body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » фандомное » дым и зеркала


дым и зеркала

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

[float=right]https://i.ibb.co/Xy96zVs/aes4.png[/float]
[indent] Amor, che a nullo amato amar perdona,
[indent] Mi prese del costui piacer sì forte,
[indent] Che, come vedi, ancor non m'abbandona.

[indent]  [indent]  [indent] Северная Италия, XV век

[status]givin’ and takin’[/status][icon]https://i.ibb.co/52y5HzJ/ghjabkmgbr-180.png[/icon][lz]прошу, без паники[/lz]

Отредактировано Odilon (2021-11-11 11:12:48)

+1

2

Зигфриду нравилось приобретать новые вещи - нравился сам процесс, а после сам факт, что та или иная покупка теперь принадлежит ему. Вот только с кроватью, что он честно отжал у Одилона, все было совсем иначе. Нет, первые несколько дней принц действительно радовался и, что удивительно, прекрасно высыпался, о чем и сказал колдуну по случаю, как бы намекая, что все его страшилки - лишь выдумка. Но вот уже вторую неделю бедный Зигги был, скажем так, не в себе.
В какой-то момент сны стали сниться яркие, живые, которые легко спутать с реальностью, но вместе с тем они были выматывающими, заставляя хозяина кровати день-через день ложиться подремать и днем. Ох, не знал он, что это только усугубляет его состояние, иначе давно бы уже сжег ложе, а то и просто вернул колдуну с пометкой "разочарован". Он и выглядеть стал как-то иначе, не было уже того лоска да даже цвет лица стал несвежим, словно вместе с силами его покидали и краски. Разумеется, контакт с колдуном Зигфрид старался поддерживать на растоянии, чтобы не слушать его вечные издевки и насмешки, но это не было основной причиной. Хуже всего были именно сны - опасная, запретная и болезненная для принца тема неожиданно стала желанной. Он будто каждую ночь возвращался в то самое счастливое прошлое, когда они с Одилоном были счастливы, и все это казалось настолько нормальным и уместным, что пугало по утрам самим фактом, что принц, хоть и во сне, но может так реагировать, так чувствовать и желать.
Нынешняя ночь снова прошла в компании колдуна. Он соблазнял, льнул и так откровенно дразнил, что у Зигфрида срывало всякие тормоза. Они скрывались от любопытных глаз за массивными дверями, за плотными шторами и каждый раз принц с каким-то непонятным трепетом касался расшитого золотом камзола, сминал в руках тонкий лен рубашки и что-то говорил, но утро никак не мог вспомнить слов. Зато отчетливо помнил худое тело в шрамах на белоснежных простынях, помнил как целовал каждый росчерк на чужом теле и крепкую хватку на своем. Ласку несдержанную, которая оставляет в напоминание о былом яркие следы на коже, тоже помнил. А проснувшись, поймал странное ощущение, что это было наяву.
Удивляться подобному уже не было никаких сил, тем более, что ощущение это было уже привычным. И, черт возьми, каждое утро он по часу просто валялся в этой шикарной постели и думал. А ведь было, о чем! Точнее, о ком - Одилон в последние дни занимал едва ли не все мысли принца. Это было настоящим мучением, когда подсознание настолько настырно настаивало на том, что колдун не безразличен, что чувства не угасли спустя столетия, что он необходим и желанен не меньше, чем раньше. И Зигфрид частенько доставал ту самую ракушку, слушал отголоски голосов и едва не выл от противоречивых мыслей, ведь здравый смысл умолял не поддаваться, уверяя, что все это только ностальгия и не более того.
Очередное удивление ожидало принца в ванной, когда он увидел в зеркале характерные отметины на своем теле. Неужели эта ночь и правда не была сном? Или это проделки Одилона, который решил поиздеваться? Негодование охватило принца моментально и, если бы были силы и колдун под рукой - свернул бы эту блядскую шею без зазрения совести. Но Зигфрид был откровенно не в форме и потому ишь скрипел зубами, накидывая на еще влажное тело халат. Вот выпьет кофе, а сам глядишь и силы появятся открутить Одилону уши. И он идет на кухню, загружает кофеварку, а после, пока по кухне распространяется одуряющий аромат, набирает номер шутника.
- Твоя ракушка сдохла. - цедит сквозь зубы, забыв даже поздороваться. Злится, да, но лишь от осознания, что его снова обвели вокруг пальца. - В твоих же интересах явиться в кратчайшие сроки, Одилон.
И ответов слышать не хочет - нажимает отбой и идет залить в себя литр-другой кофе, надеясь, что это хоть немного приведет в чувства. По крайней мере, может он перестанет то и дело тереть красные глаза, от чего синяки под ними становятся еще более заметными. О том, что не менее заметны следы на шее, он предпочитает не думать. Хорошо, хоть все остальные надежно скрыты под тканью халата.

+1

3

С момента передачи постели и прав на её владение принцу... кое-что изменилось в жизни Одилона и с тем же почти ничего. За исключением, конечно, той самой ускользающей детали о несметных богатствах, предоставленных Зигфридом буквально ни за что. И, как следствие, упущенной детали также про то, что теперь чародей мог не изнурять себя или вечно спутанные мысли тенью непрерывной работы. Одилон впервые за несколько декад смог позволить себе пробуждение аккурат после завтрака (хотя экспериментировал с режимом сна он недолго: как начали застаиваться дела по дому, портиться алхимические реагенты, особенно чуткие и требовательные в уходе растения увядать, а руки беспокойничать без дела, колдун уже вставал ни свет ни заря), расщедривался на более усердный и долгий уход за самим собой, ленивые прогулки по всему Нью-Йорку и части магазинов, которые они уже исходили с Зигфридом. В общем, жизнь слегка налаживалась – Одилон здравствовал. Что-то, однако, неуловимо ускользало от него... 
В очередной выходной на неделе, когда колдун решил отвлечься от экспериментальной магии на бранч в тихой улочке, позвонил Зигфрид – от приказного тона из трубки сразу же стало горько, и лицо скукожило, точно бы вместо внушительного куса повязшей в сыре пиццы ему подложили сырой лимон да вдобавок брызнули в глаз. Переварив остатки еды, а также неоднозначный призыв домой, он поспешил к месту встречи, заподозрив что-то неладное. 
— Привет, королевич, — мелодично здоровается Одилон, рассеянно одёргивая аккуратный галстук большим и средним пальцами. Оглядывается по сторонам, оглядывает самого хозяина, затем примечает следы укусов на оголённой шее и запинается об это – то ли принц начал чувствовать себя столь комфортно и открыто в обществе колдуна, что не стесняется такого, как бы он сам мягко выразился, “недобожеского” вида, то ли... Мысли на этом заканчиваются, а Лон всё сверлит растерянным взглядом яркий засос у кадыка, который своей насыщенностью и свежестью словно провоцировал. Что-то скрипит внутри, погромче и посильнее зубов Зигфрида у дверей. — Ну и... в чём дело? — всё-таки просыпается и поднимает вопросительный взгляд. — Ракушка так-то цела и жива. Я это очень хорошо чувствую. 
Проходит вовнутрь по-нью-йоркски широким и деловым шагом, уже наученным движением свешивает длинное пальто на руку, шустро осматривается по сторонам. Ничего подозрительного: ни уготовленных кострищ для сжиганий, ни полной мусорки (стоит поблагодарить его неизвестную домработницу), лишь ненавязчивый аромат кофе, несущийся с кухни. Одилон обращается к Зигфриду, поворачиваясь прямо на каблуках вычищенных до блеска туфель. Потихоньку нежная вуаль благородства и вечной безупречности сгнивает перед ним как половая тряпка, и колдун с тихим ёком замечает весьма... внушительные изменения в венценосной особе. Но неизвестный трепет поглощает утробная змея, такая же красная, как засосы на крепкой шее. Удивление и немой вопрос исчезают махом.
— А, познаёшь прелести клубной жизни? Поздравляю, — из ровной и напряжённой стойки тело непроизвольно переходит в развально-расслабленную, Одилон скрещивает руки на груди и наклоняет голову вбок. — Тебе нужны какие-нибудь лекарства, еда? Выглядишь не совсем по-голливудски, если честно, — впрочем, он интересуется с прежней заботой... но спешит добавить: — Только можно чуть-чуть поскорее? Мне на самолёт собираться этой ночью. Ну и вообще... может, у меня свидание грядёт. Моё дело “явиться в кратчайшие сроки”, твоё – выпроводить меня, налепить какую-нибудь увлажняющую маску из улиток и лечь поспать да хорошенько выспаться, чтобы сиять уже в следующем дне.

+1

4

Колдун явился, когда Зигфрид уже начал остывать. Нет, он не околел, просто сил злиться уже не было. И вот когда первая чашка кофе отправилась в раковину, потому что показалась не лучше той бурды "три в одном", которую порой пил Одилон. И теперь, увидев гостя, принц обомлел - тот словно только что вышел из его сна с той лишь разницей, что не было на нем старинных одежд. Но как же колдуну шел этот костюм! Зигфрид засмотрелся, вернувшись в реальность только от голоса гостя.
- Она плохо работает, требуется тех.обслуживание. - отвечает уже безо всякого негодования, очарованный преображением колдуна.
И как баран идет следом на кухню, отмечая, казалось, каждую мелочь во внешности Одилона. Но все очарование моментально пропадает, стоит только ему снова открыть рот. Ох, Зигфрид знал, как его можно заткнуть, но мысли об этом были болезненными, а потому нежелательными. Наглость Одилона возросла вместе со стоимостью одежды и это было очень заметно, особенно Зигги, который в первую секунду завис, потом еще несколько переваривал и, когда, наконец-то, осознал суть, готов был хорошенько приложить это пышущее здоровьем и энергией лицо в ближайшую стену. Вот так бы схватил за волосы, прижал с силой и... Вот черт! Гребаный колдун! Принц снова заскрипел зубами, понимая, что у него уже конкретно едет крыша и почему-то подозревал, что психолог здесь не поможет. Трет глаза, которые безбожно песочит, но это ничерта не помогает, только раздражает еще больше, напоминая об усталости. Впрочем, о ней неплохо напоминает и сам колдун да так ехидно, что еще немного и Зигги пожалеет, что вообще пригласил его.
- Свидание? Тебе что, мало что ли? - рычит и тут же замолкает, выдыхая, призывая себя тем самым к терпению и спокойствию. Выходит не то, чтобы совсем хорошо, но в случае принца вполне приемлемо. - Ничего подождет твой самолет, а свидание и вовсе отменить можно... Нечего таскаться в такую даль из-за всяких... куртизанок. Или тебе деньги в голову ударили и не знаешь, куда потратить?
Подходит ближе, раздраженно выхватывает из рук колдуна пальто и небрежно бросает его на спинку дивана. Сам не понимает, чего так бесится, ведь и раньше понимал, что Одилон не евнух, да и сам принц имел соответствующие потребности. Почему раньше все было нормально, а теперь вдруг вызывает желание рычать и огрызаться? Не нужны ему эти грабли, только не в третий раз. И все же что-то дергает его задержать Одилона дома как можно дольше, чтобы никуда не полетел, ни о ком не думал.
- Почини ракушку, а я тебя за это угощу ужином... Нет, завтраком. Сегодня в меню форель с овощами и вино... Ну, выберешь сам, какое захочешь. - зевает, прикрывая рот ладонью, и кивает на футляр, что лежит на подоконнике.
Плетется хлопотать, чтобы отвлечься от созерцания красоты, которая внезапно явилась в его обитель. Сервировка стола прошла на полном автопилоте, как и разогрев еды, которая не казалась принцу хоть сколько-нибудь привлекательной. Уже опускаясь на стул, у Зигги вдруг прострелило поясницу. Он даже дыхание задержал, зажмуриваясь, совсем не ожидая такой подлости от невинного сна. Ну, пусть не совсем невинного, но всего лишь сна. Там ночь была жаркой, а здесь почему-то мучают последствия и колдун, который упорно делает вид, что не при делах.
- Одилон, почему ты такая скотина? - выдохнув, спрашивает устало, не в силах больше держать в себе негодование вперемешку с горечью. - Или тебе нравится надо мной издеваться?

+1

5

С момента появления колдуна Зигфрид неожиданно присмирел. Правильно говорят (вообще, вряд ли говорят, но общепринятое правило хорошего тона сюда вполне накладывается), что хороший костюм, пунктуальность и вежливость – доверху капелька хорошего парфюма вперемешку с уверенной походкой – лучше любого ледоруба: попадает метко, держится цепко в восприятии человека простого. Принц, конечно, не до конца состоял из четы “люда обыкновенного”, однако мишуру в виде парадности и чистоты любил несметно. Немного скованно и стерильно, правда Одилону он нравился как раз за эту назойливую забаву. В конце концов, потому что Зигфрид не был бы Зигфридом без неё.
— Что ты там мяукнул? — спрашивает громко, оглядываясь пока нейтральным взглядом с намёком на добрый (или хитрый?) прищур. И тут принца сносит со всех скоростей и каких бы там ни было норм приличия – вестимо, “недобожеский” вид распространяется также на концентрацию манер в по-варварски искусанном и исцелованном теле.
— А тебе? — Одилон переключается как коробка передач – с безграничной милости на язву. Одни приподнятые уголки губ растягиваются, обнажая ломаный осклаб. — Ты мне не родитель, Зигги. И не– — он придерживает уточнение за зубами, растирает кончиками пальцев собравшиеся морщинки на переносице. — Ты мой друг, но я как-то никогда не слышал, чтобы друзей заботила личная жизнь друг друга. Я же сейчас ничего не спрашиваю по поводу твоего внешнего вида. Мог бы и замазать, кстати. А то выглядит, словно тебя перегретой гирляндой душили.
Старается игнорировать внезапную смену настроения, давно примирившись с тем фактом, что Зигфрид иногда может быть просто невыносимым и умеет доставлять кучу и один внутренних нервных сбоев. А то и хороший синяк-два на лице – оно в недалёком прошлом, конечно, но Одилон всё слишком хорошо запоминает.
— Мне нужно забрать поставку в другом штате, вообще-то. А дома ещё нужно закрыть все склянки с магическими заготовками, перекрыть источники нескольких видов родниковой воды, вымести коридор, подрезать ветки у себя в спальне и у двери, вычистить снег, рассортировать клевер на четырёхлистники и пятилистники и полить дикие ромашки... И она не куртизанка. Она вообще не из тех, кто трахается на первом свидании.
Зигфрид всё же набубнивает про ракушку, и, глубоко вздыхая, чародей отправляется проверить – не столько из-за глупо хлопающих ресниц Зигги, сколько из-за его непрезентабельного вида, от которого хочется не думать о ресничках, а вызывать скорую на дом. И краем глаза наблюдает за автоматизированной вознёй на кухне, тихо радуясь, что это едва коронованное горе луковое умеет пользоваться микроволновкой... а также, что ещё удивительнее, само накрывает на стол. Указательный палец примеряет ровную линию выложенных столовых приборов – на глаз недурно.
Пару минут отбирают у него футляр с ракушкой. Со стороны кажется, что Одилон лапает несчастную коробку с подвеской. Конечно, всё немного иначе. В ладони истинного владельца та задаётся приятным жаром, туманные видения вызывают лёгкую улыбку.
— Всё с ракушкой в порядке. Если под “она не работает” ты имеешь в виду то, что она не издаёт никаких звуков, я уже говорил, что она это делает не всегда. Это вообще происходит случайно... Хочешь, чтобы я забрал её на доработку? Я уже не так плохо себя чувствую, может, в благоприятный день возьмусь за неё.
Чародей присаживается за стол напротив принца, немного несвойственно для самого себя перекидывает ногу через другую и тянется за вилкой. Между нанизыванием овощей и кусочка форели коротко переводит взгляд на жмурящегося хозяина квартиры, а через пару секунд почти роняет вилку.
— Я не ослышался?.. — Одилон отклоняется назад и скрещивает руки на груди снова. Злобная ухмылка так и расцветает на его лице. — Зигфрид, я правильно понял, что ты позвал меня в гости не из-за ракушки, а чтобы за завтраком было кого пообсирать просто потому, что ты затрахался как последняя Белоснежка и даже я ни в чём не виноват? Нет, спасибо, я не голодный. Ни за какую форель, которая даже розовее любой промежности, слушать такое не собираюсь. Больше тебе нечего сказать?

Отредактировано Odilon (2021-11-13 00:30:12)

+1

6

Кто бы сомневался, что колдун плюнет ядом. Эта его манера бесила порой неимоверно, но что-то все-таки заставляло из раза в раз спускать на тормозах колкости. Но не в такие моменты, как сейчас, когда Зигфрид на взводе и едва сдерживается от брани.
- Твой бы язык да в мирное русло. - отзывается нехотя, потому как на полноценную ругать сил нет совсем. И тактично не уточняет, что это за русло такое, также как и где именно его будет лучше применить.
И все претензии игнорирует, как всегда. Только сейчас особенно тщательно, не давая Одилону повода лишний раз вставить шпильку в свой адрес. Интересно, если бы колдун знал, что только манеры и нежелание ругаться останавливают Зигги от едких ответов, это заставило бы его хоть иногда придерживать острый язык? Навряд ли, конечно, но как говорится, мечтать не вредно.
С подарком всё в порядке - это Зигфрид и так знал, но очень надеялся, что Одилон поимеет совесть и хотя бы скажет что-то типа "классно я тебя разыграл" или, может отомстил за что-то. Вот только ничего подобного и близко не было и принц только головой кивает, разочарованно вздыхая - пусть делает со своим подарком, что хочет. У венценосного уже банально заканчивался лимит даже самой захудалой надежды на порядочность этого якобы друга.
И ведь даже поесть нормально не может и другим не дает! Неужели будет отпираться до последнего?! А, если принц его потом ткнет в каждый след на теле? Да по ним уже можно карту постельных боев составлять и следы кое-где абсолютно точно принадлежат зубам Одилона - таких больше ни у кого нет.
- Нет, Одилон, я позвал тебя в надежде, что у тебя остались хоть какие-то зачатки совести! - рычит в ответ, позабыв о том, что принцам не пристало ругаться, как сапожникам. Он даже не понимал толком, что именно сейчас чувствует, только термоядерным был этот эмоциональный коктейль. - Какого хера ты выставляешь мне претензии, когда это вот все, - указывает на свое лицо и шею, гневно щурясь. - это из-за тебя! Хуевый из тебя друг, раз считаешь нормой измываться по своей прихоти и даже, сука, не признаешься в этом! - на повышенных тонах да еще с таким количеством обсценной лексики, он наверняка потерял остатки лоска и выглядел жалко. Но, черт возьми, только колдун мог настолько довести его, чтобы стало на все это плевать. - Свидание у тебя?! Хватай свои банки, ромашки, клевер и пиздуй нахрен! Бабла прихватить не забудь, чтобы точно дала!
Сам не заметил, как поднялся из-за стола, сверля Одилона настолько яростным взглядом, что как только дух не йспустил бедолага. Когда он был в таком бешенстве в последний раз? Даже припомнить не получится, наверное, когда посылал маман в дальние дали, не имея больше сил терпеть. А тут сил не было еще и физических. Он ведь доверился колдуну, поверил в то, что этот невозможный тип может быть нормальным, что он искренен, а в ответ получил очередную подставу. И, что самое паршивое, с каждым разом это воспринимается всё больнее - видимо, чем более настоящим предстает перед ним Одилон, тем больше вязнет в нем Зигфрид. Вот и сейчас, смотрит, и злится вроде, но вместе с тем где-то внутри все еще надеется, что вот-вот колдун скажет заветное "прости" и тогда да, Зигги простит все и оптом, он всегда прощает.

+1

7

Наконец, мотив приглашения домой “в кратчайшие сроки” становится известен. То есть, известен-то конечно, однако не до конца понятен. Одилон терпеливо выслушивает эту чертовщину на повышенных тонах с едва побледневшим до алебастрового оттенка лицом, тихонько раскачивает ногой и исподлобья глядит на выступление спятившего принца. Его искреннее негодование бьёт ключом даже для невооружённого взгляда, особенно, когда тот переходит на “плебейскую” ругань. И рычит ещё, как поражённый зверь, таращится в самую душу. Знал бы он только, что от колдуна для него не припасено никаких неприятных... сюрпризов. Между прочим, давно бы стоило понять, что Одилон к нему по-доброму, а даже если пакостит – обязательно срывает покровы, потому что так веселее.
Он резко встаёт из-за стола, стягивает с себя шерстяной шарф, который забыл добавить к пальто, снимает дурацкую удавку под названием галстук, кое-как не обрывает пуговицы, а небрежно их расстёгивает и разводит края рубашки специально для венценосного.
— Да, а почему же тогда у меня ничего нет? — чародей парирует громко, не переходя на крики или неуместную ругань. Проводит ладонями, выглаживая каждый участок кожи – чистый. И вот рука тянется к чужому загривку, хватает с уже приевшейся несвойственной способностью удержать, пока вторая схватывает за нижнюю челюсть, чтобы внимательно посмотреть в лицо этого пострадавшего и заодно заткнуть его. Одилон оказывается на крайне небезопасном расстоянии – как для своего солнечного сплетения, так и для лица: сталкивается с Зигфридом почти нос к носу. И произносит вкрадчиво, но очень гневно: — Или нравится, когда хорошо только тебе? М?
Рано или поздно он удаляется на приемлемое расстояние, мгновенно выставляет ладонь, как бы говоря: “я ещё не закончил” и, попеременно застёгиваясь и приводя себя хотя бы в копию прежнего порядочного лоска, говорит:
— Иди к чёрту, Зигфрид, вот что. То, что ты наверняка не просто выпил, а обдолбался, снял какую-то шлюху, которая тебя как гончая с бешенством покусала, и потом тебе начали сниться эротические сны: не моя вина. И то, друг, что я стал причиной твоих ночных поллюций – вообще ни в какие ворота не моя вина. Передёргивай сколько хочешь, но меня даже не трогай. 
Застегнувшись, Одилон поднимает пальто, размашисто отряхивает его и оборачивается на миг.
— И пока мы не трахаемся... действительно не трахаемся, тебя вообще не должно волновать, где я и с кем. Приятного аппетита и хорошего утра.
Завершает свою тираду он не менее эффектно: подхватывая со стола бокал, выливает красное на ни в чём не повинную одежду да лицо и уходит.

В Италии всегда солнечно. Даже в предосеннюю пору: простой народ заходится работой, с морей возвращаются купцы и любые зеваки да каждый занятой человек неторопливо стягиваются к городу. Смена времён года, словом, была всегда предвестником ленно растущей суеты. Однако не для всех.
К полудню с низов виллы раздаётся свист под звучную дробь копыт – это Одилон тормозит тяжеловоза прямо под балконом и высвистывает Зигфриду, который, судя по молчанию, был побеждён сном и не сумел продержаться до самого утра без какой-либо вспомогательной помощи. Не страшно – заручившись крепкостью безудержно разросшихся вдоль западной стены ветвей некого дерева, чародей со всей поспешной осторожностью добирается до балкона, бодро перемахивает ноги через перекладину и открывает дверной замок. Он не беспокоит ожидаемо дремлющего Зигфрида ни резким толчком в бок, ни раскрытием замысловатых портьер. А почти невесомо садится рядом и протягивает раскалённые солнцем ладони к безмятежному лицу.
— Ты даже не представляешь, как мне нравится смотреть на спящего тебя, но, — в полушёпоте Одилон мягко гладит мужчину по голове, бережливо чистит ему глаза от сора, — будить тебя ещё лучше. 
Когда Зигфрид приоткрывает глаза, колдун довольно щурится ему в ответ и протягивает яблоко.

Отредактировано Odilon (2021-11-14 16:32:11)

+1

8

Наглядная демонстрация в первые секунды заставляет принца опешить - никаких следов, даже намека нет на то, что Одилон вообще хоть с кем-то сношался. По крайней мере, делал это также страстно, как с Зигфридом. Но вдруг прострелило осознание, что перед ним колдун, который с легкостью может вывести любые засосы и царапины! Подготовился, значит, знал ведь, что принц мог проверить сам, но состояние было таким, что физические нагрузки, даже незначительные, отнимали последние силы.
Но хуже всего были слова, которые били словно плеть по спине холопа, дерзнувшего неосторожно грубым ответом господину. Зигфрид чувствовал себя не просто грязным, даже слов не подобрать было, чтобы выразить всю степень его состояния. Но еще горше был факт правоты Одилона, который будто задался целью уколоть принца максимально болезненно - резал словами, как ножом по живому. Четко обозначил границы, отчитав так, словно перед ним ревнивый идиот. И вот на этой мысли Зигги похолодел. Неужели он и правда ревнует? И все из-за каких-то снов! Это нужно было пресечь как можно быстрее, иначе очередной психолог разбогатеет на новой-старой травме пациента.
Молчит, осознав, что явно перегибает палку. Молчит даже тогда, когда по лицу и груди колдуна течет дорогое вино. И когда слышит хлопок входной двери, тоже молчит. Ощущение дикой, болезненной усталости сводит судорогой не только где-то в горле, но и мозги, а единственным желанием остается отмыться, от этого разговора, от горького послевкусия этого эмоционального взрыва.
Спустя час, все еще не ощущая себя чистым (душу и сердце так просто не отмоешь), Зигфрид вытягивается на диване и сам не замечает, как засыпает под какую-то глупую комедию по тв. В этот раз его не тревожат никакие сны, тело и разум будто берут передышку, давая возможность принцу хоть немного прийти в себя. И пробуждение приятное - усталость отступила, голова перестала гудеть, а на теле не было и намека на свежие следы ночных забав. Это было удивительно ровно до того момента, пока принц не вспомнил, что сегодня колдуну, скорее всего, было не до издевательств - у него ведь свидание. И снова горечь подкатила к горлу, а пустой желудок моментально прекратил требовать еду. Зигфрид слоняется по огромной квартире абсолютно бесцельно, отменяет привычный приход горничной, не желая, чтобы его кто-то видел в таком раздрае, и думает. Много, долго думает обо всем, что произошло.
Удивительно, как мысли могут выматывать, именно тяжелые мысли - они словно реальными мешками ложатся на плечи, заставляя сутулиться и растирать ноющую шею. И снова клонит в сон, когда организм отчаянно требует передышки, возможности переварить подсознательно и выдать потом ответы на все вопросы. Зигфрид засыпает быстро в своей волшебной кровати, надеясь, что колдуну и сегодня будет не до чужих снов.

Сквозь сон слышит тихий голос и не сразу открывает глаза, давая возможность гостю поделиться нежностью, такой желанной, уютной, что вызывает желание урчать и жмуриться от удовольствия. Одилон улыбается - это слышно по интонации голоса, а спустя секунду принц имеет возможность лицезреть это, растягивая губы в ответной улыбке.
- О, нет, спать в твоем присутствии - это кощунство. - отвечает с легкой, сонной хрипотцой. - Я желаю лицезреть каждую секунду твоего присутствия рядом с собой.
Бережно перехватывает запястье колдуна и прежде, чем забрать яблоко, нежно касается губами тонких пальцев, поглядывая на желанного гостя едва ли не с благоговением. Одилон излучает энергию, сама жизнь в нем словно кипит, заряжая и принца, побуждая тянуть руки, чтобы прикоснуться к прекрасному. Кончики пальцев едва ощутимо касаются скулы, обводят контур лица по линии челюсти и спускаются к шее, скрытой щегольским платком. Он мешает ощутить шелк и тепло кожи Одилона, и принц стягивает аксессуар и откладывает вместе с яблоком в сторону, тут же приподнимается на локте, чтобы поцеловать привлекательное местечко чуть ниже кадыка. Невинная ласка, но не для прошлых веков. Желание принца гудит само присутствие колдуна, а то, что он позволяет касаться себя, приводит в восторг.
- Дин, ты опять застегнулся на все пуговицы... - ворчит абсолютно беззлобно, неспеша расправляясь с каждой "гирькой". - И заставил меня тосковать и мучиться в ожидании тебя. Твоя жестокость не знает пощады, сердце мое.
Не может не упрекнуть, прекрасно понимая, что у его любовника совесть даже не шелохнется - тот понимает, как нравится на самом деле Зигфриду раздевать его. Равно, как Одилону по душе в отдельной ложе театра радовать принца внезапным порывом, касаясь игриво бедра или ласково потирать запястье. Ах, как хотелось бы, чтобы можно было не страшась, держать за руку своего ненаглядного, прогуливаясь по парку или главной площади, чтобы можно было ласкать его взглядом в любой момент и самому улыбаться, получая нежное касание за ухом или желанный поцелуй, пусть и невинный - в висок. А вместо этого приходилось прятать свои чувства за семью замками, каждый раз ловить урывками счастье единения и с неохотой прощаться, лелея надежду поскорее вновь увидеть своего Дина.
И вот сейчас он тянет на себя свое сокровище, безмерно радуясь тому, что с колдуном можно не только разделить ложе, но и просто провести время за беседой - увлекательной, забавной, серьезной - любая тема находит отклик в душе принца.
- Но я верю, что ты спешил увидеться вновь и разделить со мной еще один день. - произносит тихо, выцеловывая дорожки на длинной шее и попутно избавляя колдуна от излишков одежды, которой на нем было непозволительно много.

Отредактировано Siegfried (2021-11-14 14:12:14)

+1

9

— И как только тебе можно отказать, — качает головою Одилон. Аккуратной пятернёй проводит по волосам, зачёсывает их без определённого усилия назад и целует куда-то точечно над бровью, примерно там, где у него самого вырисовывается продолговатая линия шрама. И попеременно льнёт к ласкающей ладони, забывая о помощи со снятием платка. Яблоко в руке разменивает на изгиб чужой шеи, вытягивает собственную, чтобы насладиться кратким поцелуем и поощрить почти невесомым поглаживанием за ухом. 
— Специально для тебя, мой принц. Не мог устоять от соблазна. Как вижу, тебе это тоже нисколько не мешает, — он отвечает слабой усмешкой, с увеселением наблюдая за тем, как Зигфрид целенаправленно собрался возиться с его многочисленными одеждами, точно с многослойной обёрткой некоего важного и долгожданного груза. — Я спешил к тебе, но меня остановили по дороге. Так, патруль.
Благодаря стараниям Одилона их знали двумя заезжими купцами, которые уже не первое лето задерживались в тёплых краях на чуть большее время, чем, предположительно, могли бы себе позволить – так думалось простым людям одной из коммун, в которой они останавливались, однако Зигфрид сумел добиться расположения и покровительства одной из знатных семей, а его вечный в сопровождении любовник помог вином и колдовскими ритуалами. Конечно, это не мешало патрулю коммуны во мраке ночи время от времени останавливать одинокого ездока, который, едва успев погостить, уже возвращался на виллу к своему закадычному другу
Зигфридовский Дин не страшился бежать по лезвию ножа – в конце концов, для ночных офицеров доказательств на них было и будет всегда существенно мало, а связей невпроворот много – и всегда отчаивался брать больше, чем положено или стоит, несмотря на то, что Зигфрид делился с ним любовью и лаской в достатке, а то и отдавал всё до последнего, покорно позволяя себя разворовывать и обнажать во тьме. Каким бы смелым Одилон не был, он слишком любил принца.
Джорне́ из шелковой парчи ниспадает по плечам, когда руки неторопливо стягивают пояс, а колдун прижимается носом к чужому виску и, наговаривая какие-то нежные бессмыслицы, ненавязчиво целует Зигфрида в ухо, снимая стёганый дублет и оставаясь в тонкой белоснежной рубахе. На мгновение Дин прикрывает усложнённую шнуровку с жемчужиной на груди от последовательного нападения и пододвигается ближе.
— Мог бы не одеваться для меня... — вполголоса признаётся он, заглянув в карие глаза и на контрасте скромно задев большим пальцем сухожилие чужой руки. Затем спускает одеяло вниз. — Твоя прачка всё ещё думает, что ты к себе водишь распутных дев? Какое печальное упущение.
Ладонь медленно спускается к колену, ощупывает его и, с нажимом возвращаясь обратно вместе с краем ночной рубашки, собирает сквозь приятную ткань лоск чужой кожи и рельеф мышц, размениваясь безусловно случайным касанием ногтей к внутренней стороне бедра. Одилон склоняется над бёдрами Зигфрида, безболезненно прикусывает подвздошную кость и оставляет на ней поцелуй перед тем, как подняться к напряжённому животу и повести нижней губой кверху. Он отирается щекой, со всем вниманием смотря на возлюбленного, свободную руку протягивает к ключицам и, добравшись долгими поцелуями до них, прослеживает весь размах руками. Кончик носа мажет под шеей, Одилон тихо вдыхает единственно различный и запомнившийся ему запах и не удерживается от того, чтобы переместить ладони с плеч на шею, огладить замерший кадык. Он целует его под челюсть с привкусом отчаяния – придерживая шею одними кончиками пальцев, сладко жмурясь и непроизвольно дёргая одним из плеч, между которых спряталась голова.
Утренняя нега подходит к концу: на поцелуе в прикрытое веко Дин встаёт и пакостливо ухмыляется.
— Я буду ждать тебя внизу.
Снаружи его как ни в чём не бывало приветствуют слуги неместной наружности – вопреки всем неудобствам, пришлось вести “своих” дабы избежать любые казусы из-за весомого аргумента: невозможности для иностранных простолюдин вернуться на родину без чьего-либо протектората. Жестоко, но исключительно в данном проявлении. Зигфрид справлялся о своих подчинённых как мог, хоть и бóльшую часть мыслей всё равно занимал Одилон – тот старался.
На кухне освободившийся слуга хлопочет над колдуном, помогает ему восполнить бурдюк водой, а второй – пряным вином. Он семенит обратно к лестнице, едва пожалев о том, что подавать завтрак венценосному уже поздновато.
— Хотел бы проехаться с тобой на своей лошади. Может, даже до города. Или желаешь чего-нибудь другого? — интересуется Дин, когда принц мелькает на пролёте.

[status]givin’ and takin’[/status][icon]https://i.ibb.co/52y5HzJ/ghjabkmgbr-180.png[/icon][lz]прошу, без паники[/lz]

+1

10

Такой ласковый, податливый, Одилон был особенно очарователен в глазах Зигфрида. Казалось, он задался целью сделать пробуждение принца максимально приятным, заставляя того едва не урчать под нежными касаниями тонких пальцев. И черт возьми, не было в этом ничего пошлого, лишь волнующее ощущение, которое посещало хозяина дома каждый раз, когда колдун находился так близко.
- Ох уж этот патруль...надоедливей мухи, а пользы - только горсть монет убытка. - ворчит, но не особо убедительно, потому что мысли его сейчас далеки от стражей порядка.
Подставляется под ласкающую руку, улыбаясь как сытый кот, который украл кусок мяса со стола. А ведь он действительно украл! Но желанней любого богатства для принца был колдун, которого он выкрал у всего мира и теперь чахнет над ним, как дракон над сокровищем. Все это было похоже на сказку, бесконечно счастливую, в которую верится с трудом - таких и не бывает вовсе.
И Зигфрид со смешком откидывается обратно на подушки, щурясь от удовольствия, когда чужая ладонь ведет по бедру, а мягкие губы так приятно касаются кожи. Зубы - принц знал, какими острыми они могут быть - сейчас осторожно сжимают бедренную кость, что отдается едва уловимой дрожью удовольствия.
- Ммм... Не знаю, что она думает, но в одном я точно уверен - у меня только одна распутная дева да и не совсем дева, но... - выдыхает тяжело, опуская довольный, восхищенный взгляд вниз. - Ты затмеваешь их всех, Дин. - не может не признать очевидного, но тут же хитро улыбается, непроизвольно напрягаясь от ощущения теплого дыхания на коже живота. - И не беспокойся о прачке, иначе меня посетит недостойная ревность.
И голову запрокидывает, зажмуриваясь, ловя каждое касание губ колдуна. От сна давно не осталось и следа, но и из постели вылезать нет никакого желания потому, что в ней хозяйничает Одилон, сбивая праведные мысли принца одной своей улыбкой. Но он коварен - это тоже нравится Зигги, словно в сладком пироге вдруг находится место необычной специи, так прекрасно дополняющей основной вкус. Колдун ускользает из рук, заставляя вздыхать и любоваться им уже на растоянии. Бессовестный, иных слов сейчас сложно подобрать, но принц, потянувшись, послушно поднимается с кровати, стоит лишь Одилону покинуть спальню.
Умывается наскоро и, подвязав шлафрок плетеным шнуром, спускается вниз, поражаясь энергии колдуна, который, судя по всему, уже успел побывать на кухне. Сам Зигфрид бывал там крайне редко, в основном принимая пищу в обеденном зале или в спальне, но с появлением Одилона таскался за ним даже в подвал. И не всегда это было по душе брезгливому принцу, но ради награды от своего возлюбленного он готов был на любые подвиги. Вот только сейчас ему предстояла задача более сложная, чем когда-либо раньше - держать лицо перед окружением и не выдать своих чувств, хотя хотелось совсем иного. Порой Зигги сам себе ужасался, ведь никогда не подумал бы, что может вот так наивно и романтично влюбиться, боготворя объект своих чувств, как сопливый юнец. И спрашивать не решался, по душе ли колдуну такое, всем сердцем надеясь, что каждая романтичная глупость видится Одилону нисколько не тягостной или раздражающей.
- С удовольствием составлю тебе компанию. - кивает послушно, уже настраиваясь на то, что придется перетерпеть все заинтересованные взгляды местных девиц, что окружат его ненаглядного, сплетаясь словно пчелы на мед. И ведь принц вполне их понимал, его Одилон был божественно хорош. - Кажется, в городе как раз должна быть ярмарка, ты мог бы присмотреть себе что-нибудь у звезжих купцов. Иначе там и делать-то особо нечего.
Намекает, что колдуну стоит рассчитывать на подарок и не огорчать принца отказом. Хотя, с большим удовольствием он сейчас закрылся бы в спальне и предался разврату, насмотревшись на стройные ноги Одилона. Но нужно переключить мысли на что-то нейтральное, иначе до города они не доедут, а потому принц заставляет себя отвести взгляд от колдуна и отправляется в обеденный зал.
- Но сначала доставь мне удовольствие - раздели со мной завтрак, чтобы я был уверен, что ни один из нас не упадет в голодный обморок к обеду.
А слуги уже расставляют на столе тарелки и по помещению плывет дурманящий аромат отвара. Зигфриду нравилось делить с колдуном все, что доставляет радость, будь то простой завтрак или роскошное празднество в самой столице. Ему нравилось тонуть, глядя в искрящиеся весельем глаза не меньше, чем ловить мутный от наслаждения взгляд в полутьме. И сейчас, сидя за широким столом, он исподтишка любовался бодрым колдуном, при этом четко отслеживая, что тот ест, чтобы не дай бог не остался голодным.

+1

11

Зигфрид торопится вслед за Одилоном, не позволяя ему простоять в ожидании больше минуты (действительно, слишком долго они отдыхали друг от друга; хотя верно ли это понятие в их случае?). Устроившийся на перилах, он подпирает вбок наклонившуюся голову и непроизвольно ухмыляется, окидывая свою убережённую от наследственности короны зазнобу пристальным взглядом – обыденное отношение двух закадычных друзей, кои не могут обойтись беспристрастностью и серьёзностью намерений. Иначе в век, когда женщинам за исчерканными полями стихотворных строк не придавали первостепенного значения, а мужеложство порицалось, считаться и не могло. Чародея ничего не смущало. Должно быть, потому, что вечно прятаться в тени или скрываться под личиной кого-то иного – его негласно узаконенное призвание с самого явления миру.
— Какие-нибудь новые книги в коллекцию заиметь было бы неплохо. Может, ты даже зачитал бы для меня парочку песен? Или кто-то бросил лирику насовсем? — во взгляде Лона ничего, кроме ласки и тихого веселья. Никакой тени навязчивости, которая могла бы не прийтись по нраву его принцу – одна лишь крохотная насмешка. — Про одежду только не забудь. Вдруг... простудишься.
Пальцы накручивают плетёный шнур ночных одежд, совсем легонько дёргают и отпускают – Дин отвлекается на завязки своих подколенных сапог и их тщательное вытирание после дорожной пыли.
— Даже уговаривать не придётся, mio caro, — не удерживаясь от воркований вслед.
Пока люди Зигфрида неторопливо кончают с накрытием целого стола – по прибытии его вечного гостя завтрак всегда подавался раньше намеченного на пробуждение принца времени – колдун между тем приглядывается к убранству, к осторожно мельтешащим людям, еде и самому хозяину дома. Он протягивает ногу и одним мысом касается оголённой лодыжки, затем ведёт выше и выше, но у колена вдруг ёрзает и отстраняется, рассевшись на своём месте поудобнее.
— Ощущение, словно ты чем-то обеспокоен, друг мой, — выговаривает Одилон с наглой ухмылкой, не то в шутку, не то всерьёз. — Итальянцы, кстати, как я заметил, обычно не завтракают.
Как бы там ни было, это не мешает ему приняться за птичье мясо с миндалём и сушёными ягодами, выпить молока с мёдом и заесть хлебом, а перед тем, как дотянуться до выглядывающей из-за горки фруктов и овощей фиги, мимолётно коснуться чужой руки. У Одилона почти всегда был нездоровый аппетит – как правило, от привычки, навязанной отцом, либо же от простого нежелания он зачастую недоедал и, не имея кого-то достаточно внимательного и заботливого за плечом, так и худел вплоть до косточек, начинавших выпирать даже в самых непредсказуемых местах. Разумеется, бывали и другие времена, однако чего-то постоянного, пришедшего не очередным стихийным бедствием, затянувшимся странствием или переворотом, ещё не случалось – Зигфрид был единственным в своём роде, кто лелеял его будто бы упавшую с неба звезду. Сверх личных прихотей, он справлялся о его благополучии духа и тела. Тогда-то бледность колдовской кожи обрела здоровый вид, и любая девушка заглядывалась уже не на смазливое лицо с пригоршнею костей и меандрами вен за рукавом, а на поджарое пластичное тело и… смазливое лицо. Зигфриду он был не ровня – не посоревнуешься с благородными чертами, соблазнительными губами и телом, вылепленным едва ли не по канонам античности. Да только к чему соревноваться, когда можно владеть и не вести бровью на посторонние взгляды и вздохи восхищения – пусть завидуют, он знает о чужой бесподобности не понаслышке. 
Завершив трапезу глотком вина и кусочками сыра, Дин заинтересованно следит за доедающим принцем, всё-таки встаёт и, уходя из-за стола, невзначай оглаживает чужое плечо.
— Одевайся, подожду тебя на улице. 
Из-за дверей зала уже слышатся благодарности слугам, а после их смешанный в однородную массу довольный щебет и по-новому заладившаяся работа. В ожидании Зигфрида Одилон проверяет своё снаряжение, сидящий в припрятанных ножнах меч, еду и бурдюки. Путь у него был короткий, и лошадь устать не успела, но всякое бывает: иногда распутья дорог могут завести в исключительно дремучие места. Поэтому он заботливо прикармливает скакуна нарванной голыми руками травой и запасами чёрствого хлеба.
И до города отсюда тоже было недалеко. Одилон проживал там в одном из опустевших после фамильной междоусобицы домов и регулярно выбирался к Зигфриду, но неимоверно задерживался... скорее всего из-за собственной педантичности. Зато Зигфрид спешит – уже вышагивает за спиной к своему сердцу, отчего Дин сыто улыбается; не совсем довольно: в конце концов, тут просто так не поцелуешь и к себе не прижмёшь. Он забирается в седло первым и подаёт руку принцу, чтобы тот сумел благополучно сесть. Проверив надёжность чужого расположения и слабо ущипнув своего пассажира за бедро, колдун толкает лошадь в бока, и та выдвигается в спокойный путь.
От Одилона пахнет горькой свежесорванной травой, мёдом с фигами и совсем неуловимо – гранатом и апельсинами. А в отблеске полуденного солнца кожа его открытой спины словно переливается: лёгкий пушок на загривке искрится слабой, неощутимой влагой.
— Всё собирался тебя спросить: ты хотел бы вернуться домой? Ну, в Королевство. Как-нибудь, — интересуется чародей, ловя краем глаза смазанное очертание чужого лица. Он никогда ещё не называл Королевство “домом”, только “местом, где родился” (что, в общем-то, тоже не было однозначным заявлением). Видимо, времена меняют. Смягчают.

[status]givin’ and takin’[/status][icon]https://i.ibb.co/52y5HzJ/ghjabkmgbr-180.png[/icon][lz]прошу, без паники[/lz]

+1

12

Он только улыбается на вопрос, до сих пор не зная, нравится ли его возлюбленному вся эта лирика, или же это лишь дань приличиям. Зигфрид не имел склонности сомневаться в себе, когда дело касалось окружающих, но с колдуном все было иначе - он ставил под сомнение порой даже сущие мелочи, гадая, понравится ли Одилону, верно ли будет поступить так, а не иначе, не вызовет ли это обиды или негодования. Принц дорожил этими отношениями больше, чем любым другим аспектом своей жизни, а это рождало страхи и сомнения, о которых колдун скорее всего и не догадывался, а может просто делал вид, что не понимает. Но сейчас, видя улыбку на его губах, привычно хитрый, ласковый взгляд, Зигфрид забывает обо всех своих переживаниях.
- Пожалуй, стоит подумать о том, чтобы написать поэму в твою честь. - отвечает вроде и с весельем, но черт его знает, во что это выльется впоследствии.
И за обеденным столом едва не давится свежайшей сдобой, когда чувствует касание под столом. Одилон сегодня в прекрасном расположении духа - игривый, преисполненый веселья, - он словно обещает награду за выдержку принца, когда придет время закрыть двери спальни и скинуть одежды под обоюдно горящими взорами. И это тоже нравится Зигфриду, заставляет улыбаться шире, смотреть на колдуна уже иначе - от таких взглядов дамам обычно становится "душно".  А вот колдуна они, судя по всему, только забавляют, побуждая дразнить принца снова и снова.
- Свое беспокойство я выражу позже. - отзывается на выдохе, напоминая себе, что сейчас не время наказывать Одилона за шалости. - Что до завтрака... А кто из нас итальянец? - шепчет, как заговорщик и тут же с довольным прищуром переключается на фрукты, ловя тот миг, когда их с колдуном пальцы мимолетно соприкасаются, словно невзначай.
Имена обоих и правда не имеют ничего общего с Италией - один француз, второй выходец из Германии. Удивительно, что до сих пор никто не начал задавать лишних вопросов, но принца это нисколько не волновало пока рядом находился довольный жизнью Одилон. Зигфрид мог часами наблюдать за ним, любоваться и время от времени скатываться на комплименты, не в силах сдержать свои порывы и выразить, насколько прекрасен тот в глазах принца. Только вот нынче некогда было заниматься этим, ведь его ангел задался целью выйти в люди.
Ох, эпоха возрождения была ему ненавистна из-за строгости нравов и абсолютно убогих головных уборов. Вторые он ненавидел особенно сильно, считая, что ему совсем не к лицу эти нелепые береты, тюрбаны и жуткие шапочки, похожие на блин. Заставить Зигфрида прикрыть голову чем-то подобным мог заставить только колдун, но тот не измывался над принцем настолько жестоко, позволяя тому гладко зачесывать назад волосы, закрепляя их обручем или покрывая капюшоном. Нравилась же Зигфриду парча - дорогая, с золотыми нитями - она способна была украсить любую фигуру, исправить почти любую, даже самую невзрачную внешность. И он с удовольствием носил мантии из этой ткани, что так удачно гармонировала с золотом цепей и перстней.
Принц всегда выглядел дорого-богато, даже простую соточку носил так, словно это мантия короля. Что уж говорить о ярком, цвета изумруда и золота комплекте ми-парти и таком же роскошном плаще из парчи. Принц вышел из дома как раз вовремя, чтобы сразить наповал своего любимого и ловко вскочить на коня, прикрывая собой спину Одилона. А тот снова игриво касается, заставляя принца довольно щуриться не только от яркого солнца. И Зигфриду казалось нормальным ехать на одном коне, хоть в конюшне стойла были полны породистых скакунов.
Он честно вел себя прилично, проезжая людные места, но стоило только домам скрыться за поворотом дороги, а впереди показаться густому пролеску, как руки сами потянулись к бокам колдуна, огладили через складки одежд чрезмерно выступающие раньше ребра, сместились к животу. Зигфрид осторожно перехватывает повод, тянет, заставляя лошадь перейти с легкой рыси на шаг, и тут же прижимается губами к открытой шее Одилона. Целует, прихватывает зубами, не оставляя следов, словно мстя за утреннее издевательство над собой. И бедра сжимает крепко, а после неспеша скользит ладонями к паху, лишь мимолетно касаясь его и тут же крепко обнимая поперек живота. Понимает, что сейчас они могут довольствоваться лишь легкой лаской и потому находит утешение, покусывая кромку уха своего ненаглядного. Вот только внезапный вопрос холодной, липкой волной смыл все фривольные мысли, заставив принца ощутимо напрячься.
- С чего вдруг такие разговоры? - спрашивает настороженно, чуть отстраняясь и оставляя в покое облюбованное ухо. - Одилон, меня тревожат твои мысли, что ты задумал?

+1

13

Пальцы перебирают прочное сплетение золотых нитей, обводят неузнаваемый вслепую рисунок. Одилон аккуратно подаётся к Зигфриду своей спиной, на миг укладывается головой в ровный стык между окатом плеча и линией его шеи. И, шумно выдохнув, сытым взглядом присматривается к парче.
— Смутьян, — облизывая губы, почти без ухмылки озвучивает Дин. —  Я помню, как при нашей первой встрече ты обходился ноской простого кожаного дублета. Но да ладно. Ты красив для меня любой, — перед тем, как принять более надёжное положение (жаль, не в руках принца), он топорщит волосы на чужой голове. — Кстати, тебе не кажется, что в городе могут чего-нибудь надумать? Примут меня за простолюдина ещё. Не пристало ведь досточтимым мессерам разъезжать с ними в одном седле.
Зигфрид не отвечает Одилону, однако на данный вопрос у него всё-таки имеется собственное мнение, а то и не одно: беспокойные руки начинают блуждать по его телу, настойчиво пробираясь к изгибам и нескладным костям сквозь ненадёжную оборону лёгкой рубахи. Колдун подхватывает эту мысль и вторит – запрокидывает голову на плечо Зигфрида вновь, освобождает руку от повода, делясь с его. И проводит нижним рядом зубов по шее, чтобы укусить в ответ да протянуться поцелуями ближе к загривку. Если бы ему захотелось испортить момент, он бы обязательно сказал, что сейчас они похожи на двух спаривающихся змей, которые в облюбовывании сплелись вокруг друг друга и не желают отпускать. В секундном перемирии Дин прикрывает глаза, неуёмно утыкается куда-то под челюсть на дрожащем вздохе и вдруг тихо смеётся, поначалу слегка оцарапав, а затем и вовсе оттянув одну из загребущих ладоней, смещавшихся от его бёдер ниже. 
— Звееерь. Зверь-смутьян, — крутит головой, хватаясь за поводья с новообретённой силой и прежним равновесием. Без оглядки невзначай гладит чужие пальцы от невозможности вплестись между ними и держать так до скончания своих дней. Хмыкает навеселе: — Тебе повезло, что я решил поддаться. Иначе бы мы спешились намного раньше. И, кто знает, может и не доехали бы совсем... Ты не забыл прихватить какой-нибудь клинок, м? Мало ли.
И от своих коварных забав принц ожидаемо уворачивается, когда, считай табуированная между ними тема всплывает на поверхность. Одилон имел осторожность, разум и нежелание как-либо не заговаривать об этом хотя бы раз в несколько лет, особенно из-за самого Зигфрида, но что-то его неизбежно тревожило. Скрывать это даже за несколькими печатями терпения и тишины, не считаясь с его постоянным нарушителем, было бы неверно. 
— Просто вспоминал, — бормочет издалека со вздохом. — И размышлял, каково там сейчас. Планировал, что придётся делать, если при каких бы то ни было обстоятельствах мы будем вынуждены туда вернуться. Я хочу защитить нас, когда настанет время. Если оно вообще настанет, — колдун слегка подбивает лошадь на рысь и клонится вперёд, готовясь выезжать на открытое поле и сторожиться ненужных глаз. — Мы могли бы узурпировать трон... Не хочешь себе короля в мужья? Хотя куда уж мне до Вашего Светлейшества.
Он смеётся, прерывает себя от дальнейшей тирады и уходит в наблюдение за дорогой. Наполовину – холодок от теней высоких деревьев заботливо перекрывает тёплая кожа Зигфрида, сбивая с мыслепотока и просто... самобытного существования. Даже в столь скромный и безмятежный момент он думает: не слишком ли ветрено тому, удобно ли вообще верхом на одном коне (и всякие любовные отмазки о наиприятнейшей близости всё же не к месту), чего он хочет. Сейчас, в следующую минуту, завтра, спустя хоть сто лет.
Вскоре над ними вырастает очертание каменной арки-ворот города. Чародей, игнорируя задумчивые взгляды местных офицеров, ведёт лошадь по нелюдным переулкам и слезает перед одним. Через несколько домов и почти непролазных улочек он отводит лошадь в конюшню и уже вместо повода хватается за чужую ладонь. Одилону не было боязно – город он знал не хуже своих пальцев. Тем паче, до его дома оставалось совсем ничего: завернуть за угол, пройти под грозно нависшим сверху домом, пересчитать пару крыш с цветами, и вот одиноко возвышалась его крепость в несколько этажей. Горожане нашёптывали, что этот дом раньше принадлежал купеческой семье, так что, в принципе, ничего с приездом некоего француза практически не изменилось. Стало только тише.
— Давай избавимся от твоей разодетости и пойдём. Не хотелось бы тебя пачкать. К слову... — Дин разворачивается и шагом назад ступает за глухой полумрак порога, — не хочешь остаться до послезавтра?
Между делом подхватывает со стойки для некоего домашнего украшения неуместную бутылку откупоренного вина и идёт наверх, мягко сжимая запястье принца. В пролётах лестницы – медово-сливочный свет, застойность времени и вязкость хозяйства, брошенные заботы и спешка. Пустота и одиночество, которые виделись колдуну милее, чем окружённое суетой и слугами пристанище Зигфрида. Так или иначе, для него важен лишь он. Куда бы ни завела судьба или собственноручное дело, Зигфрид – оплот его вечного и непоколебимого убежища от любых страхов и неудач.
Одилон вытирает подбородок – с губ катятся капли вина, падают на грудь и идут акварельными кругами. Оставляет бутылку на письменном столе, кивает в знак предложения, но подтягивает принца к себе. Путается в завязках, слоях, однако с большим усердием раздевает его до самой рубашки и тянется вниз, чтобы достать из этого изумрудно-золотого вороха плащ. И тут, потеряв взгляд во всех шелковистых нитях, слабо обнимает Зигфрида за ногу, даёт себе полминуты перед тем, как подняться и скрепить за чужой шеей не только руки, но и плащ. 
— Я никогда тебя не покину, Зигфрид. Даже после смерти... я бы хотел последовать за тобой. Это было бы честью для меня, — говорит совсем тихо, пытаясь найтись – кто бы подсказал, куда ему смотреть – гладит по щекам и оставляет в виде поцелуя на уголке чужих губ мягкое туше.

[status]givin’ and takin’[/status][icon]https://i.ibb.co/52y5HzJ/ghjabkmgbr-180.png[/icon][lz]прошу, без паники[/lz]

+1

14

Одилон такой привычно ласковый, до трепета родной и желанный, что даже столь опасная и щекотливая тема, как родное королевство, не могла в полной мере отвести внимание принца со своего сокровища. Которое, к слову, снова начало параноить и беспокоиться, заставляя Зигфрида одновременно и умиляться, и негодовать.
- Тебя я хочу любым, хоть королем, хоть крестьянином в мешковине. - проводит ладонью по спине колдуна напоследок, улыбаясь с долей горечи. Он каждый раз опасался, что однажды такие разговоры плохо закончатся.
И все же, Одилон умел сводить на нет возможные последствия. Вот и сейчас принц про себя смаковал каждое прикосновение возлюбленного, в который уже раз запоминая тепло чужих губ, приятное давление на плече и нежность рук. И выглядел наверняка как идиот, боясь коснуться шеи и плеча, чтобы не стереть невзначай то сладостное ощущение, что потом осядет в памяти на долгие века.
А потом был город. Зигфрид ненавидел его уже за то, что приходилось постоянно держать себя в руках, чтобы ни словом, ни взглядом не породить мерзких слухов. Мерзкими они были бы для окружающих, но для принца ничего прекраснее и не сыскать, чем нагое тело его Дина на белых простынях, прикрытое лишь краем сорочки, что снял с себя Зигфрид. Мечтать себе не позволяет, иначе держать лицо станет задачей совсем непосильной - сейчас достаточно и того, что Одилон ведет его к себе в дом, где нет ни души. И внимание все сосредоточено на любимом - принц даже не замечает, что творится вокруг, хотя и обещал подарок. Это было каким-то навождением, абсолютным безумием, противостоять которому не имелось возможности. Да и желания такого тоже не было. Стоит колдуну бережно сжать запястье и принц уже послушно переставляет ноги, поднимаясь наверх. А Одилон манил, словно специально дразнил каждым жестом - хотелось языком повторить путь каждой капли вина, снять ставшую грязной рубашку да проверить, какова эта кожа на вкус. Колдун с привкусом вина всегда был особенно хорош и наверняка знал это, иначе не будоражил бы Зигфрида с завидной регулярностью. Но сейчас одежды лишался принц - он бы и рад был снять с себя все до нитки, но у его сокровища, как всегда, были свои планы на венценосное тело.
Слова. Снова они въедаются куда-то в подкорку, порождая смятение и беспокойство. Одилон словно прощается с ним, будто готовит к расставанию, и это злит, заставляет хмуриться в волнении.  И не в силах сейчас уловить верную суть - ему все кажется, что Одилон готовит его к чему-то. К своей смерти? Или, быть может, к расставанию? Какое-то безумие охватывает Зигфрида, которому нет ни названия, ни оправдания, но совладать с собой он уже не может.
- Даже думать не смей о смерти, слышишь?! - кричит, хватая за грудки колдуна и буквально впечатывая в ближайшую стену. - Нет у тебя такого права!
Эмоции сильны и даже близость любимого не может унять их, успокоить дрожащие от напряжения руки, разгладить хмурые складки на лице и вновь заставить улыбнуться.
Его вышвыривает в реальность будто пинком, но страх от возможной потери никак не проходит. Зигги еще долго лежит, переваривая сон и стараясь набраться сил, чтобы подняться с кровати. Сил нет никаких, как и желания - всё было слишком реальным, слишком болезненным, чтобы отмахнуться. Понимание, что Одилон нужен ему не просто как друг, пришло немногим позже, когда бесцельно листая станицы соц.сетей, принц наткнулся на фото счастливой парочки - колдун, его колдун вместе с какой-то девушкой! Так не должно быть, не может быть и не будет. Только с принцем он имел право улыбаться так радостно, обнимать так бережно и выглядеть настолько довольным! И силы откуда-то берутся, чтобы подняться и собраться - лучший костюм из дорогой смеси шерсти и шелка, идеальный парфюм (он помнил, что когда-то давно подобный аромат очень нравился Одилону) и подарок колдуна на запястье.
Зигфрид не надеялся, что эти двое будут сидеть на одном месте и смиренно ждать, когда появится ревнивый баран, но предполагал, что они все еще где-то в том же районе. Искать долго не пришлось - знакомая фигура показалась в одной из многочисленных кафешек, как раз занимая столик у окна.
Бросив машину у тротуара, принц подавил порыв развернуться и протаранить панорамное окно внедорожником. Вместо этого, натянув на лицо улыбку, он заходит внутрь помещения и, игнорируя всех и вся, направляется к парочке.
- Дорогой, ты опять морочишь прекрасные головки милых дам? - с веселым прищуром наклоняется к колдуну и, обхватив ладонями его лицо, целует коротко, но настолько нежно и чувственно, что у самого сердце замирает. Но отстраняется также стремительно, как и появился, тут же присаживаясь рядом с уже не очень-то и довольным колдуном. - Каюсь, опоздал, но не мог же я явиться без твоего подарка. - и приподнимает руку, показывая браслет, который впервые сегодня не только достал из сейфа, но и рискнул надеть на себя. - Милая, вам не стоит расстраиваться - вы еще достаточно молоды, чтобы найти себе достойного спутника не из числа геев. - улыбается девушке, но эта улыбка уже больше смахивает на оскал.

+1

15

После нанесённого визита (и не самой уютной перепалки) принц не беспокоил Одилона – с боем подаренные моменты блаженной безмятежности ещё никогда столь остро не пригождались колдуну. Впрочем, растратил он чужой дар не на мучительно-глубокие размышления о произошедшем... а на работу. По его возвращении в Нью-Йорк Зигфрид был оставлен без привычной СМС-ки в духе: “я вернулся! Где хочешь встретиться??", а сам отправитель затерялся в уголках собственной квартиры и даже не думал подавать признаков существования рядом. Зато о чужом существовании Одилон был осведомлён 25 на 8. И одинаково помнил, но лишь на отдалённой и беспристрастной подкорке мозга.
Домашние хлопоты закончились к предрассветному часу субботы. А уже ровно в двенадцать, наглухо запахнув многослойную одёжку не так давно полюбившимся пальто (которое с большим усилием удалось спасти от винных пятен – как же он ненавидел винные пятна!), выдвинулся на сымпровизированное “свидание”: Одилон какое-то время обещал встречу умной и, чего скрывать, очаровательной девушке по имени Тиффани. Он был отвратителен на имена, вечно забывал их и путал (а авантюристская прихоть ходить по людям на руку совсем не играла), однако в этот раз всё же дорвался до приличной памяти и пунктуальности – если собеседник ему интересен, то почему бы не запомнить? Почему не перестать валять дурака и не явиться аккурат к назначенному времени?
Пока что они были всего-навсего собеседниками, о свидании и речи не шло – только о встрече. Тем не менее, девушка не отказывала себе в попытках сократить дистанцию с холодноватым парнем. А тот и не противился.
Прогулка вдоль относительно живописных частей города рано или поздно завела их в кофейню. Одилон по всем канонам закостенелой галантности – вот бы Зигги видел, сразу же все подколы о неприличии отпали бы! – оплатил заказ своей спутницы и, не решившись насчёт своего, взял то же самое. За столиком они продолжили беседу.
— ...Зигфрид? Какое интересное имя. Он не американец?
— Не-а. Он из... из какого-то небольшого места в Германии, по-моему? Мы познакомились на лыжном курорте или что-то типа того. Зигги очень хороший... А, да, для краткости я зову его Зигги. Мне кажется, он до сих пор не уловил отсылку, но что поделать.
Крайне удачно официант подлетает к столику, ставит кофе с какими-то морковными пирожными и брауни да уходит – Одилон охотно переключается на запакованную трубочку. Девушка смотрит на него с неожиданным кокетливым интересом:
— “Хорошенький”? 
И колдун, уводя взгляд, растерянно смеётся. Кусает за бумажный кончик, мысленно подмечая неуловимое раздражение в воздухе – должно быть, не каждый готов слушать минутные россказни о безупречности твоего лучшего друга. Вместо рядовых вопросов возникают... весьма определённые.
— Он милый, — беззаботно признаётся тот. 
Пальцы тормошат удобный пакетик сахара. На краю глаза мелькает знакомый внедорожник, а уже через минуту в дверях и до того крохотной кофейни возникает силуэт упомянутого Зигфрида. Свыкшийся с мыслью о тесноте Нью-Йорка для двух бессмертных существ, Одилон пропускает мгновение.
Пропускает удар.
Перед девушкой разворачивается целый спектакль, и её ненаглядный знакомец становится его частью. Невольной – Оди поднимает растерянный, а то и вовсе напуганный взгляд, когда нарушитель их спокойствия наклоняется вперёд; пытается увернуться от ладоней, удержать за запястья. Смотрит куда-то в лицо и, кажется, шелестит одними губами: 
Нет”.
Незнакомый присаживается рядом, лепечет полные бредни и склабится, пока Дилан, кажется, ничтожно пытается собрать последние остатки самообладания или чести в песчинках сахара. И это вызывает бóльшее недоумение.
— Прошу прощения?.. Это что, шутка какая-то? Если да, то очень неудачная, — констатирует девушка, обращаясь не столько к самопровозглашённой парочке геев и имея претензии к своему компаньону, сколько к безнадёжному шутнику. Затем переводит внимание на чересчур стихшего Робертсона.
— Ты в порядке, Дил? — и почти тянется ладонью к дрожащим пальцам, однако улавливает недобрый взгляд незнакомца и тихо поднимается из-за стола. — Я перезвоню тебе, как буду дома...
На резко мелком выдохе Одилон глухо угукает, склоняя голову и надеясь зарыть собственный взгляд в препятственно гладкой столешнице, пока в глазах окружение сокращается до собственных рук. Украдкой провожает девичьи ноги, высчитывает время для себя. Острые плечи зажимаются у головы, носогубная складка дрожит над кривой линией губ.
Чародей встаёт решительно, сталкивается с чужим стулом, но бесперебойно вырывается наружу, где идёт почти вслепую, с одной-единственной целью – просто уйти. Кое-как не проклинает толпы людей, среди которых вот так не растворишься в воздухе; сосредоточенно царапает щёки с онемевшими губами. И замирает вдруг на месте, чтобы бессознательно спрятать голову во внутренних сторонах локтей точно в знаке самообороны да отдышаться минуту-другую. Горло предательски саднит – недаром благородные принцы испокон веков боролись со злом, верный способ у них всегда был заложен в крови. И Зигфрид не исключение: он разит в спину метко, ворочая зазубренным остриём перед тем, как выкорчевать чёрное сердце, стремится его изрезать до последнего удара. Одилон почти умоляет ломаным голосом, когда Зигфрид спешит подойти:
— Не надо.
И скрывается за руками крепче, поджимая испачкавшиеся кровью пальцы. Дышит, дышит, дышит... до слабого кружения в голове, сквозь неподконтрольную дрожь. А потом, открывая лицо, поднимает обозлённый и с тем же тоскливый взгляд.
— То, что ты каких-то там особенных кровей, не даёт тебе никакого права распоряжаться всем подряд. Я выжил не ради того, чтобы стать чьей-то вещью, — у Одилона не голос – сплошная хрипота, срывающая ровные ноты. Тем не менее, он делится своей горечью отчётливо, с нарастанием; дёргает рукой, когда его колотит от гнева и непонимания. — Да что с тобой такое! Сначала ты удавить меня готов за то, что я беспокоюсь о нашей дружбе, а сейчас лезешь в мою личную жизнь, причём самым чокнутым способом. И всё потому, что ты сам себе что-то надумал! Только меня спросить забыл.
Он задерживается на секунду общей глупости и молчания, но не силится сыскать в глазах напротив стоящего объяснения. Одилон подозревает, чего желает Зигфрид, да только дать ему ничего не может – по крайней мере, не видит вероятности после нарушенной одним вторжением личной границы. И он бы обязательно простил или рассмеялся, если бы был готов. Если бы ему не пришлось выслушивать взятые из воздушных замков обвинения до.
Но всё иначе. Одилон разворачивается и без оглядки уходит, сейчас не думая, что этот разговор можно спасти. Вместо этого он натягивает капюшон, чтобы наверняка и тянется закурить, еле выуживает сигарету и, уронив целую пачку, против течения отчаянно пытается войти в толпу. Промозглый ветер мегаполиса бьёт горячее лицо, однако он обнимает себя окоченевшими руками и всё ещё идёт, панически выстраивая маршрут к ближайшему безлюдному переулку или, в худшем случае, к алкомаркету, чтобы потопить в пунцовом вине раскрасневшиеся глаза.

+1

16

Барышня наглая, как стая гиен - тянет свои руки к чужому и вины за собой не видит! Да, Зигфриду она видится именно такой и он предостерегает взглядом, а после радуется, что его поняли правильно. Сейчас принц совсем не настроен на деликатные беседы, точнее, он просто хочет донести до колдуна, что тот выиграл - Зигфрид сломался этой ночью и теперь валяется уставшей, неисправной грудой у его ног. Вот только Одилон ведет себя странно, вскакивая с места вместо того, чтобы торжествовать. Неужели это еще не все? Чего же еще хочет этот садист?  Зигфрид поднимается следом, но попытка остановить и выяснить, какого хрена тот выпендривается, нарывается на совсем уж дикую реакцию колдуна.
Почему он ведет себя так? Почему хрипит всегда веселый голос, а руки дрожат? Отчего так яростно он царапает свою кожу и, кажется, готов исполосовать и принца лишь за то, что тот существует здесь и сейчас? Что вообще творится в этой дурной голове?! Зигфрид молча наблюдает, как колдун выскакивает на улицу и вливается в толпу. Ему нужны ответы, какими бы они ни были, нужны хоть какие-то объяснения тому, что он не в силах понять самостоятельно, и потому мужчина покидает кафе и упорно идет вслед за своим наваждением, которое уже далеко не первую ночь туманит рассудок сладостными обещаниями. Вот только принц уже с трудом разделяет тот морок и эту реальность - два образа Одилона смешались, не давая адекватно воспринимать ни один из них, и это изматывало едва ли не больше снов. 
Он шагает за объектом своих противоречивых чувств, лавируя в толпе, абсолютно позабыв и про брошеную машину, и про брезгливость к окружающим. Зигфрид не знает, куда направляется Одилон, но ему это и неважно - куда угодно, лишь бы не исчезал из поля зрения. Пустая, темная подворотня? Ну что ж, пусть будет так, раз колдуну хочется.
- Возможно, я перегнул палку, но вещью тебя никогда не считал. - говорит негромко, преграждая путь колдуну. - Но вот ты, похоже, уверен, что имеешь право измываться надо мной, как вздумается. А разве есть у тебя право на это? Или это какая-то игра, правил которой я не знаю? Объясни мне! - повышает голос, чувствуя, что раздрай в душе и мыслях только набирает обороты. - Или тебе важен результат?! Так вот он я, подписавший капитуляцию и покорный твоему слову! Победа за тобой, Дин, но я не знаю, что еще тебе нужно, что я должен сделать или сказать. - на последней фразе голос становится спокойным, каким-то растерянным, что ли.
Зигфрид видит, как трясет Одилона, но уверен, что это от холода. В полумраке не может заметить важных деталей, иначе не был бы столь категоричен в своих суждениях и словах. И шаг навстречу делает в попытке обнять и согреть, взамен получив чужое тепло и вновь обрести покой. Ему уже на все плевать - на самый задний план прошли обиды за ночные издевательства, напрочь позабыты все колкие  слова, даже недавнее свидание, пусть и не стерлось из памяти, но покрылось саваном, словно похоронено заживо. Принц касается осторожно израненой щеки Одилона и подходит почти вплотную.
- Я готов признать любую вину, на которую ты укажешь, только перестань издеваться. У меня больше нет сил на эти игры. - и это не требование, как привык Зигфрид, теперь это просьба. Он так отчаянно хочет прекратить все это безобразие, понимая, что еще немного и начнет скулить как побитый пес, что готов просить. Одилон стоит того, он стоит много большего.

+1

17

Одилон ловит колючий воздух ртом, будто участвуя в забеге насмерть – широко перебирает ногами, пытается скашлять хрипотцу и проигнорировать летящие в затылок слова, когда он уже который раз врезается в кого-то плечом и давит дальше. Голова не к месту подбрасывает воспоминание о нежности давнишнего лица Зигфрида, его разъярённый взгляд и последовавшее разочарование с кристаллически-острым блеском на самом краю нижних век. Тогда Одилон рассмеялся юному принцу прямо в лицо, потому что не мог по-другому. Точнее, не представлял, что сможет выпросить прощения и устроить их долгое и счастливое прямо сразу. И на этом мгновении тело одолевает такая сильная усталость, что желание идти вперёд почти растворяется. Неизвестно отчего – от готовности быть размозженным в давке или же от желания обернуться. Колдун замечает брошенную людьми подворотню, сворачивает в неё и ускоряется, слыша шаги позади. Зигфрид вырастает перед ним почти как гора, хочет добиться неизвестно чего, но Одилон на его непонятные попытки отзывается слепой злобой и резко обрывает:
— Здорово, что ты так не считаешь и понимаешь, что загнул. А ты хотя бы представляешь, как это, блять, неприятно? Неужели ты не видел, что я не хотел целоваться? Я не чёртов театральный реквизит! — и непроизвольно-жёстко вытирает потрескавшиеся губы тяжёлым рукавом да сплёвывает принцу прямо под ноги. — Что за хрень ты несёшь?! Ты вообще здоров? Что произошло, пока меня не было рядом, Зигфрид?..
Затлевающее негодование сменяется тенью беспокойства, кажется, Одилон даже готов сесть прямо в этой подворотне на ступеньки чёрного входа какого-то помещения, лишь бы неотложно выслушать своего единственного друга. Его мечет между эмоциями, как в лихорадке, пока другой возвращается к спокойствию и сходит на нежную просьбу. И опять. Опять Зигфрид протягивает руку, до сих пор не усвоив урока: всё, что у них выходит в надежде на тепло – лишь обжигать друг друга. И Одилон успевает податься назад, совладав с рефлексами.
— Не трогай. Меня! — на шаг вперёд он размашисто бьёт по чужому запястью, чтобы показать собственную враждебность и не наткнуться на новый фокус явно не здорового принца. Громко выдыхает и цедит ему сквозь зубы: — Я никогда не был и не буду твоим.
И он рубит. Безапелляционно, не желая ни слышать, ни видеть – рассеивается в воздухе серой дымкой нью-йоркского смога. Дома же торопливо запирается в ванной на несколько замков, наглухо блокирует бедного Зигфрида чуть ли не везде и отключает телефон.
Он не понимает. Ни-че-го.

— Теперь это моя кровать. И всё, что на ней плохо валяется – то-же!
Железный поднос с замысловатым рисунком созвездий гремит, заземляясь на прикроватную тумбу, а вместе с ним на мягчайший матрас запрыгивает Одилон. Он падает рядом с уже едва ли спящим Зигфридом, неуклюже подтягивается к его лицу и аккуратно проводит небольшой расчёской по волосам, на совесть расчёсывая. Сдувает со своего лба приставучую прядь выбеленной стороны и укладывает голову принца у себя на груди, чтобы превесело посмотреть в сонную пару глаз и аккуратно коснуться ровного носа большим пальцем. Пока указательный и средний нежно приглаживают за ухом.
— Извини. Я поздно встал, так что завтрак не самый помпезный вышел. Но можем остаться дома, я сделаю обед. А вечером выйдем поужинать куда-то. Или... чего ты хочешь, детка? — на миг волшебная трёп-машина останавливается и обращает мечтательный взгляд к своему возлюбленному. Он мелко ёрзает, поправляя свои пижамные штаны, неудобно песочащие складки пёстро-чёрной футболки под зигфридовской рубашкой, потягивается во весь рост и непоседливо кивает на тумбу. — Кофе?

0

18

Одилон был полон злобы и негодования. Не дает коснуться себя, словно Зигфрид прокаженный, и это сбивает с толку. Слова. Снова эти проклятые слова, которые бьют четко под дых, не давая найтись, сделать вдох и ответить хоть что-то. И принц молчит, замирает, не понимая Одилона. Что с ним происходит? Почему колдун ведет себя так, словно это принц виноват в чем-то? Что еще ему нужно сказать или сделать, чтобы достучаться до ответов?!
Снова эти чертовы слова, от которых у Зигфрида дыхание перехватывает и ком в горле встает. Одилон давит его каждой буквой, словно таракана тапком, уничтожает морально, заставляя почувствовать себя ничтожеством, полным идиотом. Подобные чувства принц уже испытывал ранее - дважды. И каждый раз приходилось заставлять себя жить заново, с чистого листа начинать, собирая себя из мелкого крошева. Он ведь знал, что это колдун, тот самый, который был причиной в прошлом, но все равно принц доверился, поверил в то, что вот этот настоящий не подведет. Неужели жизнь ничему не учит?  Быть может, Зигфриду суждено из раза в раз наступать на одни и те же грабли?
Одилон тает дымкой, не оставляя и шанса вытрясти правду.  Хотя, принц сейчас в таком раздрае, что навряд ли способен на что-то подобное. Ему бы поехать домой, но отчего-то он идет обратно в толпу людей и садится на первую попавшуюся  лавку. Прохожие кажутся ему до тошноты отвратительными - улыбки, поцелуи, радостные лица. Как могут они радоваться жизни, когда Зигфрид страдает?! Вот на этой мысли мужчина рывком поднимается с места и возвращается домой, не в силах больше смотреть на это безобразие.
Родная квартира встречает его гробовой тишиной и темнотой. Зигфрид с особым удовольствием, наплевав на все приличия, глотает виски прямо из бутылки и закусывает виноградом. А потом его сил хватает лишь на то, чтобы доползти до своей шикарной кровати, скинуть с себя ботинки и рухнуть, моментально забывшись сладостными снами. И на утро он не вспомнит, как в порыве пьяного гнева громил квартиру - бил дорогие вазы и швырял картины, ломал мебель и разносил технику. Теперь его неприлично дорогая обитель больше походила на поле брани.

И вновь он видит своего колдуна нежным и ласковым. Снова отвечает улыбкой на его слова и щурит сонные глаза. Вот только сейчас его счастье омрачает боль, которая просочилась даже в этот прекрасный сон, не давая полностью отдаться удовольствию. Сейчас все было иначе и Зигфрид замечал это, но почему-то принимал как данность, и лишь тревога на грани сознания заставляла быть чуть внимательнее. Это не может быть его Одилон, ведь... И причины этой мысли не знает, но уверен, что этот колдун не такой, как тот реальный, далекий сейчас.
- Я хочу все, что ты мне предложишь. - урчит довольно, прихватывая запястье одними пальцами и целует ладонь любимого.
Разворачивается так, чтобы можно было крепко обнять Одилона, и прячет лицо в изгибе тонкой шеи. Делает глубокий вдох, будто это способно прогнать или хотя бы немного унять ту боль, что скребет где-то в груди. Но запах вроде знакомый, но словно неродной.
- Ты не мой Дин. - говорит тихо на выдохе и кривит губы в горькой улыбке. - Но я не хочу снова туда.
Моргает и, как это бывает во снах, когда меняется место действия, словно забывает, что только что говорил и делал. Зигфрид улыбается уже радостно, приподнимаясь на локтях, и оставив на губах колдуна короткий поцелуй, отстраняется, но лишь для того, чтобы нырнуть головой под футболку и коснуться губами  обнаженной кожи. Ему хотелось зацеловать всего колдуна, каждый сантиметр его шикарного тела! Вот только привычных, бережно лелеемых шрамов он не обнаружил. Принц знал каждый из них, мог с закрытыми глазами повторить каждый росчерк! И вновь тянет болью где-то внутри, и Зигфрид с силой сжимает зубы на вовремя подвернувшемся соске, но тут же забывает нечто очень важное. Он не знает, что именно, но чувствует, что это нужно помнить. Вкоторый уже раз его накрывает словно мороком, каким-то заклинанием, которое стирает грани реальности и сна, заставляет поверить, что единственно важное в жизни – это его Дин здесь и сейчас.
- И раз я принадлежу тебе, значит ты в ответе за мое счастье. – весело щурится, поглядывая на колдуна через горловину футболки, которую безбожно натянул только ради того, чтобы иметь возможность еще раз убедиться в том, что его Одилон доволен.
Губы вновь блуждают по теплой коже и Зигфрид жмурится от удовольствия, на вдохе Одилона прихватывая зубами кромку ребер. Здесь и сейчас он счастлив – нет страданий и тяжелых мыслей, колких фраз и злых взглядов. Принц не помнит, что тревожило его раньше, не ведает, что его вообще что-то угнетало.

А на кровати в темноте спальни тело Зигфрида неуловимо меняется. Темные круги под глазами становятся все отчетливее, кожа, словно теряет здоровый цвет, приобретая сероватый оттенок, а дыхание, как положено у спящих – поверхностное – время от времени прерывается едва уловимыми хрипами. И он ни о чем не жалеет, ведь его жизнь была очень долгой, слишком долгой и одинокой – он заслужил немного счастья и готов пожертвовать ради этого оставшимися столетиями.

Отредактировано Siegfried (2021-11-27 11:25:21)

+1

19

На изломе шеи Зигфрид глубоко вдыхает, вместо сладости кожи непроизвольно натыкаясь на целый изгиб прогорклой боли. Колдун гладит его от головы до лопаток так, как утешает посторонняя, но родная фигура своих любимых. Он дует на темечко, перебирает в пальцах густую смоль волос, и всю тоску заносит вуалью забытья точно по мановению руки. Если подобное и возможно, то только под началом настоящего волшебства. Да если бы единственный в своём роде чародей увидел такое...
— Эй! — Дин хохочет как никогда звонко, едва ойкая от коварного укуса. Перекидывает ногу через туловище возлюбленного и хитро ухмыляется. — Зубы не только у тебя есть. Ты меня так оставишь без всяких шансов на пирсинг, между прочим, — задирает ворот футболки, чтобы поскорее уследить за венценосным плутом да уловить его тёплый взгляд. — Ну конечно же, солнце. Иначе что это за ответственность..? Случаются хозяева, само собооой... но быть тираном неинтересно. Хотя я мог бы тебя шлёпнуть.
Спальня Зигфрида, залитая солнцем, рассветает от скачущего по стенам смеха, будто бы всё время в мире сейчас замирает, а остальные заботы за надёжно-кирпичной гранью четырёх стен перестают существовать. И всё ради них. Ради их совместного момента. Взаимности. Ведь снаружи так этого мало...
— Я предлагаю тебе, — вытирая левый глаз и тихонько отсмеиваясь напоследок, колдун кое-как отводит дух, — завтрак! А потом можешь вернуться к тому, что ты там вытворял под футболкой. Съешь ещё ненароком. У меня ведь мяса маловато.
Подмигивая, он вызволяет принца из-под футболочного шатра и переставляет поднос на кровать, явно в спешке позабыв про подставку. Нанизывает на вилку кусочек уже аккуратно и ровно порезанной вафли (специально несладкой – всё для Зигфрида), добавляет крупную пролупрозрачную виноградину и предлагает попробовать. Дин кормит его с рук и поит, словно бы тот по негласному закону очутился королевской особой вновь. С поправкой на то, что его единственный слуга не считается с дурацкими рамками и пишет правила поведения сам себе. Как чувствует.
А когда Зигфрид наедается, и с ним заканчивает подъедать всякие мелочи его Дин, тот убирает поднос на пол, стряхивает рубашку с плеч и мучительно медленно снимает футболку. С озорным взглядом аккуратно укладывает принца на подушки и нависает сверху.
— Итак, на чём мы остановились?..

Одилон возвращается к сознанию в углу прокуренной насквозь ванной. Тяжело потягивает остатки чистого воздуха, смахивает сотлевшую в ладони сигарету и тянется за убившимся о плитку безвинным телефоном. Запоздало вспоминает, что сжёг все виртуальные – и, скорее всего, не только – мосты, бросает его вновь и высовывается на свободу. Обилие кислорода чуть не подкашивает ноги, которые неуклюже ведут его в спальню. Не для сна – наощупь он отыскивает нужный рельеф в стене среди ритуальных начертаний, магическим жестом заставляет корневища дерева отползти в сторону и приоткрывает тяжёлые каменно-металлические дверцы, чтобы вытянуть оттуда снежный шар. В переливающемся тёмном пятне он различает отражение Зигфрида среди обломков и оставшейся в сохранности кровати. Хмурится в недоумении и отходит на момент, пока голова переваривает все минувшие концерты и возможные причины для такого всплеска. У него самого нет обязанности переживать за принца, но уходить в неизвестность – нелюбимое им занятие. Думает, почему горящее здоровьем бессмертное существо могло так заметно спустить себя со всех норм за считанные дни.
...просто предупреждаю, чтобы ты потом не сыпался проклятиями и не говорил, какой я мудак”.
В тишине его окатывает осознанием, словно волной электрического шока.

Снаружи их встречает слишком солнечный Нью-Йорк. Люди вокруг озабочены своими делами, спешат на работу или с неё, а кто-то, такой же неторопливый, как пара влюблённых, невзначай провожает их добродушной улыбкой или мелодичным приветствием. Дин ведёт Зигфрида по пристани Кони-Айленда, двумя руками крепко-накрепко держась за одну, однако в какую-то минуту их продолжительного путешествия притормаживает. Уютно укладывает ладони на его плечах и тянется к лицу. Вместо тёплого ощущения от поцелуя на скуле он возвращает принцу острие зазубренного ножа прямо в сердце. Не спешит, зная, что сейчас их общий момент оборвать осознанностью бесповоротного пути уже нельзя.
— Ты прав. Я не он, но, — Дин потирает кожу на чужом запястье, не отвлекаясь от зрительного контакта, — позволь мне, Зигги. Я знаю его не хуже, чем он сам. Всё, что он мог бы сказать – я произнёс. Можно сказать... я просочен Одилоном насквозь. Позволь сделать тебя счастливым. Ты не заслужил того, с чем остался... ведь ты достоин намного большего. Прошу, — он мелко облизывает пересохшие от волнения губы – точно как делает Одилон. — Я сделаю всё, что понадобится. А ты можешь рассказать мне всё, что гложет, — указывает на чужое беспокойно сердце и прикосновение скользит к предплечью вновь, — и я останусь рядом. Всегда с тобой. Потому что твой.
Дин растерянно улыбается и осторожно соприкасается с рукой, заключённой в серебряный браслет.
— Ты можешь снять его. С тобой мы создадим новые воспоминания.

+1

20

Он посмеивается, вторя колдуну, ловя каждое его слово. Его Одилон, что называется, сладкий и гладкий - словно вода, способная принять любые формы, окраситься в любой цвет по одному лишь желанию творца. И это манит не хуже звонкого смеха, похлеще озорного взгляда.
Власть - не простое слово,
Выше она законов,
Все перед нею ниц готовы пасть.
Сила свергать основы
И создавать их снова -
Вмиг сокрушит любого
Только власть.
Как сложно удержаться и не протянуть руки, когда пьянит эта сила обладания тем, кого жаждешь больше жизни. И Зигфрид поддается, послушно отпускает Дина, позволяя кормить себя с рук. Он знает, что чертова власть - вся она до последней капли сосредоточена в этих тонких, но цепких руках. Знает и с удивительным спокойствием и покорностью соглашается с этим, воспринимая как дар свыше.
Это уже не Зигфрид. Не он облизывает кончики чужих пальцев, на которых остались сладкий сок и мелкие крошки, не он восхищенным взглядом отслеживает, как обнажается тело любимого, не он тянет руки, желая ощутить чужое тепло и ласку. Сознание его бьется в экстазе, дорвавшись до единственного, что желало все эти века, но не смело признать этого. Теперь не существует преград, как и времени - у них с Дином впереди вечность, ограниченная лишь жизненной силой слабеющего тела, но Зигфрид с удовольствием обманывается. Принца, как такового, здесь уже нет - он остался там, в темноте спальни в одиночестве, постепенно "расцветая" метками страсти и вместе с тем теряя последние силы, последнюю надежду на пробуждение.
Ему хочется охватить все и сразу. Солнце слепит глаза, а в ушах до сих пор слышится протяжный стон колдуна; рука согрета теплом чужих рук, но все еще хранит ощущение идеального изгиба чужой спины; губы растянуты в широкой улыбке, но все также горят от воспоминаний о жаркий поцелуях - он словно существует в двух местах одновременно. И это чертовски прекрасно! Он перестал смотреть по сторонам. Не помнит, когда это случилось, но теперь он видит только своего Дина и каждый раз сердце замирает от его улыбки, от хитрого прищура и ласкового взгляда. Зачем ему видеть что-то еще? К чему думать о чем-то другом? О ком-то другом.
- Я никогда не буду твоим. - отзывается приглушенно, вспоминая какую-то далекую фразу, но отчего-то слишком болезненную, чтобы помнить это. И он забывает, окутанный невидимым теплом чужой магии, растворяется в этом ощущении и несмело улыбается, едва заметно приподнимая уголки губ. - А ты будешь. Никуда не исчезнешь? - Одилон качает головой и принц обнимает крепче худые бока своего любимого. - Не заставишь страдать и веками хранить память на старых страницах книг? - вновь отрицание и у Зигфрида щемит в груди от какой-то непонятной смеси боли и облегчения.
Ему снова обещают звезду с неба. Это страшно, жутко настолько, что хочется сбежать, чтобы не испытывать еще раз разочарование после. Но он стоит на месте, и тот другой успокаивает каждым касанием, словно уверяет, что больше не будет боли и разочарования. Будто вкладывает единственно верную мысль в глупую голову принца - зачем тебе века, если их не с кем разделить? И Зигфрид верит.  Уже сам стирает из своей памяти сомнения, подвластный чужому желанию, и точно также сам соглашается с каждым словом своего Дина. Да, именно этот принадлежит ему, именно он не оставит и только он поймет все, даже то, что принц не посмеет высказать вслух.
Полуостров прекрасен. Зигфрид лишь мельком ловит взглядом суда на водной глади и тут же вновь обращает всё свое внимание на колдуна. Ему хочется так многого, что даже не знает, с чего начать. Столько столетий нерастраченной любви, романтики, заботы - принца просто разрывало от необходимости выплеснуть всё это разом, утопить весь город в этих чувствах и остаться со своим Дином на руинах. Но вместо этого он смотрит на свое запястье и вспоминает, как Одилон застегивал браслет у здания полиции. Неловко, но настолько очаровательно выглядел при этом, что отказаться от этого воспоминания пока не было сил.
- Это хорошее воспоминание. - улыбается тепло и сам расстегивает застежку, тут же убирая браслет в карман. Он мог бы выкинуть его, но почему-то не готов. Вместо этого он опять забывает, точнее, происходит подмена воспоминания и в памяти уже этот Одилон дарит прекрасную вещь на этой самой пристани. Зигфрид улыбается смущенно и опускает глаза, будто провинился в чем-то. - Я боюсь потерять его или испортить.
Удивительно, как меняется смысл, если не знаешь, что именно изменилось в восприятии. Но Дин знает - теперь только он и знает это. А принц достает из кармана футляр, невесть как появившийся там и, извлекая оттуда браслет, хмурится.
- Если с ним что-то случится, ты будешь виноват. - уже волнуется о возможных последствиях, но послушно протягивает руку, позволяя застегнуть браслет. - И я буду наказывать тебя всю ночь.
Урчит, целуя в висок свое счастье и тут же обнимает, сцепляя пальцы в замок на пояснице колдуна. Он хочет постоянно касаться Одилона, словно это гарантия, что тот действительно рядом и не исчезнет. И тут же с хитрой улыбкой подхватывает на руки, игнорируя возглас то ли возмущения, то ли веселья. Каких-то пара шагов и Дин сидит на перекладине ограждения, свисая ногами над водой - она где-то далеко, кидает отблески солнца в глаза, не позволяя толком рассмотреть свою темную суть. А Зигфрид прижимается грудью к чужой спине, крепко обнимает поперек живота, позволяя облокотиться на себя, и укладывает подбородок на худое плечо.
- Теперь каждый день будет таким же прекрасным, Дин? - улыбается, поглядывая искоса на своего любимого, а где-то в другой жизни точно также улыбается другой Зигфрид, крепко сжимая руками прохладные простыни.

+1

21

Дин поджимает губы через улыбку и качает головой, позволяя Зигфриду самому избавиться от безделушки, но припрятать ту в личном кармане. И обвивает руки вокруг локтя, гибче и крепче самой настоящей змеи.
— Ты такой милый. И заботливый. И внимательный! Не представляю, что бы я делал без тебя. Да... без тебя было так одиноко. И холодно. И скучно, — сходит на совсем терпкое воркование, зацеловывая чужую щёку. Шепчет на ухо:
— А ты сможешь? Тогда не терпится его спрятать.
Зигфрид не даёт времени налюбоваться подарком, лишь его касаниями и любовью, которую тот так и источает, словно ослепляющее солнце Большого Яблока; подхватывает колдуна и несёт в своих надёжных руках, а он только смеётся с запрокинутой назад головой, раскинув руки – Дин бесконечно доверяет ему и ничего не боится. Даже высот, на которые уносит лишь от одного поцелуя.
Он раскачивает ногой, позабыв о страховке металлических перил, держится за ладони у живота и оттягивает воротник просторной безрукавки, как бы выпрашивая внимания любимых губ. 
— Даже не смей сомневаться. Как ты там говорил? У тебя нет на это права, в общем. Не благодари.

Одилон собирается наспех, но крайне организованно – забрасывает снежный шар, камни, мелки, алхимические смеси и пару зелий со свечами. Вооружается кинжалом. С дорогой к Зигфриду не церемонится: летит на всех скоростях сизой дымкой, плюя на сумасшедший ветер и влагу. Ошибается с тараном большого вентиля на крыше и рикошетит по вентиляционному пути, гремит и, наконец, выплывает в знакомую ванную комнату. Выходит на разгромленную кухню и осторожно пробирается через полнейший хаос к покоям принца. Проверяет зрачок на свет, дыхание, пульс.
— Ну и дурак же ты, — произносит наверняка в пустоту и занимается расстановкой свечей. Вспоминая формулы, очерчивает рисунки на паре пишущих поверхностей, раскидывает камни со смесями и, наконец, вложив в одну руку клинок, выпивает зелье до дна.
— Скоро увидимся, — садится на пол и в другую руку вкладывает ладонь Зигфрида.
Он минует страшные расстояния пустынь и гор короткими путями, словно в дремучем лесу оглядываясь на заветную преяркую в ночном небе звезду – осколок зовёт тихим звоном сплетённых голосов, однако чародей не до конца уверен, что не застанет подарок брошенным.
После обрывка Королевства Одилон заходит за дверь и оказывается в накренившемся коридоре, обвешанном ослепительными зеркалами. Идёт прямо, зная подобное место прекрасно и не решаясь задерживаться на любование. Впрочем, взгляд цепляется за одно...
Он видит себя распластавшегося на простынях, чертовски довольного, с маслянистых отблеском в практически почерневших полуприкрытых глазах. Улыбающегося так сладко, что в зубах скрипит и воротит от поистине блядского выражения лица.
Ещё. Я хочу тебя всего. Хочу поцеловать тебя в самую душу”, — в отражении Одилон подаётся на касание Зигфрида к щеке, помогает тому уложить палец у себя на губах. Голос у него, как манок – вкрадчивый, ласковый, гладкий с глухой хрипотцой. Тот прикрывает глаза, вытягивая шею, и чародей срывает зеркало со стены. Бездумно заносит над своей головой, однако тут слышит смех за углом.
Одилон выбегает наружу. На Кони-Айленд. Вокруг все веселятся, неумолимо тепло и солнечно – вопреки он остаётся в собственном пальто. Поворачивает голову и видит.
— Я думал, что убил тебя... — выдыхает, не решаясь подойти ближе. Дин оборачивается так, точно подготовился ко встрече заранее.
— Ну, похоже, кто-то плохо думает, — качая ногой, наклоняется к Зигфриду, не даёт ему подумать и торопит поцелуем – долгим, чувственным. У Одилона, кажется, от подобной сцены дёргается глаз, но он шагает вперёд. — Можно я расскажу тебе секрет, солнце? — и держит рукой в браслете, медленно поглаживая по плечу. — Одилон – очень кровожадный парень. Хочешь знать, что он сделал со своей первой любовью? Он убил его. Расправился с ним. Так подло и бессердечно... Представь, что бы случилось с тобой?
Чародей глубоко вдыхает, явно не довольный обнародованным секретом, правда поделать ничего во имя спасения не может. Поэтому соглашается:
— Это правда. Но не до конца. Когда я раскрыл ему, что крестьянская девушка, которую он любил – дикий пацан из зачарованных лесов, тот посадил меня на вилы. Он забыл о нашей любви, о нашей жизни, о которой мечтал, в один миг. А я любил его, как бы он меня ни ненавидел. Тогда, после всех его отвратительных слов, сбегая, я проклял его. Навёл на него мор, чтобы тот умер в муках, похожих на мои и никому не достался. Потом... я вернулся в его дом и сожрал сердце с мёртвого тела, думая, что так он всегда будет рядом со мной, — скашливает черствеющий ком в горле и переводит взгляд на Зигфрида. — Моему отцу было плевать на то, что меня чуть не убили или на то, как я был разбит. Он только понял, что сможет использовать меня. И прости снова, Зигфрид. Не за Одетту, а за то, что я соврал и даже посмеялся над тобой. Я влюбился в тебя, но не хотел быть на грани смерти из-за этого ещё раз. В любом случае, сейчас мы с тобой другие люди...
И Дин всё ещё жмёт к себе бессознательного принца, свивается своими скользкими руками вокруг его туловища. Укладывает голову на плече и сонно ухмыляется.
— Это неважно. Любишь ли ты его? 
— Люблю. Как друга. Может, я хотел бы поцеловать его, но просто потому что он симпатичный. Ничего в этом удивительного нет, ну, — Одилон пожимает плечами и тихо усмехается. И кривит губами – понимает, что со своей правдой, может и не запутается в мороке, зато потопит несчастного принца.
— Ты нелеп. Ты не знаешь, что нужно Зигфриду. Я буду его любить. Правда? — Дин спускается с перил, заглядывает Зигфриду в глаза и бережливо целует того в нос.
— Чудовища не могут любить.
— Что, знаешь это по себе?
— Убери от него уже руки, сучёныш, — чародей шипит и делает выпад – твёрдая рука метит аккурат в сердце, однако тут выскакивает Зигфрид, и Одилон прыгает в сторону. Выставляет острие клинка перед собой, отшагивает, однако держит в поле видимости и принца, и свою неудачную пародию.
— Не вынуждай меня делать тебе больно. Назад, назад... — назад отходит лишь Одилон, а Зигфрид наступает, причём на каждый шаг по два. С реакцией он-то справится. Без кинжала не очень. — Эй. Помнишь тот вечер, когда я спас тебя от тех мужланов, которым ты хотел надрать морды за меня? И я замазывал твои синяки, прося, чтобы ты был осторожен? Я не сказал одну вещь... что не могу себе позволить твои страдания. А сейчас ты лежишь там, на своей кровати и умираешь. Мне следовало быть осторожнее и убедиться в твоей безопасности, но, — голос предательски ломает, Одилон даёт себе пару шумных вздохов и не останавливается: — очнись, пожалуйста. Если ты погибнешь, то... я не совсем уверен, что буду делать... б-без тебя.

+1

22

Его ненаглядный так открыто просит ласки, что это подкупает и Зигфрид послушно, с огромным удовольствием касается губами изгиба шеи, слегка прикусывает, оставляя едва заметный след, а после, не в силах устоять, прокладывает дорожку невесомых поцелуев вверх, заканчивая свой путь за ухом. И трется кончиком носа о мягкие волосы, жмурясь не то от солнца, не то от удовольствия быть так близко к своему Дину.
- Пожалуй, наказывать я тебя начну гораздо раньше наступления ночи. - говорит со смешком и тут же ощутимо сжимает зубы на мочке уха колдуна, оттягивая и отпуская, любуясь тем, как это место немного краснеет. - И благодарить всё же придется, хотя бы за то, что ты рядом.
Он не видит и не слышит, что происходит вокруг, словно вдруг приглушили звук до неясного гула да смазали фон. Зато отчетливо чувствует, как родные руки тянут ближе, как теплые губы касаются собственных в головокружительном поцелуе, в который принц включается моментально, лишь сильнее сжимая в объятиях свое счастье. Но даже после он видит лишь, как блестят губы напротив, как они шевелятся - Одилон что-то говорит, но звук с опозданием становится громче. Зигфрид уже различает слова  и они адресованы ему. Только ему и никому больше - он в этом уверен.
- Конечно, ты можешь рассказывать все, что поделаешь, Дин. - легкая улыбка словно подтверждает слова и интерес во взгляде искренний. Принц действительно готов слушать.
Откровения заставляют замереть, мертвой хваткой сжимая Дина - ему становится страшно, что его заберут, уничтожат, оставив Зигфрида снова глотать слезы и ненавидеть себя за все подряд. И он переводит взгляд на того другого. Полная копия его любимого, но какая-то... чужая, что ли. Кто вообще этот наглец? Как смеет он терзать былой печалью и болью его любимого?! Но память нехотя ворочается, доставая из своих глубин нужную информацию. Этот наглец - тот самый Одилон, который никогда не будет его. Который любит, как друга? Но разве это нужно Зигфриду? Нет и еще раз нет. Он хочет того, который сейчас прижимается так тесно, что греет лучше всякого солнца, который одним только касанием смывает все боль и обиды, который не оставит никогда, будет любить искренне и примет любовь принца в ответ. И тот, словно чувствуя, встает рядом и целует так мило, что принц вновь забывается - подушечками пальцев проводит по щеке и улыбается так безмятежно, будто и нет никаких проблем и забот в его жизни.
И выпад замечает, моментально закрывая собой Дина, буквально вырастая между этими двумя. Этот другой просто псих! У Зигфрида удивление быстро сменяется гневом, ведь этот Одилон явился не для того, чтобы поздравить своего "друга", а совсем наоборот.
- Дин, не подходи к этому бесноватому! - немного повышает голос, бросая эту фразу через плечо, и, игнорируя предупреждение Одилона, надвигается на того без всяческих сомнений. Он не отдаст свое сокровище никому. По крайней мере, пока будет жив. 
Речи чужого заставляют остановиться в шаге от поднятых на уровне груди рук. Зигфрид вдруг хмурится, действительно вспоминая нечто подобное и непроизвольно опускает взгляд на свою руку - уже не помнит, почему это так важно, что там должно быть, но знает, что чего-то не помнит. Память подкидывает какие-то обрывки из прошлого, того самого, которое принесло много боли, и принц до скрипа сжимает зубы - в груди опять начинает болеть, словно кто-то развел там адский костер.
- Это ты заставил меня страдать. - голос сходит на хрип под конец фразы, точно также, как в тот момент, когда принцесса превратилась в колдуна. Вот только сейчас Зигфрид не роняет слезы унижения и не воет, как веками позже, когда Одилон исчез без следа. Теперь он зол и едва держит себя в руках. - Зачем явился ты и лезешь в мое счастье?! Мне незачем возвращаться туда, меня там ничто не держит. И вечность одиночества не прельщает нисколько. Здесь я счастлив и оно стоит большего, чем какая-то жалкая жизнь!
Каждое слово вырывается с хрипом, но тут принц бессилен - слишком сильны эмоции, слишком тяжелы. А сзади словно теплой волной омывает, притупляет горечь, побуждает снова поверить в то, что он все делает правильно. Голос любимого за спиной как спусковой крючок - опять туманит разум и прибавляет сил. И он сокращает растояние до Одилона одним рывком, и тут же стремительно летит в лицо наглеца крепко сжатый кулак. Ему хочется забить эту тварь до смерти, чтобы больше не портил его сказку, чтобы Дину не приходилось прятаться и бояться. Он хочет удержать свой шанс на счастье даже, если тот будет последним в его короткой жизни.

+1

23

На миг Зигфрид смотрит так растерянно, что Одилон выдыхает полной грудью. Но в ответ тот начинает хрипеть, и зародыш глубокой тоски разгорается в трещащее и заворачивающееся угольными обрубками дерево. Принц смотрит и говорит так, как в самых ужасных кошмарах ещё юного мага. Тем не менее, он решительно отвергает обман и, понимая, что очередной разговор не спасти, выкрикивает:
— Потому что это неправда! Я бы не хотел этого так. Твой “Дин” – просто кукла, а ты и рад этим пользоваться, потому что так проще. Распоряжаться своей вещью. А, принц?
Слова срабатывают не хуже красной тряпки – и ещё непонятно, чьи. Зигфрид делает последние шаги, бросает кулак, однако чародей не рассчитывает свою готовность вонзить кинжал прямо в лицо венценосного и режет руку. Пока он успевает отскочить от кулака, летит уже второй и, попадая точечно в челюсть, бескомпромиссно сбивает с ног. Где-то за спиной Дин хлопает в ладони и всячески поощряет свою покорную жертву. Он подходит к бесславному окончанию никудышной драки и наступает на пальцы Одилона, которые неуверенно пытаются дотянуться до отскочившего клинка.
— Ты молодец, Зигфрид. А теперь... держи его. За другую руку, — лепечет и улыбается так нежно, словно бы они собирают цветы, а не намереваются прямо сейчас пришить человека. Дин отлично читает это опасение в глазах своего отражения, выхватывает из цепких пальцев кинжал и вонзает прямо в живот. И ещё раз. Чтобы этот самозванец наверняка почувствовал всю ту боль, что причинил Зигфриду, которую так надеялся оставить другим. Правосудие в настоящем мире, быть может, его и не достигло, но здесь – обязательно. Одилон вскрикивает и на момент, кажется, пытается отвернуться, отчаянно хватаясь за запястье удерживающего его принца. Его парализует острие слишком реальной, слишком обжигающей боли. Именно то, чего он так боялся спустя все эти безболезненные века.
Дин убирает ногу, и Одилон беспомощно прикрывает рану. Сил хоть как-то останавливать кровь просто нет, когда все уходят на то, чтобы удерживать запястье принца в мертвецкой хватке и смотреть только на него.
— Это ненадолго. Твои последние моменты будут хуже смерти. Ты будешь умирать, зная, что я никогда не стал твоим и что... я никогда не прощу тебя. Глупец, — он не проклинает, зная – колдовству и до того нет места в мире грёз. Он констатирует факт, отчего-то улыбаясь, как последний победитель. И перед тем, как покорно уложить голову на холодной древесине пристани, плюёт Зигфриду прямо в лицо. Никакие слова не помогут, он опоздал где только можно, поэтому ничего не остаётся кроме принятия лёгкости в голове и теле – лучше любого головокружительного танца или касания близкого. И он позволяет себе обмануться мыслью о том, что никогда и не желал подобного.
Дин что-то нашёптывает застывшему принцу на ухо: по губам кажется, просит поднять беспризорника и торжественно заявляет о приближающейся концовке. Одилон выпускает горячую ладонь из своей и даёт взять себя под руки. Запрокидывает усталую голову на крепкое плечо и устремляет взгляд к ослепляющему солнцу. И даже не ведает, о чём думает – слушает невыносимый крик чаек вдали, стучащие по пристани шаги, монотонный шум моря и ничтожно тихий зов воспоминания в ракушке. И собственный смех льётся по грани багряного лезвия – не Дина, его, Одилона. Лучи туманного солнца Нью-Йорка целуют в лицо, согревают ужасно холодные кости и лоб. Он чувствует тяжёлую тревогу, страх и несоизмеримое с Атлантическим океаном одиночество. И молчаливо принимает их с распростёртыми неподъёмными руками, давно примирившись с тем, что это – его правда.
Дин вздрагивает, когда вокруг рукояти собираются когти. Неаккуратный шаг назад и на него налетает Одилон, толкнувшийся с из ниоткуда взявшейся силой. Клыки впиваются в рвущееся криком горло, когти дерут клочьями одежду и кожу, будто в бою насмерть. Да только Дин уже не борется – тот со свистом хрипло вдыхает, пытается звать Зигфрида и оттащить от себя морду волкоподобного монстра. Раз – челюсть с хрустом сходится на тонкой шее, обезображенное тело отмирает и скатывается за перила на песок. А зверь подрывается к принцу, хватает его лапищами за шею и раскрывает пасть. Из неё выпадает голова Дина, 
и раздаётся оглушительный рёв.

Одилон приоткрывает подслеповатые точно после глубокого сна глаза, кое-как поднимается на колени, запоздало кладёт руку с клинком на собственный живот.
— Зигги... пусти мою руку, иначе я правда откинусь, — тихо выговаривает холодными губами и, наконец, выпрямляется. Взмахивает освободившейся ладонью – ни тела твари, ни беспорядка, ни притащенных ритуальных примочек. За колдуном по стене тянется кровавый след, но ему откровенно плевать. Он с трудом находит ближайший телефон, набирает “скорую” и усаживается в прихожей. 
Несмотря на то, что Одилон пострадал от зачарованного клинка, он пошёл на поправку сравнительно быстро. Уже утром, бормоча, требовал, чтобы его разместили с Зигфридом в общей палате, так как они помолвлены и, вообще-то, переживают друг за друга. Чек на круглую сумму избавил его от подобных проблем, а также от необходимости что-либо объяснять. Всякое в жизни случается. Ну, ему-то стоит поверить...
Зигфрид не просыпался уже с неделю. Одилон чутко следил за его состоянием, позабыв про своё, про чёртов сон. Время от времени по ночам вставал, чтобы проверить его, укрыть пледом или просто подержать за прохладную руку. Одним утром медсестры даже застали Одилона заснувшим у Зигфрида в ногах. Впрочем, сегодня, пока неведомая паника перед сном ослабла, он думал вздремнуть. И это почти вышло, однако рядом послышался едва различимый шум – чародей открыл глаза и заулыбался, как первый и последний идиот.
— Это за то, что ты чуть не убил меня, — он демонстрирует средний палец на левой руке, затем показывает на правой: — А это за то, чем занимался со мной в этих ущербных иллюзиях. Твою мать, Зигфри, если бы ты был чуть проще со своим благородством... я бы давно уже тебе передёрнул, и мы бы не оказались в этой дыре, — отлепив от себя капельницу, Одилон заворачивается в плед и опускает ноги на ледяную плитку. — Ну, добро пожаловать обратно...
Он семенит к двери, выкатывает оттуда кресло-каталку и подвозит её к койке принца. Кивает:
— Сажай свой королевский зад. Пойдём тебя покормим и заодно я покурю, — достаёт из кармашка на спинке электронную сигарету, слегка потрясывая. — Она без никотина. Со вкусом кокоса и малины.

+1

24

Юркий колдунишка увернулся и это отозвалось глухим раздражением, но вот второй удар достиг цели и Зигфрид улыбается - этому монстру не испортить их Дином счастье.  Вот только беспокойство снова дает о себе знать, когда принц ловит себя на том, что это не его эмоции, не его желания - это все чужое. Вот только голос за спиной прогоняет сомнения, убирает все лишнее, оставляя глупому принцу одно лишь равнодушие и покорность. А под ботинком уже противно хрустит чужая рука, перекатывая по костям мясо и связки. Зигфрид теперь лишь наблюдатель и он сделает все, что потребует его любимый.
Видит, как страшные раны красят одежду колдуна в красный, слышит крик и чувствует крепкую хватку на своем запястье. И последние слова Одилона тоже слышит очень отчетливо, даже слишком - это снова путает сознание, которое уже не выдерживает таких скачков и, кажется, вот-вот отключится на перезагрузку. И плевок в лицо, как жирная точка в их идиотской жизни, остается вязкой кляксой, которую Зигфрид стирает рукавом рубашки, но так и не может избавиться от гадостного ощущения. Но Дин просит закончить дело и невозможно противиться этой просьбе - принц подхватывает на руки слабеющее тело, даже не подозревая, что заканчивать эту историю придется совсем не ему.
Смех до того горьким кажется Зигфриду, что он замирает, едва удержавшись от того, чтобы прижать к себе крепче слабое тело колдуна. Почему же сейчас он не видится монстром? Что же опять за смятение бередит душу? Стоило только чуть замешкаться, как умирающий резко передумывает подыхать и делает такой рывок, что принца пошатнуло. По ушам бьет очередной хруст и он разворачивается, чтобы наткнуться на окровавленную пасть чего-то жуткого, совсем не человеческого, полного злобы. Голова. Он видит, как падает она на доски под ногами и крик застревает в горле. Он хочет, но не успевает поймать её, словно это могло что-то исправить или повернуть время вспять, а собственная идет кругом и от этого становится дурно. Или это от того, что мощная лапа сжимает горло так сильно, что становится нечем дышать? Сознание ускользает и вместе с ним заканчивается и этот кошмарный сон.
Вот только реальность не спешит встречать принца. Он едва находит силы приподнять веки и, смутно, словно через вату, слышит знакомый голос. А потом, кажется, Зигфрид лишь моргнул, но обстановка кардинально изменилась. Просторная палата, повсюду свет и запах лекарств - больница сейчас кажется продолжением сна, но отчего-то принц точно уверен, что это реальность. Жестокая, беспощадная и ненужная. Нет, последнее точно лишнее, Зигфрид сам не понимает себя, не уверен ни в чем и теряется в своих же мыслях.
- Себе передерни, ледышка ущербная. - отзывается на чистом автомате, слыша как безбожно хрипит голос и как горло царапает словно наждачкой.
А потом приходит осознание всего, что произошло. Это сложно понять, еще сложнее принять тот факт, что сам же оказался идиотом, с которым играли, как с котенком. Нет, принц не испытывал стыда или неловкости, он просто не знал, что теперь со всем этим делать. Едва ворочает конечностями, пересаживаясь в кресло, что так заботливо придерживает Одилон, и мельком смотрит на своего спасителя, а перед глазами вновь летит его голова и падает на деревянный настил. Зажмуривается, упираясь локтями в подлокотники, прячет еще бледное лицо в ладонях и растирает его яростно, будто поможет забыть.
И все же, осознает себя настоящего - того самого Зигфрида, что едет по длинному коридору черт знает куда. Смотрит на свои руки - они непривычно худые и тяжелые, мелко подрагивают. И это он? Это принц Зигфрид? Он не хочет быть таким, не желает, чтобы его таким видели. Он хочет домой. И опять целый рой назойливых мыслей жужжит где-то под черепом, от этого начинает болеть голова и тошнота подкатывает к горлу. Что, черт побери, он натворил?! Как докатился до такого?! Неужели он, сторонник искренности, готов был довольствоваться обманом? Ведь настоящий Одилон, тот самый, который сейчас толкает каталку, ясно дал понять, что ничего между ними быть не может, кроме дружбы. И это опять отдается неприятной ноющей болью, и уже непонятно, то ли это ослабевшее тело противится даже минимальной нагрузке, то ли это моральная разбитость. А может, все и оптом?
Он обнаружил себя уже за столом. Рядом что-то жует колдун, а Зигфрид смотрит на него и ловит себя на том, что хочет коснуться его руки, потереть косточку на запястье и увидеть в ответ теплый взгляд. И он не противится своему желанию, перехватывает запястье и смотрит на него внимательно - нет ни следа на бледной коже, а ведь он точно помнит, как давил его ногой, не щадя. Пальцами скользнул по ладони, непонимающе хмурясь, а когда поднял голову, наткнулся на далекий от ласкового взгляд. Отпускает руку Одилона моментально, словно тот может накинуться за одно лишь касание к себе, и переводит взгляд на тарелки. Вокруг люди едят тоже самое, но Зигфрид лучше сдохнет, чем положит в рот хоть что-то из этого.
- Я это не ем. - говорит тихо, но категорично.
Ему нужен телефон и немного терпения. Принц все устроит, позаботится о комфорте, нужно лишь добраться до связи с цивилизацией. И он с усилием ворочает колеса каталки, абсолютно неумело, тяжело дышит от напряжения и, разумеется, только делает хуже - бьется коленом о ножку стола, случайно опрокидывает на пол стакан с соком, а попытка встать и дойти на своих двоих заканчивается, так и не начавшись. Гнев охватывает в долю секунды, с трудом дает сделать вдох и зажмуриться, чтобы спрятать покрасневшие глаза.
- Мне нужно домой. - роняет после медленного выдоха, но на Одилона не смотрит. Не может отчего-то заставить себя поднять глаза, которые щиплет так непривычно, уже давно забытым ядом непролитых слез.

+1

25

Одилон усмехается, явно удовлетворённый ответом. Зигфрид кажется ему в полном порядке, счастливо незатронутым произошедшей вакханалией – от этого, за волной облегчения, тихонько прошибает мягкий шлейф: значится, они снова на берегу, и чародею не придётся тонуть в непроглядных водах чьих-то чувств или что-бы-это-ни-было. 
— Ещё позавчера, — устало бормочет, но склабится почти задорно. И хочет зайтись смехом, только острая боль режет вдоль кожи: на автоматизме Одилон дёргается и прикладывает руку, щурясь. — Ну кто так зашивает... бляяять.
Терпеливо ждёт, когда принц усядется, а затем накрывает его своим прогретым пледом, аккуратно подтыкает его под голые ноги и любые зазоры между телом и коляской. Везёт через полупустой коридор, встречая каждого пациента или врача совершенно дежурным взглядом. В кафетерии крайне придирчиво выбирает остатки ужина Зигфриду – старается отхватить побольше мяса, подкладывает варёные овощи и коробочку молока; себе наливает сок, а из заветного кармана достаёт батончик, выуженный из ближайшего автомата.
Засахаренные злаки так и липнут к нёбу, встревают в зубах. Одилон старательно жуёт, между делом думая о чём-то пустом и поглядывая на по-прежнему заполненную тарелку Зигги. Стоило хотя бы попытаться, так? Так или иначе, принц не даёт перерыва на какую-то вязкую мысль, обволакивая запястье холодом своей кожи и невесомой щекоткой ногтя. В ответ ему Одилон молча поднимает ничего не значащий безэмоциональный взгляд, запоздало пытаясь придать вопросительную окраску. Слишком запоздало: Зигфрид силится подать назад, неловко бьётся о стол и опрокидывает стакан, который разбивается с звенящим дребезгом на весь кафетерий.
— Чёрт, извини, — колдун подскакивает, берётся за ручки и торопливо уводит их в коридор, на выходе максимально вежливо и тихо попросив какую-то женщину из обслуживающего персонала убрать за ними. Невзначай опускает одну из рук на плечо принца и мягко потирает-сжимает. На конце коридора он вызывает лифт, в ожидании выходит из-за коляски и, предупредив о намерении, аккуратно смыкает руки вокруг плеч Зигфрида в некрепком объятии, внимательно смотря на его макушку сверху-вниз и чувствуя тяжёлое дыхание на уровне живота.
— Эй, эй. Всё хорошо. Дыши, — сухие костяшки сводят предательскую влагу у глаз на нет (правда, нет убеждённости, что насовсем). Одилон не дёргает его, отчего-то боится навредить даже неправильным вздохом или прикосновением – будто под сердцем пригрел пичужку. — Вот так. Не волнуйся. Мы больше туда не пойдём.
Лифт поднимает их на предпоследний этаж, где ни души – панорамное окно да горящая лампочка в противоположном тупике коридора. Одилон останавливает кресло спинкой к окну, ставит тормоз и присаживается перед Зигфридом на колено. Заглядывает ему в глаза как-то сонно-тоскливо, но улыбаясь – как взрослые улыбаются своим детям, стремясь с ними договориться о чём-либо или подбодрить.
— Побудешь здесь? Я скоро буду, — кладёт ему электронную сигарету в залог и шнурок со своего кроссовка. — Что-нибудь очень хочешь поесть?
И от него след простывает. Зигфрид остаётся в полутемноте, в слишком гробовом для больницы молчании – Одилон торопит себя, насколько это возможно вообще, пусть и бояться теперь нечего. Почти. И он торопит перехватчика, доставку – всё, лишь бы быстрее вернуться на этот предпоследний этаж и застать живого да бодрствующего Зигги. Кроссовок отскакивает вниз по ступеням, пока Одилон бежит наверх, не дождавшись лифта. У живота и груди стреляют швы, но вся эта чепуха блекнет, когда за дверью Зигфрид сидит на прежнем месте. Он распаковывает ещё горячую еду, протягивает салфетки и столовые приборы из кафетерия. Колеблется, однако даёт свой складной нож для нарезки мяса. Поворачивает коляску полубоком к окну и перед ней усаживается на пол.
— Ты поправишься. Со мной было такое же... — Одилон неуверенно заговаривает спустя пару минут, наконец, губит маленькую затяжку из электронной сигареты. Прикладывает ко рту пальцы и выдувает щепотку дыма, которая превращается в полупрозрачного мотылька и, как только сталкивается с бровью принца, разлетается на кучу белоснежных пылинок.

Точно такие же липнут к ресницам лохматого юнца: чародей стоит по голые колени в снегу, сквозь нависшую чёлку смотрит за нахохлившимся снегирём в ладонной чаше такого же юного Зигфрида, в отличие от Одилона, облачённого по погоде – и не мёрзнет ведь почему-то. За спиной у принца колчан и лук, а его верный колдун вооружён старым-добрым кинжалом и наплечной сумкой, в которой пищат не то цыплята, не то такие же снегири.
— Они невкусные, кстати, — облизывая невыносимо сухие и искусанные губы, Одилон поднимает застенчивый взгляд. Зигфрид смотрит на снегиря в своих перчатках, потом на своего возлюбленного и вдруг хитро прищуривается:
— Откуда ты знаешь?
— Ну... я... — и сдавленно посмеивается в ответ, от смущения краснея не хуже пригретой птицы. Подмёрзшую щёку согревает тепло бережного поцелуя. И Одилон охватывает принца руками.

Как бы там ни было, колдун сейчас и здесь – глотает дым, пялясь на отражение их слипшихся силуэтов в ночном городе, молчит, не думая изнурять Зигфрида разговорами.

+1

26

Забота, о которой он не просил, тепло чужих рук, к которым он боялся теперь прикоснуться, и обеспокоенный взгляд, который сейчас казался принцу проявлением жалости. Неужели он выглядит настолько плачевно? Так жалок, что даже колдун, который по идее должен рвать и метать из-за глупости Зигфрида, решил отложить расправу? Это отрезвляет, помогает собраться и взять себя в руки - уже из лифта он выезжает спокойным, но по-прежнему словно дезориентированным.
- Я никуда не денусь, Одилон. - растерянно смотрит на шнурок и сигарету, не совсем понимая, зачем ему эти вещи.
Провожает взглядом уходящего колдуна и глубоко вздыхает, благодарный за передышку. Одному думается лучше - в этом принц был уверен до сегодняшнего дня. Сейчас же, сидя напротив окна, он ловит себя на том, что никак не получается разложить по полочкам тот хаос, что царит в голове. Мыслей слишком много и все они, как один огромный ком, плавают в вакууме. Он вытирает насухо остатки влаги с глаз и не знает, куда себя деть, куда спрятаться от всего этого дерьма. Теребит шнурок, чтобы как-то занять руки, и бесцельно пялится в окно, гадая, куда убежал Одилон и вернется ли он. Может, решил оставить здесь надоевшего идиота и опять исчезнуть из его жизни? Нет, тогда было бы проще немного подождать и потом просто заказать катафалк.
Колдун возвращается, прерывая бессмысленный поток сознания Зигфрида. Приносит еду - эта точно не из общего котла, уж кто-кто, а принц способен отличить приличный кусок мяса от того дерьма, что подают в местной столовой. И его вдруг прошибает облегчением и благодарностью к этому язвительному, неприлично вредному, но такому надежному человеку. Вот только вслух ничего не говорит, просто пялится на бокс у себя на коленях и в темпе дохлой улитки нарезает мясо. Ему на самом деле все равно, что там находится,  но аромат овощей бьет по рецепторам, давая понять, что еда полезная, а значит сейчас нужна организму, как никогда раньше.
Одилон понимает? Наверное, так и есть, ведь он прошел через такое дерьмо, которое принцу и не снилось. Зигфрид понимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть мелкое колдовство - такой детский фокус, но Зигфриду нравится, как рассыпается бабочка, словно кто-то невидимый подул на одуванчик. А вдогонку уже летит видение, которого никогда не было. Оно настолько теплое, несмотря на мороз, что принц забывает о еде, которую, к слову, так и не попробовал еще. Этого никогда не было и уже не будет, но ему хочется попросить показать еще раз, однако, вопреки всем желаниям, принц молчит - он слишком хорошо знает, к чему приводит самообман.
- Не надо, Одилон, здесь и так слишком много всего. - касается своего виска, спокойно прося остановиться. - И далеко не все я понимаю, осознаю. До сих пор путаюсь, чья голова тогда летела. Я же едва не убил тебя... - мешается, вновь переводя взгляд на колдуна и хмурится. - У тебя там... Все зажило или... Органы все на месте? Мне кажется, что и сейчас где-то в голове засела эта чертова мысль о вечности без тебя. А этот... Это - он морщится брезгливо, вспоминая тварь и свою реакцию на нее. - Я не понимаю как, но оно вытащило наружу того юного Зигфрида. И чувства, Одилон, они ведь настоящими были, только их словно выкрутили на максимум и прилепили не к тому объекту. - с досадой дергает головой, продолжая на автомате кромсать уже овощи ножом колдуна. - Я еще никогда не был настолько счастливым, но почему-то от этого начинает мутить. Ты меня вытащил из этого кошмара, спасибо. Тебе нужен хороший врач, а не эти жалкие подобия. Я же беспомощным был, как младенец, как кукла. Казалось наяву, что это ты так развлекаешься, или мстишь за что-то, чего я не знаю или не в силах понять. Ты был мне так ненавистен в том ресторане и еще больше в подворотне. Одилон, позволь ухаживать за тобой, дай мне шанс. А еще мне нужно домой, нужно проверить сейф.
Монолог бессвязный, но принц едва ли мог остановиться, пока не высказал хотя бы часть того бреда, что откровенно мешал думать. И заткнулся также внезапно, как и начал свои излияния. Понял вдруг, что это все слишком - оно является проблемой Зигфрида, но никак не Одилона. Ему просто нужен специалист и пара лет на регулярные сеансы, а потом все станет как прежде,как должно быть. И сам принц будет адекватным, каким привык видеть его колдун в последние месяцы, а не тряпкой, которой размазывают сопли и слезы по серому от истощения лицу.

+1

27

Воспоминание заставляет принца заговорить. Он отталкивается от него и в неторопливом темпе начинает вещать про пережитое и свои чувства, чертовски запутавшийся и бедный. Но Одилон подсаживается к его ногам и смотрит. Смотрит почти ли не в рот, голодный до чужой, свивающей их воедино правды. И слабо посмеивается между паузой, подхватывая неудобство чужого молчания и одаряя заветным временем для направления мыслепотока.
— Если бы я был простым смертным, то этот красавчик давно бы уже сдох, — чародей с прежней тоскливой улыбкой тычет пальцем в свою грудь, на секунду становится серьёзнее: — И ты тоже, скорее всего. Для людей это неотвратимый процесс... красавчик номер два, — решается подмигнуть, чтобы хоть как-нибудь сгладить вину Зигфрида. — Хотя я был близко. Это ведь не простой кинжал – раны хрен затягиваются. В общем, не беспокойся, у меня всё супер. Надо бы всё-таки заняться формулой выведения шрамов...
Отложив сигарету, Одилон вразвалку опирается на руки, будто бы на курорте, а под ногами – начищенный до блеска пол пахнет лимоном, отражая на себе свежие огни рыжих фонарей и совсем далёких мутно-желтоватых небоскрёбов. И прислушивается к Зигфриду, воззрившись на того таким же безэмоциональным взглядом, разве что внутренний кончик брови чуть хмуро подёргивается.
— Ну, то же самое было с Одеттой, по сути. Жизнь полна чудесных совпадений, не так ли? У нас их почему-то слишком много, кстати.
Больше он не обрывает и не поддерживает, потому как тема, в которую углубился принц – слишком личная. Какое бы косвенное или первостепенное отношение Одилон не имел к ней, принц знает лучше. Совсем не важно, что ужасно запутан – это нормально. И, в любом случае, Одилон всегда рядом, чтобы протянуть обжигающую ладонь и распутать.
А тело колдуна вдруг напрягается, и он, глядя в пол, наклоняется вперёд, чтобы сесть с выпрямленной спиной.
— Я в этой сраной подворотне чуть не заревел. Ты меня так достал тогда со своими обвинениями в каких-то приставаниях, сам лез. Ещё и этот поцелуй. Насколько ты помнишь сон, я не был бы против, да я сам хотел попробовать. Но после такой трёпки... это напомнило мне о том времени, когда я только пробился к королевскому двору на Востоке. Я прислуживал одному важному человеку, а у него были сын и дочь, чуть старше меня. Они подтрунивали надо мной, и это вошло в привычку, но как-то одной ночью они вошли в мои покои, завернули здоровую часть лица тканью и начали целовать. Они сказали, что я уродец, и всё равно никому не скажу. А я правда ничего не мог сделать... особенно, когда был так близок к цели. Не знаю, у меня просто этот момент перед глазами встал, и я...
Одилон со сдавленным смешком проводит снизу-вверх по лицу руками и облизывает непроизвольно растянувшиеся в улыбке губы.
— Это воспоминание, что я тебе отдал, — последовательно переводя тему и взгляд на окно, продолжает: — Оно из моего сна. Когда я настолько отчаялся увидеть тебя ещё раз, ко мне пришло то существо в твоём обличии. В нашу первую встречу я попросил у тебя прощения за принцессу. У нас были любящие родители, и мы жили в зачарованном лесу, — уголки губ опускаются, когда неизбежно приходится столкнуться с заключением их истории: — Сейчас всё немного иначе, Зигги. Мне... Я боюсь, что это может не сработать, и я навсегда останусь один. Но, — он обращает неизменно-расслабленный взгляд к Зигфриду, — я бы хотел попробовать, если это сделает нас счастливее. 
Фатальный груз ответственности и напряжения скатывается по спине, Одилон громко выдыхает и вместе с ним укладывается на пол, чувствуя готовность и желание пробыть здесь хоть всю ночь, болтая ни о чём и о чём-то невероятно важном одновременно.
— Я позвонил домработнице, она принесла тебе пару комплектов одежды и обуви. Квартиру и сейф никто не трогал. Если ты про браслет, то он в твоей тумбочке лежит вместе с вещами... Можно мы попросим твою домработницу купить мне гавайскую рубашку и штаны? Мне, чтобы эти кроссовки получить, пришлось пройти через все блять напасти. И я ещё за них платил! Кстати, пойду схожу.
С неохотой он подтягивается и размывается за непрозрачным стеклом двери. Находит свой кроссовок едва ли не под самым последним пролётом лестницы и, возвращаясь, замирает на одной ноге, чтобы обуться.
— А что ты понимаешь под ухаживаниями? Всячески угождать мне? Это и держать меня за ручку? Это, это и целовать? Это всё и секс? Просто хочу знать. Или интересно моё мнение?

+1


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » фандомное » дым и зеркала