body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » так поёт война


так поёт война

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

[nick]Fałszywa Ciri[/nick][icon]https://i.imgur.com/YyTq4rc.png[/icon][status]принцесса и ее тень[/status][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

лже-цирилла1 & эмгыр вар эмрейс2


https://i.imgur.com/1eKwAVJ.png
город золотых башен, нильфгаард, 1270 год.


так блестит вода,
когда лунный луч превращает ее в сталь.
так поет стрела,
когда тисовый лук выпускает ее в цель.
так поет
война
как тысячи ртов, распахнутых в новый гимн.
так не видать ни зги,
когда тень любви принимает тебя в плен.

+2

2

[nick]Fałszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/YyTq4rc.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

Дожди в столице льют седьмой день, не переставая, и императрица делает над собой усилие, заставляя себя подниматься каждое утро. Или даже, точнее будет сказать — позволяя себя поднять. Раскидывает руки в стороны, пока ее личные прислужницы обтирают разомлевшее от теплых, тяжелых одеял, в которые так уютно кутаться одинокими ночами, тело вымоченными в розовой воде полотенцами. Крутится вокруг своей оси, вскинув руки к потолку, пока ее, словно фарфоровую куколку, наряжают в очередное хитроумное платье, поражающее воображение не только простых служащих императорского двора, но и самых знатных из придворных — ее супруг, милостью великого солнца император Нильфгаарда Эмгыр вар Эмрейс, не скупится на наряды для своей жены. И в этом кроется не столько желание сделать ей приятно, сколько расчет тонкий и политический: она, чужеземная императрица, замарашка с Севера, без роду и без племени, как в пьяном угаре за закрытыми дверьми плюются отцы самых завидных невест Империи (и если бы они только знали, насколько в действительности правы), должна блистать и ослеплять, вычищать ржавчину крамолы из сомневающихся умов, оставляя лишь сияющую белизну беспрекословного поклонения.

Седьмой день льёт дождь, превращая в глинистое, скользкое болото даже городские дороги, вымощенные брусчаткой. Этим утром, не успела еще императрица толком проснуться и позволить привести себя в порядок, как ей доложили о трех вышедших из строя каретах и любимом скакуне посла Ковира, которого пришлось прирезать, чтобы избавить от страданий: тот поломал на бездорожье две ноги, чудом не погребя под собой самого посла. Она принимает отчеты о ночных происшествиях, простоволосая и одетая лишь в расшитый золотыми нитями жаккардовый халат, выслушивает посыльных от торговых гильдий, у которых из-за неурядиц на дорогах образовался дефицит товаров, а это значит, простите, ваша милость, но цены будут расти. И только спустя пару часов, когда время пропущенного завтрака давно прошло, позволяет наконец уложить растрепанные со сна косы в сложную, слишком китчевую для Города Золотых Башен прическу.

Дождь льет без остановки, и это значит, что императора, отсутствующего несколько недель кряду из-за вспыхнувших недовольств в одной из провинций, вылившихся в пускай небольшое, но причиняющее ощутимые неудобства восстание, ждать в ближайшее время не приходится. Нельзя сказать, что она видела супруга часто: во время аудиенций в тронном зале, краем глаза следя за малейшей переменой эмоций на точеном, волевом лице. Сидя подле императора на резном “маленьком троне”, как его тут же прозвали придворные: самая приближенная из приближенных, но навряд ли имеющая прав больше, чем любая из его прошлых фавориток. Права прикасаться, права обнимать, права целовать. Права делить с ним постель. Ей не на что было жаловаться: император был безукоризненно вежлив, поддерживая ее репутацию и авторитет при дворе, уделял ей внимания ровно достаточно для того, чтобы досужие сплетники не сомневались, что августейшая чета в ладу между собой: присылал ей ежедневно цветы, обедал исключительно в ее компании, если не отсутствовал во дворце, пару раз в неделю сопровождал ее в прогулках по саду и изредка — ужинал в ее покоях. Такие вечера она любила особенно. Распускала туго закрученные косы игривыми кудрями на выглядывающие из несколько фривольного и легкомысленного платья, коими пополнился ее гардероб после поездки в Туссент, белые плечи. Позволяла себе скинуть атласные домашние туфельки и забраться в кресло с ногами. Нарушая всяческий этикет, подпирала щеку ладонью, опираясь локтями на стол. Хихикала, словно обычная девчонка, а не императрица, над колкими остротами императора, которыми тот, не скупясь, снабжал свои рассказы. Это было почти интимным. И она была почти счастлива. Почти, потому что стрелки часов спешили к полуночи и император, уже совсем не такой собранный, каким он представал перед другими, и даже немного разомлевший от вина, неизменно поднимался из кресла, мимолетно касался сухими губами ее руки и скрывался в своих покоях.

Они не спали вместе с самого возвращения из Туссента, где, как и в прочих провинциях Империи, которые они посещали сразу после свадьбы, раздельные покои тут же стали бы причиной совершенно ненужных слухов. Слухов, ломающих радостную картину счастливого семейства, которую они так старательно рисовали в четыре руки.

Она падает, уставшая от дел, которых в отсутствие императора при дворе оказывается у его супруги вдвое больше, в холодную и до иронии широкую для нее одной постель. Сворачивается клубочком, силясь согреть вечно мерзнущие кисти и ступни. И представляет тяжесть мужских рук вместо веса тяжелого, стеганого одеяла на своем теле.


Она просыпается резко, давясь на вдохе, как если бы тонула. Вскидывается на кровати испуганной птицей, путаясь в ворохе обитых гладким шелком подушек и одеял, с помощью которых пыталась создать иллюзию того, что ее ночи не одиноки. Тишину разбивает барабанящий в окна дождь, и из-за него же не видно ни зги: светлый месяц спрятан в темнице туч. Страх, иррациональный (ведь что ей, самой охраняемой особе в этом замке, может грозить?), холодной змеей сворачивается вокруг шеи. От оплывших восковых огарков тянется тонкий, едва различимый глазом дым. Ночь темна.

— Бланка! — пробует она позвать служанку, что должна ночевать сегодня в маленькой комнатке при ее покоях.

В ответ ей смеется сама темнота. Темнота делится на части, и длинные, бесшумные за барабанным боем дождя по дворцовой крыше тени тянутся к ее кровати.

— Бланка, боюсь, Вам не сможет ответить, императрица, — говорит с ней темнота. Вспышка молнии разрезает небо и спальню на две части, и императрица, замершая в испуге, как мышь перед ядовитой змеей, выхватывает из темноты лицо того, кто говорит: замотанное черной тканью по самые глаза, следящие за ней, растрепанной и полуодетой, со скучающим безразличием.

— Да что ты тут речи с ней разводишь, кончай и драпаем, — разве что не сплевывает тот, что стоит за спиной человека с безразличными, застывшими, как у рептилии, глазами. И тут же бросается вперед, хватая ее руками, затянутыми в грубую кожу, за бледные лодыжки.

Страх сковывает все ее тело, и голова кажется чугунной. Верх меняется с низом в мгновение ока, и вот уже она смотрит не в неподвижные глаза ночного гостя, а упирается взглядом в расписанный звездными узорами балдахин.

— А может, того ее, ымператрыца ж, — скользкими червями заползает в уши третий голос, с акцентом столь явным, что ей на секунду становится смешно оттого, что вспомнить, а каким именно, она сейчас не может. Смех комком застревает в горле, когда чужие руки, грубые и бесцеремонные, ползут вверх по ее бедрам, задирая кружевные юбки ночной сорочки.  Ее собственные руки, нежные и холеные, в черноте безлунной ночи сливающиеся со смятыми простынями, лихорадочно шарят под подушками: где же, где же он? Кинжал, который среди прочего император подарил ей в день их свадьбы. И взял с нее слово всегда держать его при себе.

Она не верит, что сможет защитить себя. И знает, что найдя оружие, направит его не от себя. Все, что она, не державшая в своих руках ничего смертоноснее столового ножа, может против тех, чье ремесло — смерть, это защитить свою честь.

Дрожащие пальцы находят лишь пустоту. Чужие руки грубо сдергивают ее с постели: левый локоть и колено пронзает острая боль. Паника рыданиями собирается в груди.

— Да заткни ты этот скулеж!

Тот, второй из говоривших, бьет ее наотмашь по лицу. Она откидывается назад, врезаясь спиной в пошатнувшийся прикроватный столик, обрушивая на себя град из уложенных на нем мелочей: сверкающими лунными крошками разлетаются по полу жемчужные нитки бус, гребни со стуком падают следом, в ноздри забивается концентрированный замах смешавшихся духов из разбитых флаконов.

— Раздвинь-ка ножки, ымператрыца! — смеется третий.

Она инстинктивно подается назад, стараясь отползти, вжимается лопатками до боли в острые углы столика. Перебирает руками по полу, раня ладони о мелкие стеклянные осколки. Боль от мелких порезов, противная и тянущая, ее отрезвляет. И когда третий склоняется над ней, заслоняя весь мир, она с размаху, не веря ни в собственную смелость, ни в собственный успех, вгоняет ему в шею серебряный гребень тонким, острым концом.

И наконец — кричит.

Отредактировано Lost Baby Girl Lilith (2021-11-19 00:27:42)

+2

3

— Вы давно не попадались мне на глаза, граф. Не люблю, когда мои вассалы слишком долго не попадаются мне на глаза: это всегда… подозрительно. И видите: я оказался прав. Если бы мне повезло чуть меньше — вы бы надолго задержали меня под стенами вашего дома.

Деклан де Хавен, пятый граф Бруанне, выглядит уже не так внушительно и гордо, как прежде: мордобой еще никому не шел на пользу и едва ли красил даже ежиное рыло фальшивого принца Дани. Банально, грубо и вообще по-варварски — так обходиться со старым дворянством. Но ничего: к моменту казни граф Бруанне будет выглядеть так, как будто никто никогда и пальцем его не трогал. Император откидывается в удобном хозяйском кресле, закинув ногу на ногу и покачивая носком сапога. Когда он щедро раздавал земли и титулы после восшествия на престол, следовало задавить чуть больше старых дворянских родов — нет, не насмерть, но ощутимо, чтобы они запомнили ощущение зубов на шее и думали дважды, прежде чем рисковать остатками семейства. Мягок, он слишком мягок.

— Я знаю, что ты был недоволен моим правлением, равно как и моим выбором супруги, — скучающим тоном говорит император, рассматривая комнату, картины и очень, очень старую роспись на стенах — никак не позже начала прошлого века, судя по манере художника. — Я знаю, что ты, вместе с другими заговорщиками, планировал покушение на меня, — он зевает, прикрыв рот зажатыми в пальцах латными перчатками: путешествие вышло утомительным — тем более утомительным, что в Бруанне его не ждал теплый прием и гостеприимство хозяина. — Я знаю, что за два года ты так и не воспитал в себе любовь к своей императрице — молчи, во имя Солнца, иначе я прикажу вырвать тебе язык, и все признания ты будет писать сломанными пальцами. И я знаю, что даже после неудачи вашей предыдущей попытки и смерти Скеллена, де Ветта и аэп Даги у тебя остались кое-какие соображения на этот счет. Должен признать, это похвальное упорство, и оно было бы щедро награждено, употреби ты его на достойное дело. Всякое упорство и всякое деяние не должно остаться без награды — и ты свою тоже получишь.

Ему даже жаль казнить графа Бруанне: известный враг всегда приятнее неизвестного, а Бруанне находится под присмотром уже не первый год. Еще до того, как жабий выкормыш Леуваарден определился с вопросами лояльности и пришел к выводу, что императорское расположение ему дороже, а потерпеть войну в самом ее окончании не слишком-то сложно. Какая жалость.

— Какая жалость, что приходится расставаться, — повторяет он свои мысли вслух. — А теперь к делу — ты не предложил мне комфортно расположиться с дороги, а в доспехах «Имперы» не слишком удобно, и я начинаю уставать. Три вопроса. Кто. Когда. И как.

Граф Бруанне, как и положено дворянину старой крови, мотает головой, ощупывает языком зубы и отвечает слегка неловко, сплевывая кровь из разбитых губ:

— Мне доставит великое удовольствие знать, что Белое Солнце оставит свои пляски и будет день и ночь трястись от страха за свою приблудную маленькую северную шлюху.

Император переглядывается с молчаливым и собранным Ваттье: ничего иного они и не ждали. Старая кровь и уже знакомое упорство, с каким граф продолжал идти к цели. Они были готовы к этому ответу и сильно удивились бы, услышав другой.

Императрица находится во дворце в Городе Золотых Башен, под охраной, как и положено императрице — нужно быть безумцем, чтобы напасть на нее во дворце, потому что из дворца убийцам не выйти, а не так много людей в этом мире горит жаждой стать смертниками.

— У меня есть к тебе предложение, как к члену старой и уважаемой семьи, но позволь сначала объяснить тебе твое положение. Покушение на жизнь императорской семьи — это не просто государственная измена, и на такие особенные случаи у меня есть особенные средства. Это госпожа Исабела аэп Муир Мосс. Предположим, пытки тебя не волнуют. Предположим, ты будешь молчать, даже если я прикажу привести сюда твою дочь и пытать ее. Ты можешь не говорить — мы так или иначе узнаем все. Забавная история: лет пять назад мне довелось присутствовать при подобном. Барон Гилбер Херефорд после этого ходил под себя, с трудом фокусировал взгляд и больше не был способен к членораздельной речи — казнь была уже ни к чему. Однако, если вы будете честны, я в свою очередь буду милостив, как учит меня моя дорогая супруга. Я отнесусь к вам, как к врагу, а не как к предателю, и позволю вам, граф, умереть на эшафоте от удара меча, а не от петли. Думайте, граф.

Граф Бруанне рассматривает его, Ваттье и затем, совсем неохотно, чародейку, которая почти не двигается, тихо стоя в углу, и нисколько не напоминает женщину, которая могла бы превратить его мозги во взболтанное яйцо. Он уже знает, что проиграл. И, как любой дворянин, надеется уйти с честью, а не обгадиться, дрыгая ногами в петле.

— Хорошо. Авдегаст, пристав Петера Эвертсена — он заменит слуг, а его люди отвлекут охрану. Венхавер… нашел убийц. Они придут на следующий день после Велена.

— Хорошо, — задумчиво повторяет император и, оттолкнувшись от подлокотников, встает. — Госпожа аэп Муир Мосс, можете приступать. У меня нет никакого желания видеть это еще раз. И постарайтесь действовать осторожнее: мне бы хотелось, чтобы граф Бруанне подошел к плахе без посторонней помощи.

Он обещал плаху вместо виселицы. Но больше он ничего не обещал.

Как ни странно, чародейка подтверждает слова графа. Император спешно возвращается в столицу: у них достаточно времени до планируемого покушения, но никто не станет рисковать жизнью императрицы. Когда он возвращается во дворец, не снимая доспехов «Имперы» и спрятав заросшее щетиной лицо под шлемом с заслоном в форме зубастой пасти, несмотря на темноту ночи, когда спрыгивает лошади и бросает поводья конюху и, наконец, поднимает забрало — что-то выглядит не так, что-то выбивается из привычной картины.

— Ренуальд, — тихо говорит он, снимая шлем. Щетина безбожно чешется: он успел отвыкнуть от нехватки времени на бритье. — Проверь караулы. Рок, вместе со своими — за мной.

— Да, ваше императорское величество.

Возможно, это просто его паранойя, взвинченная осторожность и недоверие ко всем и близящаяся дата покушения. Пускай, если так. Да, для покушения рано. Да, еще не прошло равноденствие, но… Император в сопровождении гвардии и лакея с фонарем проходит по скудно освещенным коридорам и комнатам своего дворца до самого крыла, отведенного под нужды молодой императрицы, но охраны в этом крыле так и не видит.

Не те караульные. Слуги, лиц которых он не помнит, хотя не в его привычке не обращать внимания на слуг. В ночной тишине пустого коридора ругательство, вполголоса брошенное императором, звучит особенно громко.

Он не успевает сделать и шага, когда слышит пронзительный крик. Шлем с зубастой мордой и белым султаном с грохотом летит на пол, чтобы он мог сразу освободить руки и вынуть меч — еще до того, как шлем останавливается, ударившись о стену. Он бьет слугу по лицу — на всякий случай. И не сразу вспоминает о гвардейцах, когда бросается к спальне императрицы.

Не терпится! Великое Солнце, как им не терпится!

Эмгыр бьет по двери закованным в железо кулаком, всей рукой, и дверь отлетает с его пути с грохотом, бьется о стену и отскакивает от нее, но он уже стоит в комнате, сжимая в руках меч и рассматривая троих подосланных к его жене убийц. Дилетанты. Профессионалами им уже не стать.

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

+2


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » так поёт война