на каменистый пляж, где ветер играл, пуская рябь по волнам, бросаясь с остервенением на него, заставляя сильнее кутаться в куртку. вдалеке стояли сети, которые рыбаки проверяли каждый день, из окон дома - только точки, по которым смутно можно угадать, что делают (достают дергающуюся прозрачную форель из сетей, бросают в живую кучу таких же). пустая тишина, совсем такая, как и в зале для прощаний, где стояли белые лилии.

песни он слышит только на третью ночь.

[status]камнем на дно[/status][icon]https://i.imgur.com/jhzbDlw.gif[/icon][fandom]AU[/fandom][lz]wer hält deine hand wenn es dich nach unten zieht?[/lz]

Отредактировано Helmut Zemo (2021-09-09 15:39:39)

+7

3

sie kommen zu euch in der nacht
dämonen geister schwarze feen

багра сцепляла руки в замок и говорила улле не ходить к воде, а потом стучала острым каблуком по асфальту, глядя, как спускается дочь к андерсоновской русалочке — сперва вдоль набережной лангелиние, а после по вдавленным в песок ступнями прохожих камням. рассветное солнце гладило твёрдые волосы статуи широкой ладонью, небо за её плечами окрашивалось охрой и кровью, улла опускала в воду пальцы — в холодную, уже почти неживую воду столицы, и багра отворачивалась, предпочитая не смотреть.
они могли ходить куда угодно, гулять вдоль оперных театров и зоопарков, ждать александра у дверей королевской библиотеки — он читал, багра светилась от беспокойного волнения, сгрызающего её по ночам, а улла с небольшой обзорной площадки рассматривала пролив, неровной линией разрезающий город на две части. но чаще, вдвоём, они ходили именно сюда — багра нервно перешагивала брусчатку, не глядя себе под ноги, изредка цеплялась за своё отражение в окнах арт-галлерей и небольших театральных домов, порой замирала у церкви фредерика пятого, что-то вспоминала и вышагивала ещё нервозней. магазинчики и разноцветные кляксы переулков оставались за спинами, с уллы почти соскальзывала плохо застёгнутая куртка, она протискивалась сквозь туристов с фотоаппаратами, врезалась в смеющихся детей — брезгливо отмахивалась и шла дальше, туда, где пустыми каменными глазами прямо на неё смотрело лицо давно мёртвой балерины. улла не читала её биографии, ей хотелось думать, что приму тоже забрало себе море, жадно слизнуло прямо с выступления — русалочка, преданная принцем, навсегда растворилась в пене морской, бледная веснушчатая кожа истончилась, детей не родилось, хвост истаял, но больше никаких ног вместо него не отросло. урсула улыбалась приме за кулисами, слизывая с алых губ кровь; у неё были чёрные волосы и потоки теней вокруг лодыжек. улла улыбалась багре как урсула — падающей балерине на сцене, и мать вздрагивала, хватала уллу за руку и поскорее тащила домой.

потом они стали взрослыми достаточно чтобы ездить сюда вдвоём, от королевской библиотеки до набережной всё ещё было недалеко, александр пожимал плечами и улла уходила к воде: возвращалась когда он извлекал из внутренних карманов пальто серебряный колокольчик. зима в дании казалась приезжим мягкой и обманчивой, почти что тёплой после ужасно ветряной осени — море застывало солью на лицах рыбаков и их жён, забиралось под подолы юбок и внутрь шерстяных кардиганных рукавов. черту времени тоже размывало водой, улла порой не знала, какой сейчас год и где она вообще находится, балет обещали к рождественским праздникам, багра приезжала собрать языком сливки с местного киселя и спросить у александра, как дела. у уллы она ничего не спрашивала, и это было нормально. словно так было всегда.
словно времени не было вообще, всё его унесло в море и там водоросли оплели и переломили реальность: иногда улле казалось, что девушки спускаются к берегу в пышных платьях, а в амалиенборге всё ещё дают балы. александр клал голову ей на колени и улле чудилось, что вместо двух ног у неё жгут из темноты, что от александра тоже пахнет морской солью, что занавески на кухне колышет бриз. брат что-то говорил, а улле всё чудилось и чудилось — с возрастом сказок стало не меньше, а больше, они обрели плоть, плавали вместе с уллой в ванной, прятались у неё в платяном шкафу.

море забрало уллу когда она стала уезжать без предупреждения и без александра, отключала мобильный телефон и не оставляла записок, три часа с пересадками добиралась до меловых скал; кто-то говорил, что дания родилась здесь, когда море позволило острову появиться на поверхности, разомкнуло свои объятия — разбросало по берегу кораллы и рыб, вздувающих жабры. люди расселились тут гораздо позже, в морскую гладь смотрели с осторожностью. улле нравились такие: молящиеся перед выходом в плаванье рыбаки, удерживающие берег в области взгляда, боящиеся едва различимых песен и первых раскатов грома в ещё абсолютно светлых небесах. их хмурые и морщинистые лица часто снились ей, ночью улла раздевалась и спускалась к воде, заходила так глубоко, что в лёгких не оставалось места воздуху — вместе с резью и болью в её тело ввинчивалось что-то ещё. тихая музыка, жар пламени, красные блики по воде над откинутой головой; к рассвету она поднималась обратно, неловко переступая на месте, смывала с пальцев кровь, а с языка — остатки слов и мотива. часть вымыть не удавалось, от воды слов становилось только больше, они пухли тянущей болью у неё в висках, до следующей ночи жили где-то внутри. от уллы, выходящей из воды, несколько раз шарахались, перекрещивались, но затянутая в белоснежный свитер крупной вязки и длинную юбку она делалась невидимой и неинтересной. женщины развешивали у самых скал бельё, укутанное крахмалом и солью, кто-то молился, маяк нервно моргал вдалеке. улла ждала ночи.

александр добирался сюда на машине всего-то за два часа и порой долго стоял на берегу, иногда забирал её домой — хмурую и непричёсанную. он дописывал третий диплом и улла замечала, как у него дрожат пальцы: прямо как у матери. он много говорил о выборах в парламент, власти лютеранской церкви, говорил долго и с запалом, злость оборачивалась внутри него темнотой — больше он не клал улле голову на колени, а вздрагивал и отстранялся, не прекращая говорить. слова песни ныли у уллы под языком, не в силах принести ему исцеление она отворачивалась. ей казалось, что брат ищет света, но в нём самом его не было — и в ней не было тоже. на уллу было неприятно смотреть даже матери, никогда не входившей к ним без стука, едва цепляющей её взглядом. улла не знала, что видела багра — море или темноту, слышала ли она песню уллы, помнила ли, как спадала с неё, несущейся к нелепой русалочьей статуе, хлипкая серая куртка.

ich singe bis der tag erwacht

а потом
он просто не приехал думала улла, бьющаяся в сетях он не приехал он не приехал он не приехал; песня сновала в её голове, спускалась по горлу вниз, собиралась в чёрный комок в грудной клетке; ночь ещё укрывала её, прятала от посторонних глаз, и улла выбивалась из сил, ранила о толстые верёвки пальцы. они обжигали кожу, вдоль позвоночника вилась тонкая полоса волдырей — у самого берега улла сплёвывала морскую воду и ненавидела. лицо балерины стояло у неё перед глазами, красивой и мёртвой, навсегда ушедшей под воду. она не дождалась принца, шансов на это не было ни у кого.
улла тихонько пела — чтобы кто-то пришёл и снял с неё сети, отлепил от кожи плотное и горячее волокно; рыбак или просто прохожий, заблудший погулять ребёнок, кто угодно не королевских кровей. в горле булькало и улла надеялась, что это песнь — резкая и тёмная, но всё же зовущая.
улла не плакала — злилась и звала, слушала боль, баюкала её, вспоминала безразличные глаза матери. багра бы не пришла точно, она никогда не спускалась к воде так близко. где-то вдалеке, из плена тёплой и спрятанной одежды, тихо звонил телефон. может это даже александр. может он ещё приедет.

звук песни пересиливал. ноги сводило судорогой.
улле казалось, что к воде кто-то спускается.

[icon]https://i.imgur.com/9KP7eoE.gif[/icon][nick]ulla[/nick][fandom]modern!au[/fandom][char]улла[/char][lz]<center>гниль <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2020">цветёт</a> из-под жабер её</center>[/lz]

+6

4

soundtrack

единственный ребенок, последний земо, из замкнутого, отстраненного маленького баронета, узника отцовского строгого нрава и серого поместья в зеленом сердце шварцвальда, в холодного, неприязненного барона, ограничивающего необходимые социальные контакты почти до нуля, гельмуту не нужно привыкать к одиночеству - без хайке, большую часть своей жизни, он был один, даже когда рядом с еще живыми родителями, когда сидел в центре переполненной аудитории, когда выступал перед утопленными в темноте и вежливой тишине людьми на научных конференциях. он не пытается заполнить новую гулкую пустоту звуками, не ищет порожних разговоров, дом пытается говорить с ним скрипом, дрожащими стеклами, утробным воем труб, остров мён создан для спокойной, ровной скорби. там, где другие беспомощно барахтаются в стадиях острого горя по линдеманну, гельмут еще в больничном коридоре переходит к примирению. там, где другие бились бы в истеричном торге и бесполезном гневе, гельмут выбирает естественное принятие. рыба в рыбацких сетях рано или поздно перестает дергаться, еще дышит, когда ее потрошат.

в сырой библиотеке - некоторые из книг успели покрыться слоем кристаллической соли и черной плесени, как будто артефакты, поднятые из утонувшего корабля, - он находит многотомные сборники сказок. его жена любила сказки, у нее было яркое, живое воображение, позволяющее из одного шепота в темноте спальне выстраивать миры, когда хайке говорила о monsterwellen и перевернутых ими кораблях, она продолжала историю: никто не нашел моряков, их тела не прибило к берегам, команды других кораблей нашли только нечитаемые карты, испорченные навигационные журналы и щепу, потому что их утащили обитатели морского дна, в коралловые чертоги, где они пируют до сих пор, без остановки, пьют соленую воду, и она идет у них горлом вместе с кровью и зубами, выпавшими от запущенной цинги.

ей нравились истории о зле: немецкие сказки, где отрезали пятки или заставляли плясать до тех пор, пока не рухнешь оземь. в самодельных рассказах хайке всегда кто-то умирал (и в этот раз умерла она, тонкое нежное тело в белой парче гроба, срезанные лилии такие же безжизненные, пахнут медицинскими растворами, спиртом и чистотой). ей бы понравилась и эта: история о вдовце, уехавшем в одиночестве на остров с белыми скалами и холодными берегами, который не собирался возвращаться. в море, говорит хайке, смотрит на него со своих отражений в высоком трюмо, нет ничего легкого, кроме легкой смерти.

в последние, уже обреченные, дни они не давали ложных обещаний: хайке не говорила о том, что всегда будет с ним (и не пыталась коснуться его сердца под прохладным хлопком рубашки, она уже едва поднимала ладонь), он не говорил о том, что никогда ее не забудет. они молчали. ему бы хотелось рассказать ей историю, какие она любит, о проклятом короле и хитрой ведьме, или о заброшенном замке, полным мертвецов, или о закрытой частной школе, где поклоняются дьяволу и танцуют, как в итальянской "суспирии", но он не умел.

(все истории о добре и зле гельмуту в детстве заменяли сложные практичные объяснения: отец никогда не позволял сентиментальности, и безжалостно уничтожал все, что могло быть сказочным или необъяснимым, так он рано узнал о смерти, столкнулся с безжалостностью старости, с фотографиями из вьетнама и концлагерей освенцим и дахау; под равнодушным потворством матери, отец показывал ему все самые жестокие стороны жизни. в привычных детских сказках побеждало добро, что помогало формировать мораль. в детстве гельмута бомба падала на хиросима и нагасаки, а нацисткие палачи оправдывались на своем суде до самого последнего момента, как им надевали на голову петлю)

когда он слышит песнь, он действительно сначала списывает ее на ветер: в тот вечер он был такой силы, что утюжил волны и таскал маленькие лодки, будто желая их злобным ребенком ударить прямо о скалы. может, этот бессловесный вокализ он украл из чьего-нибудь дома, из оставленного открытым окна, и принес ему, чтобы запутать. может, сказывался острый недостаток сна, который мешал гельмуту ясно думать, если он проваливался в темное небытие на несколько часов, то выныривал из него, задыхаясь, и в следующий раз противился колыбельной дреме старого дома. он успевает сменить рубашки на взятый с собой колкий свитер с высоким горлом, какие любят носить рыбки (только их шерсть пахнет рыбным рынком, запахом тины и лопнувших желчных пузырей), выключить телефоны и несколько раз нарушить добрый совет не ходить к воде.

гельмут будто ждал, что море заберет его, но оно отказывалось, слабыми волнами задевая его ботинки.

а песнь зовет его, умоляет, тянет за руку. она лжет, обещает, заклинает. она просит, угрожает, толкает его в спину с капризным: скорее! или это просто ветер пытается его защитить, ветер на мёне - добрый господин, у ветра нет голоса, он может только швыряться мерзлым воздухом в лицо: вернись!

море беспокоится, между ним и небом нет границы горизонта, будто все вокруг погрузилось на каменистое дно, в сгущающуюся влажную темноту (чем ниже - тем меньше света, в самой низшей точке должно быть идеальный беспросветный черный). земо не страшно, рассыпается камень под его ногами, страх - это только реакция нервной системы, пресловутая химия, на которой работают человеческие тела, так бы сказал отец. именно поэтому он встречает смерть хайке достойно - это химия, естественный процесс умирания, которому подчиняется любое живое существо. с другой стороны, отец бы никогда не решил покончить с собой - вот это против природы.

ее тело очень белое - как белые скалы мёна, оно почти сияет сумеречным люминолом прямо сквозь грубую нить сети. ветер бросает гельмута на половине пути, будто сдается, затихает до того,  что все обращается в абсолютный вакуум, и умирает каждый звук, кроме песни. заканчивается она, когда девушка захлопывает рот, и смотрит на него сквозь мрак глазами той самой идеальной черноты, которая может быть только на одиннадцати тысяч метрах марианской впадины.

- вам нужна помощь?

это первые слова, которые он сказал за три дня своего добровольного затворничества, и свой голос гельмут не знает. они плохим знаком поднимают со скал птиц, которые решили переждать там тихую бурю.

он опускается перед девушкой на колени, берет замерзшими и потерявшими чувствительность пальцами (болезненно ноют суставы, тянет мышцы) сеть, которую не распутать, если не касаться ее кожи, здесь сплошь узлы, старые крючки, рыбья чешуя, уже умершие мальки. чтобы не оказаться затянутым в бездну ее глаз, гельмут говорит, осознавая после, что выбрал немецкий:

- вы местная? - исправляется, сложно подбирает датское слово, - er du lokal? вы ранены?

даже на самом дне бездны челленджера нет такой черной воды.

[status]камнем на дно[/status][icon]https://i.imgur.com/jhzbDlw.gif[/icon][fandom]AU[/fandom][lz]wer hält deine hand wenn es dich nach unten zieht?[/lz]

+5

5

[indent][indent]

обнаружь меня там,
где всё уже схвачено

улла знает больше ста причин почему он мог не приехать, она выбрасывает их в море, просовывает сквозь толстые, грубые нити, леска впивается в её кожу у локтей, пальцев, вжимается в живот, и кажется, что прямо за спиной рыба шумно втягивает воздух в рудиментарные жаберные дуги, раз за разом, а потом всё равно умирает, затихая: улла думает, что ей ещё повезло. в сетях застревает мусор, крохотные осколки стекла, старые рыболовные крючки, галька и разноокрашенные кварцы, оттенком чуть багровей её крови. она тяжело дышит, тоже похожая на рыбу, выброшенную на берег — когда улле не хватает воздуха, её песнь сбивается, а сама она содрогается, боясь не успеть, выбрать не ту тональность, одна неверная нота, лишний звук, оборвавший гармонию, и ей никто не поможет. улла может представить, как чья-то жена — в том же белом свитере, что ещё вчера она сама, в длинной юбке в мелкий цветок, с растрёпанными волосами, секущимися кончиками, — вытряхнет её из сетей на деревянную столешницу, отделит от тела голову, надрежет живот, вычистит внутренности. все её воспоминания останутся на острове мён, их просушит щуплая девочка лет тринадцати, часть оборвёт ветер, кровь растечётся по пористому дереву, её сложно будет выскрести из мелких, едва заметных трещинок. придётся отпустить и багру, и александра, расстаться с мыслями о его экзаменах, бесконечных конспектах, выбросить имена всех политиков, которых она запомнила по чистой случайности, из головы, больше не ходить на балеты, спектакли, не изнывать от тоски во время оперы, рассматривая крохотные катышки тонального крема на сухой коже матери.
улла думает об этом постоянно: когда засовывает тонкую полоску вяленой рыбы в рот, а потом запивает её горьким датским пивом, когда александр кормит её с рук, со своей вилки, и там стейк тунца в каком-то сладком-сладком соусе, а от удовольствия кружится голова, когда туристы расползаются по рыбным прилавкам неоднородной массой, и им подают ещё свежее, почти что дышащее мясо лобстеров после лёгкого гриля; могла ли это быть она, так же было бы вкусно, или нет, доберётся ли неё чей-то нож. улла не знает.

помоги хочет сказать она, но песнь прерывается и рот уллы захлопывается, она смотрит на незнакомца долгие секунды, не разрывая контакт, и ей кажется, что он не похож на рыбака, не достанет из-за спины нож, не отрежет ей обе ноги одним махом, значит всё не так плохо. она затихает, ощущая, как саднит уставшее горло, как песня заканчивается — и начинается всё остальное, ворох впечатлений и человеческих чувств, которые за время пребывания в воде она каждый раз отвыкает воспринимать своими полностью. потом с ними приходится мириться заново — ворс трётся о кожу, хлопковое бельё очень мягкое, но его всё равно много, равновесие сложнее держать на одной ноге чем на двух, идти легче чем бежать, молчать легче чем улыбаться. сейчас холод ей не друг, он засыпает кожу уллы мурашками, от него на руках и ногах едва заметно синеют пальцы — этот холод не идёт ни в какое сравнение с тем давящим ледяным царством, что улла видела под водой, но ей, слабой и беспомощной, человечной, нуждающейся в тепле, еде, отдыхе, даже этого оказывается достаточно.
она закашливается, короткие глухие звуки оседают на песок, улла снова вспоминает дохнущую рыбу — ей не хватает кислорода и она жадно приоткрывает губы, втягивая в лёгкие воздух, но он кажется враждебным и сухим, царапает мягкие ткани, и вместо тепла уллу словно вмораживает в камень.

она, конечно, говорит на немецком — не в пример лучше, чем на датском, но до успехов александра ей далеко; багра гордится сыном когда выставляет его напоказ всем престарелым подругам. сколько сашенька знает языков? волшебно, поразительно, почти шесть. глубокий немецкий, романтичный французский, грубые русские слова вылетают из его горла непонятными улле насмешками, она видела не так много, как видел он, у неё не было столько времени — улла замерла в круге из студёной морской воды, едва освоив английский, и всё ещё путается во временах, вызывая у багры непомерную брезгливость.
ей нравится как звучит немецкий даже когда она думает, что любая человеческая речь непривлекательна, улла не справляется с ней с той же лёгкостью, что справляется брат — она вспоминает слова, привыкает к их звучанию, с людьми нужно договариваться, озвучивать эмоции, доносить мысли. а улле нравятся песни — одна из таких приводит мужчину сюда, ничего не объясняя, и улла могла бы не спрашивать, позволительно ли утащить его на дно, можно ли погладить по волосам: но на бледных прибрежных камнях она не хозяйка.

— да, пожалуйста, — голос дрожит от холода и улла прикусывает язык, неловко сбиваясь в самом начале предложения; ей чудится, что он засыпает в её сеть крохотные угольки, они обжигают кожу, достают до алой мякоти, может так на этих берегах к подаче в ресторанах готовят сирен? потом она различает человеческие пальцы: они холодные и всё равно теплей её кожи, улла сосредотачивается на этом ощущении, на распутывающих сети пальцах, вязнущих в узлах; один раз она, кажется, видит, что он задевает крючок и тот царапается. улле жаль, что такие крючки не растут из неё самой.

— нет, не местная, я.. потерялась, мне холодно, — она всё ещё путается в словах, выталкивает их из своего горла наружу — они чужие и непокорные, улла надеется, что по вечерам здесь нет допоздна работающих больниц, что любопытные жители попрятались по домам пить глинтвейн, есть домашнее печенье, заниматься сексом, читать о других местах: где лучше, суше, горячей. сейчас улла находит такое место рядом с ним — завистливо смотрит на мешковатый свитер, поднимая глаза. он сбивается у самого горла, а где-то там, под светлой кожей, пульсирует кровь, сердце заботливо гоняет её туда-сюда и не позволяет умереть достаточно быстро. люди выигрывают войну у холода и темноты, оставаясь на земле, а улла проигрывает её, когда нуждается ровно в том же — горячей ванной, чашке чая, грелке под поясницей, термоодеяле, скупых объятиях. её сердце бьется медленно, едва-едва поддаваясь изменившемуся положению дел, всё ещё тоскуя по прежней трансформации — обычно в ворох ткани, тепла и насмешки её заворачивает александр, но улла не видит его фигуры, щурясь в раскидывающуюся темноту.

— можно.. можно от вас позвонить? — она протягивает руку и впивается в ткань свитера пальцами, когда он почти высвобождает её; на фоне белых скал черты его лица размываются тенями, выглядят знакомыми, хоть улла и уверена, что никогда не видела их прежде. — ich heiße ulla.

море разливается в груди, не в силах помочь.

[icon]https://i.imgur.com/9KP7eoE.gif[/icon][nick]ulla[/nick][fandom]modern!au[/fandom][char]улла[/char][lz]<center>гниль <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2020">цветёт</a> из-под жабер её</center>[/lz]

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » hörst du mich?