Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » home sweet hell


home sweet hell

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

                                                ОБГОРЕВШАЯ КОЖА ПОД СОЛНЦЕМ ОДНОЙ ПОЛИТИКИ
                                                СПОЛЗАЕТ ПОД СОЛНЦЕМ ДРУГОЙ

http://forumupload.ru/uploads/0019/84/7a/2/674539.png

              СОЛНЦЕ В ТОТ ДЕНЬ ВИСЕЛО В НЕБЕ КАК СЕРДЦЕ
              И БИЛОСЬ У ВСЕХ НА ВИДУ

                                                                         НО ЧУВСТВА ОПАСНОСТИ НЕ БЫЛО
                                                                         БЫЛО СЛАДКО.

Отредактировано Yorinobu Arasaka (2021-08-14 13:41:29)

+9

2

Ханако открывает глаза. Уши забивает монотонное гудение аппаратуры. Нетраннеры вокруг неё беспокойно дышат и возвращаются в реальный мир. «Что мы только что сделали?» Нестрашный вопрос. Глупый, если точнее. Она свешивает ноги, в первую очередь разминая пяточные сухожилия — пятичасовая сессия обходится мышечной слабостью. Они все практически синхронно прикладывают ладони к вискам, наперво не заметив головокружения. «Мы провели контратаку», Ханако стягивает с себя липкую плотную ткань комбинезона. Её взгляд и её слова абсолютно пусты.

Ханако открывает глаза. Уши забивает монотонное звучание сутры. Она стоит рядом с Сабуро, не позволяя себе коснуться его плеча своим на почтительном расстоянии в несколько миллиметров. Чёрное кимоно скрывает её ступни, но что важнее — оно скрывает её трясущиеся, плотно сцепленные друг с другом пальцы. Шесть монет под застывшей ладонью Кея — он никогда не верил и уж тем более не чтил их традиции. Его американская жена смиренно принимает просьбу не присутствовать на похоронной церемонии. Его дочь ещё слишком молода, чтобы ощутить натяжение поводка их общей фамилии.

Кей владел свободой, аккуратной границей которой служило терпение Сабуро, а гарантом оставалась исполнительность противоположной стороны.

Перед церемонией Сабуро устало доносит до Ханако: лишь отсекая всё лишнее возможно сохранить истинные ценности, а люди склонны переоценивать силу собственных желаний. Пусть хотя бы в сентиментальный момент скорби их не скрывает оболочка минутных прихотей. От человека даже после смерти должен остаться человек.

Он оставляет от Кея жалкую желтоватую оболочку в лентах чёрно-белых одеяний. В имитации горя. Во всём, так чужеродно контрастирующим с его лицом.

Эти слова предназначаются ей — только ей, в особой степени. Им необходимо прозвучать вслух, выпарить всю кровь и слёзы, пламенем упасть на огромную рану, оставленную на теле некогда единого организма. Сабуро не смог предугадать неспособность Кея остановиться в нужный момент. Что из всех прихотей он отдаст предпочтение самой худшей и выберет войну. Рано или поздно у войны зарождается собственная неподконтрольная логика — ты должна понимать, что не бывает безобидного противодействия хаосу.

Скрытые чёрной тканью кимоно пальцы Ханако замирают — она осознаёт содеянное. Но иногда, убивая, клетка-супрессор даёт шанс выжить всем остальным. Она со страхом тянется к этим мыслям, пытаясь отыскать с ними хрупкий мир.

Ханако открывает глаза. Её разум опустошён и податлив, а слух более ничего не отвлекает.

Арасака остаётся в Токио, разбитая, поверженная, лишённая всех прежних привилегий. Зато, легкомысленно кажется ей, здесь гораздо меньше охраны, что преследовала её по пятам в Осаке. Они располагаются на внешнем периметре этажей, следя за остатками гостей. Ханако же внимательно следит за лицом Ёринобу, поначалу испытывая смешанные чувства между томительной радостью и слабо распознаваемым отторжением. Словно они семейство антарктических пингвинов, разлучённые на слишком большой срок, чтобы успеть позабыть запах друг друга. Она не знает как именно Сабуро воззрился на вернувшегося сына, но определённо жалеет, что правила приличия не позволили ей застать его замешательство. В конце концов, он предпочёл оставить их одних.

— Знаешь, я очень злилась, когда ты пропал. Никогда в жизни так не злилась. Рада, что наконец смогла сказать это лично, — она держит в руках мешочек с солью, но не имеет ни малейшего основания полагать, что это спасёт её от злых духов. — Что заставило тебя вернуться?

+7

3

Надо же, как оно получилось. Семь лет отрицания и войны привели его обратно к порогу отчего дома — иронии в этом так много, что она скрипит у него на зубах вместе с бетонной пылью, оставляет сантиметровый осадок в помятой жестяной кружке, из которой он еще неделю назад хлебал с остатками кочевников землянистый кофе. Он так и сказал им — я ухожу: дальше — смерть. Так и сказал, словно до этого не смерть была, а только ее подобие, и теперь вот — настоящая, самая крайняя точка, за которую он-то само собой переступит, а другим не советует. Голос Ханако, наложенный на звуки стрельбы, на звук взрыва башни Арасаки, на свист лопастей вертолета и скрежет металла, звучал для него в динамике допотопного телефона невероятно чудовищно. Если бы он только верил в призраков, Ханако приняла бы для него в тот момент лик Юки-онна: спутавшая следы, она загнала в метель Кея и там убила, а теперь как будто бы загоняет в метель его самого — и он, конечно же, за ней следует.

Ёринобу смотрит на тело Кея и думает только о том, насколько же он за эти годы состарился. О Соулкиллере и проводах, тянущихся к его голове, о боли в запястьях, пристегнутых к нетраннерскому креслу, о ярком свете, жгущем глаза, почему-то не думается: Кей пытался его убить, но вот он лежит перед ним — и это уже не больше, чем просто иссушенный, пустой кокон — точно такой же, каким должен был быть их общий отец. Мысль едкая и циничная - она садится на корень его языка, но шлифуется до идеальной траурной речи.

Сабуро не говорит Ёринобу ничего, когда он возвращается, и не говорит ничего, пока Кея хоронят. Когда он на Сабуро смотрит, то думает только о том, как шумит счетчик Гейгера и как холод под подошвой туфель начинает целовать ступни. Страх прячется где-то между этими двумя переменными — Ёринобу знает, что, как только отец перестанет молчать, этот страх обязательно вытянется наружу, вскроет старые раны, разворошит прошлое.

Ханако смотрит на них осторожно и робко. Каким будет ее голос, когда им дадут возможность поговорить, гадать не приходится. Глаза у Ёринобу уже не горят, и если кому-то захочется верить в его смирение — он рассчитывает, что у них получится.

— Прости, — говорит он тихо; голос Ханако больше не отдает морозом, не звучит из-под земли, не зовет на смерть, но ему от него становится холоднее, — я сожалею, что тебе пришлось... сделать все это. Я понимаю, что ты чувствуешь. Мне жаль.

Удивительным кажется то, что они с Кеем оба клялись защищать сестру, были готовы ради нее умереть, а она потом одного убивает ради другого. Ёринобу отчего-то не ощущает вины, благодарности, кучи других вещей — у него внутри скрежет счетчика радиации и четвертая корпоративная, которая закончилась слишком неправильно, чтобы это можно было легко принять. Еще там свалка из трупов его людей, сделки с Милитехом и японским правительством, невыполненные обещания, разочарование, хроническая усталость. Он на Ханако смотрит так же, как смотрел на нее в день перед своим побегом; пропасть в семь лет войны — это целая жизнь, и ему сейчас кажется, что она сжалась до размера одной секунды.

— Умер наш брат. Моим долгом было вернуться к тебе и к отцу.

Раньше Ёринобу не мог помыслить себе солгать Ханако, но проходит эта уродливая секунда, и он врет ей о сантиментах. Когда башня Арасаки рухнула, похоронив вместе с собой половину Найт-Сити, он был далеко за пределами города. Взрывная волна до него не дошла, но впечаталась фантомом в мышечной памяти и теперь вибрирует на каждую мысль об отце.

- С нашей семьи довольно того, что война закончилась.

Он смотрит на мешочек соли в руках сестры. Если бы только можно было очистить себя от скверны, посыпав ею головы, это решило бы целую кучу проблем. Их традиции кажутся Ёринобу такими бессмысленными и далекими, что свой собственный мешочек он едва не бросает в урну, когда тянется за пачкой сигарет во внутренний карман пиджака.

Отредактировано Yorinobu Arasaka (2021-08-18 20:17:21)

+4

4

Ханако судорожно выдыхает, приподнимая подбородок. Немота вяжется тугим узлом где-то под шеей: жилистый канат вымученной скорби, канат съедающей вины, канат неуместной радости. Ей отвратительно это желание, но имя Кея, как и мешочек с чёртовой солью, хочется отбросить в угол, засыпать землёй и забыть в непроницаемой тьме. Прикрыть глаза фантому, исчезнув из поля зрения последствий собственного выбора.

Она изучает лицо Ёринобу и проглатывает первые слова, пришедшие в голову. Эти мысли эхом откликаются на другом континенте женщиной, выплакивающей горе за всех них разом. Нет, ты не сожалеешь. Возможно, Кею повезло и женщина на другом континенте действительно его любит. Ханако же считает странным любить лишь продолжение чужой идеи. Возможно, она никогда не знала его так, как знает женщина на другом континенте.

— Нет, — отрезает она, в голосе нет ни ярости, ни обиды; и всё же никогда раньше Ханако столь откровенно не сопротивлялась словам Ёринобу. — Ты не понимаешь. Но пустого сочувствия хватило и на церемонии.

Когда в Осаку просачиваются первые новости, Ханако окружает толпа из солдат и телохранителей, и она благодарит судьбу за невозможность остаться в тишине. Осознание начинает приходить днями позже, под языком ей горько, во снах ногти разъедает старая, запекшаяся кровь, на вкус словно ржавый металл. Она слизывает и пробует её. Пробует. Пробует.

Нет сомнений — Ёринобу не чуждо отнимать жизни, поэтому он всё ещё находит в себе силы смотреть на неё, но этот взгляд сродни обречённости. Он не догадывается, как очарование убийством без варварского лезвия, поднесённого к чужой глотке, завораживает Ханако совершенно неожиданным образом. На мгновение она мыслит себя кем-то опасно близким богу — бог не славен состраданием, любой дурак способен сострадать. Богом его делает возможность проливать кровь ради завершения войны; терпеливо наблюдать, как мёртвая плоть наполняет почву жизнью. На мгновение она оказывается предельно близка к Сабуро, окидывающего взором целый мир. Близка к его неодолимой, жестокой силе. Она оказывается предельно близка, и всё равно недостаточно — едва ухватившись за проблеск сути, та шмыгает в пропасть между ними.

— Мы поступили правильно, — Ханако не в состоянии сдержать улыбку, ей приятно наконец произнести это вслух.

На похоронах вокруг неё толпятся десятки приближённых людей, вокруг Сабуро искрит напряжение. Ханако способна видеть только Ёринобу. Жертва была не напрасной — это страшная мысль, но она растекается по груди родным теплом.

— А ещё ты цел. Я очень этому рада.

Когда в Осаку просачиваются первые новости о взрыве башни, Ханако молится всем жестоким богам, чтобы Ёринобу там не оказалось.

— Большой смелостью было вернуться именно в этот день. Конечно, отец этого не оценит, — она морщится, разгоняя ладонью сигаретный дым, и проходит мимо брата к стеклянному изгибу мансарды. — Арасаку ждут большие, неприятные изменения. Надо думать, сентиментальность — не единственная причина твоего возвращения?

Отредактировано Hanako Arasaka (2021-08-31 23:21:55)

+3

5

Этот холод... Ни в одну из ночей, проведенных в полевых лагерях, ему не было так же холодно, как сейчас. Оплакивать ли свое поражение, радоваться ли собственному прозрению - Ёринобу не знал, за какие концы хвататься, и потому отказывается от выбора - тянется ко всем сразу. Ему жаль. По большей части количества ресурсов, которыми пришлось пожертвовать ради того, чтобы оказаться у порога ничего. Улыбка Ханако пугает его так сильно, что ему хочется отвернуться, но вместо этого он улыбается ей в ответ.

Сигарета, зажатая в руке, выдает его тремор. Он качает головой. Любовь у Ханако - мерзлые воды под толщей льда; Кей сделал много ошибок в жизни, но в том был прав, что не ждал у ее берегов оттепели. Ёринобу стряхивает пепел, провожает взглядом цепочки обслуживающего персонала. На зиму рыбы, ожидая тепла, забираются в ил; Ёринобу не знает, что эта информация делает в его голове, но он помнит, что в тех водах, что промерзали до самого дна, рыбам весны не дождаться. Кей не питал в отношении Ханако никаких иллюзий - вытягивая перед собой ладонь, успокаивая дрожащие руки, он не прячется от сестры и думает, что ему пора взять в этом с Кея пример.

Ханако снова звучит чудовищно, и он бы мог испытать целый спектр эмоций, но испытывает только страх и разочарование. Страха в нем всегда было так много, что единственное, что он мог позволить себе - это бесконечно бороться с ним. Мешочек соли переминают пальцы. Слова не складываются между собой, теряют свой смысл и остаются несказанными. Ёринобу мог бы думать о последствиях своего возвращения, о последствиях своих действий, о смерти брата, в конце концов, но он зачем-то продолжает думать про ледяные воды и рыб. Задерживает взгляд на рукавах чужого кимоно, ведет взглядом по идеальным швам нитей. Если раньше ему думалось, что это он насквозь провонял смертью, то теперь понимает, как сильно ошибся. Чтобы пахнуть смертью, убивать, как выяснилось, было вовсе необязательно.

- Отец много чего не оценит, - Ёринобу пожимает плечами равнодушнее, чем ожидал, и тут же осекается. - Прости, - от серьезности происходящего уставала спина, он расслабляет осанку и торопливо докуривает, - кажется, я окончательно растерял все приличие.

Он мог бы злиться сейчас. Семь лет назад он бы бросился к Ханако и ловил бы ее руки, умолял бы послушать его. Три года назад он бы писал ей письма, в которых просил бы прощения. Еще две недели назад, спасенный ею от смерти, он бы радовался ее выбору, а теперь он стоит перед ней и не видит смысла вмешаться.

- Да жить тебе в эпоху перемен... - Он игнорирует вопрос о мотивах своего возвращения, как если бы его совершенно не слышал. - Ты права, Ханако. Впрочем, позволю себе заметить, что не было у нашего отца таких перемен, которые бы он не превратил в преимущество.

Он сказал бы, что это почти поэзия: вместе с башней Арасаки что-то рухнуло и в нем самом тоже, но это было бы такой дешевой ложью, что даже смеяться оказалось бы не над чем.

- Тебе не о чем волноваться.

Мешочек с солью надоедает руке и начинает раздражать кожу.
Ёринобу тушит об него окурок и выбрасывает его вместе с ним в урну.

+3

6

Всё должно быть не так.

По позвоночнику Ханако пробегает морось. Она кривит губы. Вымученный этикет не находит толкового отражения на её лице и прощёлкивает мышечную память в бесконечном цикле, как сломанный радиометр. Ёринобу плох в сиюминутной лжи, Ханако плохо скрывает растерянность. Она может сколько угодно оправдывать это тягостью времени, проведённого врознь, может сколько угодно успокаивать себя — рано или поздно в голос брата вернётся тепло. Но взгляд, с которым он встречает её, опасно похож на взгляд человека, потерявшего веру.

Сказала ли она слишком много? Зашла ли слишком далеко?

В едва пробудившейся надежде только неудовлетворённость, помноженная на сдержанную — силками скрученную — отстранённость ответных слов. Говорят, самый худший страх — это чувство страха. Ханако не знает возможно ли это, но сейчас боится всего сразу. И перемены действительно занесены над головой, словно проклятье.

— Должно быть, именно поэтому мы вновь дома. Никакую перемену не переживёшь на чужой земле. В одиночестве. Изолированный, — за стеклянной витриной покачивается алая примула, будто жизнь, застывшая в свой самый цветущий период; Ханако отводит глаза, а голос выдаёт надлом. — Думаю, это хорошее время для того, чтобы вспомнить где мы по-настоящему нужны.

Расстояние кормило её привязанность. Позволяло заполнять пустоты ложными ожиданиями. Ведомая эмоциями, она ступала на глазницы вечно бдящих камер наблюдения, ловушки нетраннеров и доверие собственного отца, чтобы в конечном итоге приложить ладонь к замершему сердцу. Ёринобу редко делился своими переживаниями, никогда не рассказывал о своих делах так, чтобы Ханако имела возможность в это поверить. По его словам, ей не о чем волноваться, ей всегда не о чем волноваться. И это было ошибкой.

Теперь она смотрит на мешочек, на извивающуюся из мусорной урны струну сигаретного дыма. Она что-то говорит, но это в сущности ничего не значит. Она напугана, а в панике не отыскать правды.

Сделала ли она достаточно? Сделала ли она больше, чем нужно? Всё должно быть не так.

Этот человек, это лицо, которое она так старательно избегает, не похоже на её брата. Нет в нём ни радости, ни кипящей жизни, ни облегчённого вздоха путника, возвратившегося на порог родного дома. Нет в нём благодарности — он идёт наперекор всему, что Ханако ожидала увидеть. Только липнущая к стенам потерянность двух людей, впопыхах сжавших кулаки и решивших — мир вне их стеклянных витрин не пожелает их уничтожить. Он говорил ей не волноваться, и она упустила из внимания столь многое.

Её пальцы двигаются прежде, чем приходит осознание наивности момента. Она мягко кладёт ладонь на чужое плечо прежде, чем успевает подумать про снующих слуг, про охрану, что зрит десятками невидимых глаз. Это, в конце концов, не так уж и важно. Никто не мыслит Ханако и Ёринобу как угрозу друг для друга, — предел их сосредоточенности ещё придётся на неминуемую встречу отца и сына.

— Могу лишь надеяться, ты не причинишь нам боль. Боли хватило сполна.

Кей жадно ловил бы любое откровение Ханако, выходящее за рамки вежливой улыбки и ободряющих пустых слов. Она знала, он хранил в памяти эти редкие проявления эмоций, мысля их истинной природой сестры. Она знала, что сентиментальность движет им эффективнее любых целей, и наблюдая, с какой верой он гнался за скупым одобрением Сабуро, неосознанно делала то же самое. Кей, конечно же, любил сестру. И если его любовь была истинна, думает Ханако, значит и готовность пасть жертвой ради сохранения семьи. Истинна ли твоя любовь, Ёринобу?

Кто получает остро заточенный клинок под видом сентиментального сувенира, уже никогда от него не избавится.

Отредактировано Hanako Arasaka (2021-09-19 23:04:34)

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » home sweet hell