BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » PALE FLESH


PALE FLESH

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

I say something to God, but he’s not a living thing, so I say it to the river, I say, I want to walk through this doorway but without all those ghosts on the edge, I want them to stay here. I want them to go on without me. I want them to burn in the water.


https://i.imgur.com/duUH1WB.png

[icon]https://i.imgur.com/z6xu5hm.png[/icon][status]if I can't taste your lips[/status]

+12

2

WAVE HELLO TO MY SHADOW BAD FOR MY HEALTH I GOTTA GET AWAY

сколько дочерей было у сигне?
улла улыбается — адалина, агата, алиса, альва, в этом моменте она всегда сбивается и делает вид что вспоминает, морщит лоб, сведённые брови обрисовывают крохотную складку. адалина, агата, алиса, альва, анита,
у сигне осталась только одна.

море забрало каждую: в заливе амальфи, на идеально-чистом берегу, разлило в воде холодную сиренью кровь, испачкало босоножки испуганной отдыхающей, гальку и светлую песчаную насыпь; между высоких прибрежных скал кассиса — белый известняк, тёплое море, там улла потягивала вино, утром купила новый сарафан и разглядывала мёртвые рыбьи глаза какой-то из них, не успевшей даже понять, что именно произошло; третья умирала в холодной англии, её крики разносились вдоль всей пляжной полосы корнуолла, километры разрываемой истошными воплями тишины — сирены умели красиво петь, но кричали так же отвратительно, как и люди, писклявые ноты, сиплые рыдания, кожа сошла с неё как ненужная шелуха, легла улле в ладонь крохотными серебристыми чешуйками.
крики сигне нравились улле больше других, в книгах она читала что-то про радикальное прощение, необходимость идти дальше, продиралась сквозь вереницу бессмысленных букв, ждала, когда сбудутся предсказания психологов и ей надоест, станет тошно, или может проклюнется эмпатия, она ощутит, что неправа, что живёт как отвратительное одинокое чудовище, ведьма из детской сказки, но удовольствие — всё такое же густое, как и в первый раз, застывало у неё в горле, согревало ночью, когда окна не закрывались достаточно плотно и ледяной воздух забирался под рёбра, заставая врасплох. сигне кричала на всех похоронах, её голос, почти не изменившийся с юности, с каждым разом делался всё тише — он будто бы сдавался, признавал поражение, может в конце она умоляла бы прекратить, и перешла на шёпот, жадный, горячий, но смерти было плевать. она никогда ей не отвечала.

мир — огромный, необъятный, раскидывался у сотен миллионов людей под ногами, и один из его осколков улла забрала себе; весь мир сигне был у неё в ладони, под подушкой и одеялом, в сетях, в аквариуме с полудохлыми рыбами, в ледяном гроте посреди арктической пустоши, она выдёргивала из него элемент за элементом, деталь за деталью, двигалась неторопливо и постепенно. всё всегда повторялось — роффе обнимал сигне, она утешалась в его объятиях, и из них на свет появлялся кто-то ещё. они рожали детей для того, чтобы за ними пришла улла, в древности богов умасливали, им платили кровью, орехами и фруктами, и сигне приводила к улле своих детей, передавала из рук в руки — заплаканная, щуплая, очень красивая.
улла забрала их всех, осталась только одна.

у аврелии отросли длинные медные волосы, её лицо словно вылепил из глины какой-то нелепый скульптор на французской набережной — и она навсегда застыла между человеком и сиреной, между желанием петь и абсолютной тишиной: улла смотрела как она гуляет вдоль октябрьской сены, мутное карминовое пятно в ворохе белого и голубого. сигне увезла бы её на край света если бы это помогло.
улла путешествовала следом вдоль всей европы, глядела на смену школ, на университет, огромный ботанический сад, знала, что у аврелии аллергия на пыльцу и цитрусовые, что она любит попсовую музыку и немного стесняется этого. на аврелию было больно смотреть.
улла видела в ней сигне, её лучшую версию — решимость и любопытство вместо пугливой нежности; и иногда она думала, что если бы там, давно, оказался кто-то другой, всего этого могло и не случиться. жалость к себе была на вкус кислой, кислее грейпфрутового сока, гнила у уллы под языком — она называла это сожалением о том, чего никогда не произойдёт. александр спрашивал как дела и потом советовал сестре хорошего психотерапевта, а она делала вид, что раздумывает над тем, чтобы правда пойти, открывала инстаграм, пролистывала сторис сигне аврелии, видела морскую соль на её веснушчатой коже, и не понимала, знает ли та, что умеет петь, что была рождена для этого, чувствует ли то же самое, что когда-то чувствовала её мать, спуская обе ноги с пирса в воду.

это была странное помутнение, игра уставшего разума, та самая эмпатия, насмешливо пробивающаяся наружу — едва различимое чувство, или просто его оттенок, последней блик солнечного луча на воде перед тем, как небо укроет тучами. улла жила посреди сизой хмари, ела в ней и спала, и аврелия снилась ей невписывающимся в картину элементом, злополучным последним ребёнком, призванным всё испортить, принцессой из заключительной книги, которая обязана победить дракона и зажить счастливо.
но драконов у уллы не было — она оставалась одна.

— привет, — улыбалась она, проходя по кампусу мимо,
— сходишь со мной на набережную? — спрашивала, заправляя волосы за ухо,
— мама не отпускает? — усмехалась, ведь все так делают. — а ты, что же, маменькина дочка?

у аврелии алели губы и щёки, из рюкзака высыпались резинки для волос, разноцветные ручки, художественные книги в строгих обложках, подписанные материнской рукой. улла ждала её в прибрежных кафе и на пляжах, смотрела на широкие джинсы, короткие юбки, аврелия действительно была ребёнком — и улла думала, была ли им сигне тогда, и если да, то почему улла так сильно отличалась. отличается ли сейчас.

— сходим в кино? или куда ты хочешь?

у сигне аврелии забавно завивались ресницы, волосы сбивались в колтуны если не прочёсывать их постоянно, мгновенно мёрзли руки и ноги, но она всё равно забиралась в воду с головой. ей ничего не сказали, сигне похоронила правду вместе с предыдущими дочерьми, пять ровных, чистых мест на кладбище, с цветущими круглый год орхидеями, стеклянными разводами на тонких листьях: вода оставалась рядом даже после смерти, сожалея, что так рано пришлось отпустить. после мест станет шесть, а потом, возможно, в землю уйдёт и роффе, и когда сигне останется одна, когда некому будет слушать её вой и гладить по волосам, смерть отзовётся, улла придёт и сама погладит, вопьётся пальцами в перламутровую кожу, найдёт там следы ракушек, различит розоватые лепестки анемонов на ситцевых губах.
мир у неё в ладони умрёт вместе с сигне.

— как дома дела?

[nick]Ulla[/nick][icon]https://i.imgur.com/x3HBfcr.png[/icon][lz]<center>graves shall be at least six-foot <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=6">deep</a></center>[/lz][char]улла[/char]

+7

3

аврелия искала уллу в прохожих: у женщины в очереди в супермаркете были такие же волосы — цвета воронового крыла, густые и длинные, блестящие в свете раздражающей белой люминесцентной лампы. когда она повернулась, то секундная иллюзия, которую успела выносить аврелия, рухнула, как по щелчку пальцев. каждый человек был красив, разочарованно думала она, глядя на незнакомые линии скул и горбинку на носе, но никто из них не был уллой; что бы она делала в этом месте? они разглядывали друг друга на расстоянии, как две птицы, невзначай замечающие друг друга. одна из них, разумеется, хищная, ожидающая робкого шага в её сторону, чтобы напасть. сигне говорила ей держаться подальше, но чем больше она повторяла, тем меньше аврелия прислушивалась. чужие ошибки никак её не затрагивали. её ошибка была в том, что когда-то она повиновалась.
ответы родителям были скупыми подачками: да, нет, нормально. её не видела. приезжать не нужно.
правдой было только последнее.
аврелия искала уллу в прохожих, но находила только похожие черты: бледная длинная шея, которая была недостаточно изящной, серые кварцевые глаза у проходящего мимо юноши были светлее на пару тонов, хрупкие запястья однокурсницы были просто хрупкими и ломались, если приложить каплю силы. хруст костей и поленьев в камине мешался в её сонном сознании, и она нервно и резко вздрагивала, просыпаясь на сбитых влажных простынях.

аврелия находила уллу; видела её цепкие пальцы и поправляла удавку цепочки на шее, подаренной умеревшей в прошлом году сестрой; видела гладкие локоны уллы и поправляла свои, вьющиеся и спутанные; её ровную гордую осанку — и расправляла плечи. в улле чувствовалась та хищная опасность, грозящая непоправимыми последствиями, но аврелию это не останавливало. у свободы был вкус её любимого фраппе из местной кофейни с кленовым сиропом влажным летним вечером, вкус морской соли; чувство ветра в волосах; песка, застрявшего между голыми пальцами.
её домом было побережье любого моря в любой стране. холодными зимними вечерами она находила себя на набережной рюгена, кутаясь в вязанный шарф и пушистую шапку. утром она просыпалась под звуки ледяного моря, разбивающегося о побережье. она чувствовала себя в безопасности, несмотря на то, что все её сестры умирали именно в таких местах, пачкая багровой кровью золотой песок и пугая чаек.
аврелию фотографировали на набережной круазет в заходящем солнце, ветер играл с её волосами и пёстрым подолом платья; её фигура казалась складной и ангельской — позднее она находила фото в сети. интересно, думала она, нажимая кнопку репост, увидит ли улла.

в её обсессии не было смысла — было невысказанное любопытство, потаённое желание, адреналиновая тяга к опасности. она могла бы оправдать себя обманом, притворяясь, что хочет знать правду за смертями её сестёр, но здесь она оставалась равнодушна, как пена морских волн. другие дочери сигне в этом мире казались выброшенными на берег великодушной рукой матери китами, оторванными от груди младенцами, погибшими при загадочных обстоятельствах раньше, чем им начали бы продавать алкоголь.
аврелия шагала по узким улочкам рима, размышляя о скоротечности жизни. по ночам она засыпала под подкаст о серийных убийцах и страшно ей не было; хотелось вскрыть черепную коробку теда банди скальпелем, чтобы увидеть его гниющее нутро, понять, чем линетт калвер заслужила смерти в свои двеннадцать лет, что он чувствовал в момент убийства. её сестры — адалина, агата, алиса, альва, анита — были найдены, утопив в своей крови океан, но одинакового паттерна не прослеживалась, каждая была особенной. мать винила богов и правительство, говорила остерегаться холодных и тёмных вод. аврелию туда тянуло.
солнце согревало её голые лодыжки, голос в белом наушнике рассказывал про удушение очередной жертвы. аврелия запивала жестокость жизни холодным кофе. на похороны её не пустили.

[indent] Lilacs, (…) Amid the slant stones of graveyards. Pale ghosts who planted you came in the night-time and let their thin hair blow through your clustered stems. You are of the green sea, and of the stone hills which reach a long distance.


она видела фигуру уллы за окном на лекции по психогенетике, за соседним столиком в любимом кафе, в кино на последнем ряду. показывали фильм про сирен, поющих морякам правду о них самих. она чувствовала её кожей, сердце заходилось как перед лобовым столкновением машин, где рядом за рулём твой пьяный друг и ты осознаешь за эти секунды, что не выживешь; все чувства обострялись.
иногда улла с ней заговаривала, в её глазах горели хищные огни, как мёртвые души на туманных болотах англии. никогда аврелия не начинала первой. она искренне улыбалась, показывая щербинку между зубами и пряча восторг.
— сигне запрещает мне говорить с вами, — наклоняла она голову в сторону, играя с выпавшим из хвостика локоном. — меня ждут, — разворачивалась она эффектно, взмахивая бледной покрытой солнечными веснушками рукой на прощание. ветер ей подыгрывал, заплетая косы и поднимая подол длинной юбки. её всегда кто-то ждал.
улла, оглядывалась она, не выглядела разочарованной.

иногда на суше, в асфальтовых дорогах и зданиях кампуса из красного кирпича, аврелия забывала как дышать. её пугали прикосновения и тепло чужой кожи, неискреннее беспокойство, толпы. она пряталась в переулках и закутках, согнувшись и сфокусировавшись на одной точке обплёванного асфальта, массируя виски, в которые словно вбивали гвозди доброй рукой палача. улла находила её и там.
— дома? могу позвонить матери, вы пообщаетесь, — хмурила нос аврелия, словно вопрос был безвкусным, а улла таковой быть не должна. — рада не будет, — пожимала плечами, мол сиеста, сама понимаешь.

— я хочу, — задумчивый стук перламутровых ногтей по коже сумки, — на набережную.
аврелия улыбалась так, словно делилась чужим секретом — щедро, хитро и радостно.[icon]https://i.imgur.com/z6xu5hm.png[/icon][status]if I can't taste your lips[/status]

+6


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » PALE FLESH