body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » влей в эти мертвые руки живую любовь


влей в эти мертвые руки живую любовь

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

https://i.imgur.com/JOkuL8D.png
1268 год. Город Золотых Башен, Нильфгаард ❈ Лже-Цирилла и Эмгыр вар Эмрейс
----------------------------------
Ближе, обвей мои плечи рукой
И держи меня крепче, так надо — не дай мне уйти.
Ночь все тише, я прошу, подари мне покой,
Помоги мне закрыть эту страшную пропасть в груди!

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

Отредактировано Fleur-de-Lys (2021-11-19 15:58:53)

+3

2

В империи грандиозный праздник, о котором знают не только в Городе Золотых Башен, но и во всем Нильфгаарде и всех его провинциях, и даже в дикой Цинтре. Особенно — в дикой Цинтре. Город Золотых Башен украшен и усыпан весенними цветами, и каждый из его жителей, от дворян и купцов до последней прачки, едва сводящей концы с концами,  вносит свой вклад в украшение улиц и предвкушает грядущее торжество. Говорят, даже в бедных районах ухитряются приобщиться к всеобщему веселью — сам он там не бывал. Хотел пройтись, одевшись попроще и оставив охрану следовать на отдалении, но так и не выбрался из дворца. Жаль. Ему нравилось делать вид, что он обычный человек, пока случайные прохожие делают вид, что верят в это.

Город Золотых Башен никогда не выглядел так слепяще-прекрасно, как в дни свадьбы императора Эмгыра вар Эмрейса и княжны Цириллы Фионы Элен Рианнон из Цинтры.

Церемонийместеру следовало бы поручить невесту за неимением ее матушки и прочих опытных родственниц: женщины обычно хорошо справляются с праздниками. Но его будущая супруга — совсем юная девчонка, которую привезли с Севера, дикарка, неловкая замарашка, которой не под силу будет организовать даже карточный вечер в малых апартаментах императора — что уж говорить обо всех нюансах свадьбы, которая должна поразить воображение всех, кто будет присутствовать на ней или наблюдать со стороны. Церемонийместер сожрет ее живьем и оставит плакать в своих покоях, а толку будет чуть. Поэтому господину Иоганну придется глодать сухого и немногословного императора вместо его невесты — не было никого, кто обрадовался бы этому. В какой-то момент, не выдержав, он похищает у фальшивой Цириллы графиню Лиддерталь и оставляет ей всякие докучливые мелочи вроде сорта, цвета и количества цветов, которые будут стоять в Первом Храме, и количества лепестков, которые оставят на крышах, чтобы осыпать ими проезжающих по городу молодоженов.

Невесту он видит редко, да и не слишком ищет этой встречи: этот союз — не веление сердца, а государственный интерес. Он окончательно закрепит за безродной девчонкой имя Цириллы из Цинтры, покажет ее всему городу и всем северным гостям, а затем — оставит ее в покое и позволит жить своей жизнью. В рамках того, что дозволено жене императора, разумеется. Однажды Стелла приводит ее за руку, когда он терпит утомительно долгий процесс примерки и подгонки императорского свадебного костюма — в доспехах Йожа было гораздо удобнее, чем в тяжелой парче, расшитой золотом, и бархате. Свадебный костюм немногим легче доспехов Йожа. Он скучающим взглядом обводит комнату, пока портной снует вокруг с лентой и мелом, и тогда вплывает она — видение в золоте, со Стеллой, которая одной рукой держит девочку за руку, а другой прижимает к груди тяжелый шлейф, который все равно волочится по полу. У императриц не может быть короткого шлейфа — он должен поражать. Император приветствует их коротким кивком и скользит одобрительным взглядом по девчонке в строгом, официальном, делающем ее старше платье, пока Стелла раскланивается и предлагает взглянуть, как блистательно смотрится вместе императорская чета. У Стеллы на уме явно было что-то большее, но своими мыслями она ожидаемо не делится. А девчонка хороша, даже несмотря на то, что армия портных, вышивальщиц, белошвеек, кружевниц и модисток еще не закончила работу над этими монструозными творениями, которые и впрямь можно носить только несколько часов во всей жизни. Она не накрашена, и у нее не убраны волосы, но он скользит взглядом по жестким, как броня, очертаниям корсета и не может не гадать о том, что скрыто под ними. Он снова раскланивается с графиней и ее подопечной и, наконец, стягивает с себя мантию, камзол и дублет, когда они удаляются. Дышать сразу становится легче, но он гадает: причиной тому избавление от одежды или уход девчонки?

Он подозревает, что перед днем свадьбы времени на сон не останется ни у него, ни у его невесты, и откровенно жалеет ее — испуганную как олененок, с огромными глазами и полным отсутствием понимания того, на какую жизнь она соглашается. Он старается быть мягче. Старается быть ласковее. Получается плохо. Его не надо учить тому, как вести себя с фаворитками: они первые улыбаются ему и приседают в реверансе, чтобы выгоднее показать соблазнительное декольте, и смеются над его шутками, обнажая красивые белые зубы, и ищут повода прикоснуться к нему. Молодые привлекательные женщины, ищущие его внимания, сами знают, что им делать, чтобы понравиться императору, и ведут войну за его внимание. Но испуганной, робкой девчонки у него не было никогда. Даже Паветта наедине была другой — да и он тогда не был императором Нильфгаарда, чтобы смущать ее. Его невеста — красивый и хрупкий мотылек, и едва ли он знает, как обходиться к ней так, чтобы не навредить.

Он предпринимает еще одну попытку: перед ужином он справляется, у себя ли будущая императрица, и, вместо того чтобы, как принято, отправить за ней слугу с приглашением отужинать с ним, отодвигает стул и отправляется за ней сам. Слуги и придворные склоняются, пока он не пройдет мимо — не считая одной из фрейлин его будущей жены, которая выходит из двери, ведущей в комнаты девочки, склоняется в реверансе — и почти бросается ему наперерез. Император отмахивается от нее быстрым, досадливым движением руки и разве что не отодвигает с дороги.

— Ваше величество, сейчас не самый подходящий момент!

— Неподходящий, чтобы император Нильфгаарда нанес визит своей невесте? — он прохладно улыбается и толкает дверь, проходя по комнатам будущей императрицы, коротко стучит в дверь пышно обставленной спальни и, не дожидаясь ответа, входит.

Что же, теперь ему понятен напор фрейлины — кажется, какой-то из дочерей Эвина аэп Меары. Император замирает на пороге, преследующая его фрейлина протискивается мимо и даже бросает в его сторону очаровательный сердитый взгляд, вставая так, чтобы прикрыть мотылька от его взгляда. Девочка едва одета и явно занята затянувшейся примеркой своих свадебных нарядов.

Стоило бы пожалеть мотылька и перестать на нее смотреть: она не придворная кокетка и знает, что делать с такими взглядами, разве что по рассказам графини Лиддерталь и фрейлин. Эмгыр отводит взгляд от мотылька и прислоняется к стене.

— И вот что бывает, когда не следуешь этикету и хочешь пригласить свою невесту отужинать самостоятельно, — его губы вздрагивают в улыбке. — Но раз уж я здесь — ваш ответ, леди?

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

Отредактировано Fleur-de-Lys (2021-11-19 16:04:34)

+2

3

[nick]Falszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/WKzJ3vh.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

Солнце, высокое и слепящее, торжественно застывшее посреди чистого, не омраченного ни единым облачком неба, расплавленным золотом льется сквозь высокие, стрельчатые окна императорского замка. Невесомой короной ложится на светлые волосы будущей императрицы Нильфгаарда, Цириллы Фионы Элен Рианнон. Только вот нога наследной княжны Цинтры, львенка от крови Рианнон, никогда не ступала на улицы Города Золотых Башен. Она, самозванка, примеряющая сейчас при помощи десятка модисток, портных и прислужниц свои свадебные одеяния, ложащиеся на плечи тяжестью военного доспеха, это знает. И император знает тоже.

Ей бы чувствовать себя польщенной: у них с императором, владыкой, одна мысль о котором приводит большинство людей в ужас, один секрет на двоих. Тайна, узнай которую недоброжелатель, и полетят головы: и ее, как говорят придворные, вполне миловидная и очаровательная, в первую очередь. Она, девчонка без имени, самый важный секрет империи. Секрет, который может стоить головы самому императору. А потому ей нужно быть чертовски убедительной. И она будет, чего бы это ей ни стоило. Потому что от этого зависит жизнь человека, который подарил ей все.

Ей всегда казалось, что свадьба — дело долгое. Даже у кметов дело начинается со смотрин и долгих переговоров сватов за бочонком эля: сколько лошадей, свиней и овец придет с невестой в мужнино хозяйство. Какой выкуп за невесту заплатит семья жениха. Если речь идет о браке не просто крестьян и земледельцев, а ремесленников или же торговцев, в дело вступают аккуратно причесанные господа с остро закрученными усами и цепким взглядом: достопочтенные представители нотариального дела. Составляются многостраничные договоры, в которых значение имеет каждая точка и запятая. В темных натопленных комнатах, закрытых — во избежание — на несколько замков, ведутся споры: хорошо, если только до хрипоты, а не до вспоротых глоток. Сватовство же в кругах высших, среди персон, несущих бремя рода и бремя власти, может длиться и вовсе годами. Обмен длинными письмами, выведенными недрогнувшей рукой придворного писчего, в которых — ни одного прямого слова, сплошь намеки и иносказания. Парадные портреты, доставленные ко двору: которые, конечно, не обещают, что суженый не окажется страшен и мерзок до рвотных позывов, но все же дают некоторую гарантию. Десятки и сотни свадебных договоров, описывающих каждую серебряную ложку и моток шелковых ниток, что отправится в сундуках невесты в новый дом, складываются в тяжеленные пыльные тома, обитые кожей и металлом: и сразу и не угадаешь, что в весе в итоге выиграет: само приданое или бумага, его описывающая.

В тот день тоже было солнечно. И в противовес суматохе последних дней — тихо. Так тихо, что сердце императора под тонкой тканью чёрного камзола, к которому она, дрожащая, одновременно напуганная и воодушевленная своей дерзостью, прижалась щекой, билось оглушительно громко.  Они провели в камерном внутризамковом садике, где в миниатюрном прудике с фонтаном плавал одинокий карм, хранимый выбитыми в камне безмолвными пеликанами, едва ли больше получаса. За эти полчаса решилась судьба империи. За эти полчаса решилась ее собственная судьба — до этого мига не значащая и не стоящая ничего. Не было многолетнего обмена письмами, не было кулуарных игр, не было торгов. Не было даже портрета в золоченой раме, с помпой и свитой доставленного во дворец. Вместо портрета была она сама: бледная, напуганная, молчаливая до прикушенного до крови языка, призрачная в белом, без единого мазка цвета, невесомом платье, присевшая в неловком, забытом реверансе из прошлой жизни перед троном императора. И росчерком недрогнувшей руки самозванки решённая судьба целого королевства, ей не принадлежавшего: так Цинтра ушла под протекторат Нильфгаарда.

Император в последний раз провел ладонями по ее закрученным в блестящие локоны волосам, неосознанно тревожа мудреную прическу (и более — ее сердце), сжал мимолетно узкие девичьи плечи, укрытые свежей зеленью атласных рукавов-фонариков, и отступил в глубину сада, больше на нее не глядя. Ноги ее не держали, и она, без сомнения, так  бы и рухнула на брусчатку петляющей парковой дорожки, если бы не графиня Лиддерталь, бесшумная (или это просто ее собственное сердце стучало в висках так громко?), словно тень, тотчас появившаяся рядом и подхватившая ее под руку. И прошетавшая ей на ухо так тихо, что она сама едва услышала: "Дышите, моя императрица".

С того дня прошла едва ли неделя. Город Золотых Башен превратился в одну большую, дышащую огнем и жаром, мастерскую. Где ж это видано, чтобы императорская свадьба готовилась за неделю? Но император Эмгыр вар Эмрейс строг и непреклонен,  и слово его — закон нерушимый. Город Золотых Башен гремит, как огромная молотильня, в жерновах которой ломаются, мелются в золотую труху тонкие кости будущей императрицы.

Она его почти не видит. И даже когда ее, неловкую под тяжестью фактурных складок черной парчи и бархата, расшитых чистейшим золотом, в четыре руки приводят в императорские покои, его взгляд соскальзывает с ее лица, бледного и нетронутого краской косметики, на причудливые золочёные узоры ее церемониального свадебного платья. Усталость ломает ноги и гнет спину, но она продолжает держать голову высоко, как то ей и положено. Пускай он на нее не смотрит, пускай: это так привычно, что прошлое шершавым песьим языком лижет пятки: за слепящим богатством в десятки рук шьющегося платья не видно ее лица. У нее нет лица.

Ей приносят на подпись бумаги, которые ничего не решают: она знает, что император и его подручные, занятые в организации этой мистификации века, уже давно решили все вплоть до оттенка и количества цветов, которыми будет украшен Первый Храм. Но она признательна хотя бы за поддержание видимости, что ее слово имеет хоть какой-то вес. Она имеет вес.

Парадное платье, в котором она предстанет перед всем миром как будущая императрица, впервые покажет лицо, с каждой примеркой становится все тяжелее. Прибивает ее к земле, выворачивает суставы и выбивает воздух из легких. Но она знает — корона императрицы будет тяжелее. И потому единственное, что она себе позволяет, это небрежно сбросить корсет в подставленные руки служанки, вытянуться к потолку, разминая сведенные, затекшие мышцы, и с шумом втянуть воздух...

Чтобы тут же перестать дышать. Через распахнутые двери её покоев, не дожидаясь позволения войти, шагает император. И, кажется, почти спотыкается, когда встречается глазами с её: стоящей на возвышении для удобства примерки, облаченной выше пояса лишь в шелковый батист нижней рубашки, не скрывающей ничего. Вытянувшей бледные тонкие руки свечкой к потолку, а потому не увереной, не выглядывает ли из распахнутого выреза обнаженная грудь — бесконечных служанок и портных, кружащих вокруг нее в последнюю неделю, она приучила себя не стесняться.

Будь в ней чуточку больше кокетства, будь в ней самую толику больше уверенности в себе, будь у нее знание, что она имеет значение как женщина, а не только как политическая функция, она бы непременно громко возмутилась, ринулась стрелой с возвышения, притворно пытаясь прикрыться, а на самом деле — лишь больше обнажая свои прелести. Но она знает, что она лишь государственный интерес, да и только.

А потому медленно опускает руки, одним движением перекидывая длинные пряди волос вперед, серебрящейся вуалью укрывая обнаженную грудь. Приседает не в реверансе, лишь в его обозначении, тряпичной куклой балансируя на возвышении.

Она не отрывает взгляда от лица императора, силясь уловить перемену эмоций, отголосок чувства на его лице. Но тщетно — его взгляд снова, как и всегда, соскальзывает с ее лица — и она позволяет отмершим наконец прислужницам укрыть ее плечи тяжелым халатом.

Она отворачивается, и голос императора кинжалом вонзается ей меж лопаток. И взгляд: он смотрит на нее. Смотрит, когда не видно ее лица. И она думает, что прекрасно его понимает: так не столь очевидна разница между подделкой и оригиналом. Так можно представить, что она та, кем и должна быть.

Отвечать императору, не оборачиваясь, как бы ни был велик соблазн, вопиющее нарушение всех придворных норм этикета и дерзость. Она прикрывает глаза на секунду и оборачивается через плечо, пуская на свои губы легкую, почти что кокетливую улыбку (она должна хотя бы постараться быть приятной его глазу):

—  С удовольствием, мой император.

И тут же, отчего-то вспыхивает горящими щеками, поймав его мимолётный взгляд, и отворачивается. А внутри, за тонкими птичьими ребрами, жгутся раскаленные угли.

Механически, будто марионеточная кукла, хлопает отрывисто и звучно в ладоши, привлекая внимание своих модисток, фрейлин и служанок:

— Думаю, на сегодня с примерками можно закончить.

И ойкает громко, не сдерживаясь, совсем как девчонка, когда острая игла впивается ей в бедро. Тишина камнем падает посреди залы, девочка, помощница портнихи, возившаяся с ее юбками, белеет за секунду, становясь бледнее самой смерти.

И будущая императрица, у ног которой сейчас дрожит совсем юная вышивальщица, прекрасно ее понимает: внимательный взгляд императора жжёт всю ее кожу, словно пламя.

Отредактировано Lilith (2021-11-20 22:18:02)

+1

4

Легкая, воздушная, фарфоровая куколка. Что мне делать с тобой, куколка? Посадить на полку и любоваться?

Как-то так выходит, что, стоит ему еще раз жениться (и снова — не ради себя, а ради чего-то большего, но это обычное дело: такова уж судьба правителей), как из всех женщин ему достается девочка, которая едва помнит, как хотя бы дышать в его присутствии. Это будет очень тяжелый брак. Даже тяжелее, чем связь с Айной Дермотт, своим характером порядком утомлявший его к концу этой связи. Тяжелее, чем его брак с тихой и спокойной Паветтой, которая, впрочем, могла быть и пылкой, и страстной, и чрезвычайно эмоциональной. Насколько все было бы проще, женись он и правда на одной из нильфгаардских красавиц, как этого хотел весь императорский двор. И насколько все было бы тяжелее, женись он на настоящей Цирилле — а ведь получил бы и характер, и страсть, и все, что может хранить в себе кровь вар Эмрейсов и Львицы Калантэ. Никогда нельзя быть довольным чем-то полностью — всегда что-нибудь пойдет не так, даже если ты император. Особенно если ты император. Императору ради власти приходится приносить в жертву такие мелочи как комфорт и непринужденные разговоры со своей супругой.

Она даже не смеется в ответ на его неловкую шутку — неужели год за годом ему придется говорить ей, когда смеяться? И ведь она не глупа, не выйдет сказать, что будущая императрица просто недалекая и медленно соображает — в этом вопросе с ней все в порядке. Но она научена бояться так хорошо, что заучила это каждой частицей своего существа — и в первую очередь она научена бояться его. Он не уверен, что когда-нибудь сможет это исправить. Он не уверен, что знает, как это исправить, но эту мысль он никогда не выскажет вслух: императору не слишком-то позволительно не знать чего-то. Он почти разуверяется в своей глупой затее, когда она, наконец,  поворачивает к нему голову и все-таки награждает его сколько-нибудь заметной улыбкой. Наконец-то. Он ловит ее взгляд и улыбается уголками губ, но она сразу же отворачивается. Император подавляет сокрушенный вздох. Это будет очень тяжелый брак. Стелла должна бы научить ее хоть какому-то кокетству, иначе этот брак обречен. Как он подойдет к ней, как он заведет с ней наследников? Если она будет такой всегда, любая близость с ней будет похожа скорее на насилие, чем на брачную ночь. Он не ждет от нее жгучей страсти, но он не уверен, что сможет быть с ней, если она будет лежать на постели покорная и безмолвная.

Темпераментная баронесса Тарнханн вечно заманивала его в укромные уголки дворца, чтобы он взял ее там, где их могут заметить. Сейчас он вспоминает это с легкой тоской. Но ему придется любить то, что ему дано — не столько любить, сколько дать всему двору и всей стране понять, что он ее любит, как и положено в прекрасном браке сиятельного императора Нильфгаарда и княжны Цинтры. Чтобы чернь посмотрела на них и утирала слезы счастья оттого, какая они прекрасная пара. Чтобы придворные завидовали им и их нежности и преданности друг другу.

Он не видит лица своей будущей жены, но замечает, как розовеет ее шея. Что же, по крайней мере, он все еще может быть уверен в том, что красивая фарфоровая куколка не разучилась чувствовать в его дворце.

На сегодня с примерками необходимо закончить, сколько можно себя мучить, — он бы сказал это, будь она чуть поживее, но он бережет ее и молчит. Да он бы, наверное, и не успел: будущая императрица вздрагивает и почти вскрикивает от боли — и причина обнаруживается тут же. Девчонка, которая, пожалуй, еще младше его невесты, замирает то ли с иглой, то ли с булавкой в руках, и бросает полный ужаса взгляд сначала на место укола, затем — на будущую императрицу, и затем — на него. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какой взгляд наполнен большим ужасом.

С точки зрения императора — не произошло ничего особенного. Во время примерок, случается, колют булавками любых августейших особ — это часть процесса и страданий за государственный престиж. За великолепие, бывает, платят каплей крови. Но не может же он позволить любой девчонке колоть булавками его будущую жену — эдак они быстро осмелеют и решат, что в этом нет ничего страшного, и императорская чета как-нибудь потерпит постоянные уколы, а потом и еще что похуже. Император отталкивается плечом от стены, быстрым шагом подходит к юной портнихе и даже не бьет по щеке — просто дает ей подзатыльник. Даже не самый страшный, на какой он способен.

— Смотри что делаешь, — холодно бросает он, глядя на девицу сверху вниз. — Не гладью вышиваешь — будущую императрицу иглой тычешь.

Он переводит взгляд на свою невесту, и этот взгляд сразу перестает быть таким тяжелым. Эмгыр предлагает ей руку и помогает спуститься на пол. Он небрежным движением поправляет ее волосы.

— Вот ты уже и проливаешь кровь за свою страну, княжна, — он снова улыбается ей и снова — только уголками губ. — Приказать ее выпороть? — он едва заметно кивает подбородком в сторону девчонки и внимательно смотрит в глаза будущей императрице.

Ну же, девочка, скажи хоть что-нибудь. Возрази мне. Оправдай ее. Скажи, что это была лишь случайная неловкость, и она достаточно наказана собственным страхом. Будь милосердной. Сделай меня таким же — это будет прекрасной твоей чертой как будущей императрицы, и все будут любить тебя за мягкость, которой я никогда не обладал. Они будут идти к тебе с поклоном и умолять тебя смягчить мое сердце, поговорить со мной, сгладить мою жестокость. Тебе это будет к лицу. Даже мне хочется посмотреть на это.

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

+1

5

[nick]Falszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/WKzJ3vh.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

Император нарушает замершую, словно стеклянную тишину первым: чеканит шаг, вбивая подбитые металлом сапоги, в узорный пол. В четыре размашистых шага пересекает пространство залы и одаривает, иначе и не скажешь, виновницу инцидента легким подзатыльником. В этом ударе нет силы: ее, отмерявшую в Брюгге сукно аршином и ловившую на дню за свою небрежность то ощутимые тычки в бок, то удары деревянной линейкой по пальцам, то подзатыльники, от которых порой в голове стоял звон, с десяток раз - не обманешь. Девчонка, все еще сидящая у ее ног, коленопреклонная, дрожит так явно, что это заметно глазу, но вряд ли от боли. Она скорее всего и вовсе не заметила этого не удара - жеста, рассчитанного на зрителей, - так была поглощена ужасом ожидания скорой расплаты. Этот суеверный ужас, будто император - мифическое чудовище, а не человек вовсе, мог бы показаться смешным и забавным. Мог бы, если бы она день за днем сама не наблюдала, как менялись малейшие движения людей, стоило императору появиться в поле их зрения, как тщательно, будто взвешивая драгоценные металлы, отмеряли слова, что должны быть сказаны в его присутствии. Она помнит неподдельный страх в глазах графини Лиддерталь, когда ее впервые показали императору, выдавая за Цириллу. Ее саму прежде всего остального учили - бояться. И уже после - повиноваться, быть учтивой и радовать императорский глаз.

Император подаёт ей руку, помогая спуститься с помоста, и она не может не задаваться вопросом: чудовище ли иль просто желает им казаться? Рука у императора сухая и теплая: обхватывает ее подрагивающую ладонь одновременно твердо и бережно. Его свободная рука невесомо оглаживает ее затылок, то ли в попытке успокоить, то ли приласкать, и мужские пальцы на мгновенье путаются в ее распущенных кудрях: ей хочется думать, что император питает слабость к ее волосам. Мысль же о том, что расплавленное серебро ее волос, в котором, будто солнечные зайчики, мелькают золотые прядки, роднит ее с подлинной княжной Цинтры более всего остального, она заталкивает как можно глубже. И не спешит отнимать руки.

Император второй раз за день пытается сгладить неловкость шуткой, и если в прошлый раз она была слишком ошеломлена, смущена и растеряна, чтобы найти в себе силы на что-то кроме ответа на его прямой вопрос, то теперь позволяет тихому смешку упасть с дрогнувших в намеке на улыбку губ.

- Молюсь, чтобы и впредь моя кровь проливалась лишь от уколов швейной иголки, не шпаги, - ее учили держать спину прямо, голову высоко, приседать в глубоком реверансе и не перечить владыке Нильфгаарда. В ее уста вкладывали цитаты из высокой поэзии и преданий на старшем наречии, но никто не говорил, что отвечать, когда император изволит пошутить. - Боюсь, что только им я и способна дать достойный отпор.

Она отводит взгляд первой, пряча смятение, которое вихрем поднимается в ее душе от близости императора, так явно отражающееся в ее прозрачных зеленых глазах, за веером острых ресниц. И тут же вздрагивает, ошеломленная следующим вопросом, вскидывает глаза на человека, продолжающего бережно держать ее руку в своих ладонях:

- Приказать ее выпороть? - он не меняется в лице и крепко, будто на привязи, держит ее взгляд. И ждет ответа.

Чудовище ли иль просто желает им казаться?

Она медлит с ответом, но медлить нельзя. Если бы она могла, то сказала бы, что за месяцы в подручных у суконщика, приютившего ее, военную сироту, исколола пальцы в кровь до несходящих синяков длинной ржавой иглой. Если бы она могла, то сказала бы, что молодая цинтрийская княжна разбивала колени чаще, чем ее бабка, Калантэ, успевала ее отчитывать. И чью бы личину она ни выбрала, этот укол тонкой, бисерной иглой - все равно что комариный укус. Она и правда не чувствует даже отголоска боли в месте, куда минуту назад впилась иголка. Но ощущает тонкую нить неровного пульса там, где ее пальцы касаются чужого запястья.

Разве у чудовищ так бьется сердце?

Если бы она могла, то сказала, что, получай она хотя бы по удару плети за каждый свой промах с момента, как предстала перед его сиятельством в тронном зале, то ее спина ко дню их свадьбы превратилась бы в одну огромную, сочащуюся сукровицей, незаживающую рану.

Она не может сказать ничего из этого, но сказать что-то нужно. Даже если император и сейчас изволит шутить, до извращенного завуалированно, его терпение не бесконечно. Она чувствует себя то ли фигурой на шахматной доске, то ли дублершей на премьере спектакля, которой в последний момент досталась главная роль. В любом случае сейчас - ее ход, и зрители - смотрят.

Ее взгляд на секунду виляет за спину императора: там, в отдалении от скопления портних и служек и суматохи предсвадебной примерки, стоит в окружении двух фрейлин будущей императрицы Стелла Конгрев. На ее лице ни тени испуга. Как и удивления. Графиня ловит ее взгляд и едва заметно кивает: не бойся, ласточка, хоть ступать по узкому мосту над пропастью с завязанными глазами и страшно. Но ты всегда можешь полететь.

- Это было бы слишком, - роняет она слова между ними, внимательно глядя императору в глаза. Все эти месяцы ее учили быть подданной, понимает она.  Теперь же ей самой приходится постигать, каково быть императрицей. И шагать на ощупь в темноте.  - И не стоит вашего внимания, я вполне способна управиться со своими портными.

Она отнимает руку из его ладони и оборачивается, ища глазами главную швею, дирижера всего этого хитроумного и сложного действа под названием - пошив свадебного платья для будущей императрицы. Подзывает ее взмахом руки.

- Ее, - кивок на замершую на коленях девчонку, - пока не допускать до работы на примерках. Но вышивка гладью у нее, право слово, удивительная. Надеюсь, она успеет закончить работу в срок.

Швея со своей помощницей, отбивая поклоны в пол, спиной пятится к выходу из залы. Остальные же, застыв на своих местах, будто парковые эльфийские статуи, продолжают следить цепким взглядом. За ней. За императором. Они ждут его реакции, ждут продолжения. И та, что совсем скоро наденет корону императрицы, понимает, что за последние дни ни минуты не была в тишине и одна.

- Примерка закончена, - повторяет она не тихо и не громко, но, кажется, все же перебарщивает с металлом в голосе.

Зала пустеет. И только император, неподвластный ее приказам, остается стоять за ее спиной.

Тяжелая юбка, посаженная на жесткий кринолин, дает о себе знать, когда будущая императрица решает позволить себе наконец опуститься в кресло: ноги дрожат от усталости. Она чувствует себя до ужасного глупо: решила поиграть в императрицу и выгнала всех слуг. Не звать же их теперь обратно?

Она тянется руками себе за спину, пытаясь наощупь расстегнуть замысловатые петли и крючки, удерживающие эту грандиозную конструкцию на ее поясе. Поворачивается спиной к зеркалу, глядя в отражение через плечо, но - тщетно.

Она сдается с обреченным вздохом и поднимает глаза на императора:

- Вы… мне поможете?

+1

6

Живая! Великое Солнце, она и впрямь живая, говорящая женщина, а не фарфоровая куколка, которую смастерила ему на потеху Стелла! Император не смеется — на этот раз, — но он довольно улыбается и на мгновение показывает зубы в беззвучной усмешке, сжав ее пальцы чуть сильнее. Она жива, она способна отвечать, и она учится шутить в ответ — так, глядишь, он и не скончается от скуки в этом браке, если это не самое большое, на что способна девочка. Он обводит быстрым взглядом всех собравшихся, как будто хочет сказать «Ну же, посмотрите на будущую императрицу — какова, а?», и, кажется, атмосфера в комнате становится не такой напряженной. Стелла и придворные дамы улыбаются, но только графиня Лиддерталь действительно видит дальше и глубже повисших в воздухе слов. Император склоняется и слегка приподнимает белую руку своей невесты, чтобы легко коснуться губами ее пальцев и небрежно бросить:

— Что же, ты скоро станешь императрицей Нильфгаарда — можешь позволить себе и не такие капризы.

Он женится на ребенке, и ему суждено осыпать этого ребенка подарками и исполнять мелкие капризы, чтобы он не заскучала и не зачахла при его змеином дворе. Императрица должна быть жизнерадостной и полной сил. Захочет, по примеру настоящей Цириллы, обзавестись легким мечом или шпагой — что же, у всех есть свои маленькие причуды, ему останется только найти ей учителя, который сможет научить ее чему-то, не покалечив.

Она, наконец, говорит с ним, как ему того и хотелось, и он совершает новое движение, как будто бьет мечом в поединке, или делает ход на шахматной доске, или вытягивает из пропасти человека. Так или иначе, постепенно он движется к тому, чего хочет — он видит больше того, что скрывается под скорлупкой фальшивой цинтрийской княжны и будущей императрицы, слышит больше того, что она не говорила раньше. Он дает ей подсказку, потому что она должна быть не глупа и должна понять его, а если не понять, то почувствовать. Ну же, девочка. Все в твоих руках. Для этого надо всего лишь расправить тонкие крылышки, потому что на этот раз я уже держу тебя в руках.

Он ждет ответа. И он этого ответа дожидается. Никому из прислуги и придворных не по чину видеть одобрение, которое появляется ненадолго в глазах императора, когда его невеста возражает ему и — подумать только! — в сущности, пускай она и выбирает самые вежливые слова, предлагает императору не лезть не в свое дело, ведь она, послушайте только, способна управиться со своими портными самостоятельно. Император не улыбается на этот раз, но он принимает ее ответ коротким кивком и отступает на шаг, когда она отнимает руку, чтобы, как и было обещано, управиться со своими портными. Пока девочка раздает указания, он придирчивым взглядом рассматривает ее покои, как будто можно сделать их еще богаче и помпезнее, а затем смотрит на Стеллу Конгрев. Как он и ожидал, та поняла и его вопрос, и что скрывалось за этим вопросом, и была очень довольна своей подопечной.

Швея удаляется, но он не спешит отдавать новых приказов, гадая, на что еще хватит смелости маленького мотылька, внезапно почувствовавшего жар солнца в крыльях. Кажется, мотылек берет с него пример. Услышав ее голос, император перестает разглядывать затянутые расписными обоями стены и оборачивается к девочке. Наслушалась все-таки — уже перенимает его интонации. Лишь бы не переняла его характер, потому что даже слабой его копии в довесок к нему самому империя может уже не перенести. Он улыбается собственной непроизнесенной шутке, а затем дверь закрывается, и они остаются одни. Он не против, но не слишком ли рано для уединения? Впрочем, это хорошо для слухов: ах, что же делали император и его невеста, когда ей вдруг вздумалось выставить всех за дверь, стоило ему внезапно, без предупреждения, появиться? Ответ «общались» настолько скучен, что его обычно никто не рассматривает. И пускай не рассматривает — не то чтобы кто-то потом мог всерьез сказать ему, что такое поведение недопустимо. Император прислоняется к столбику постели и с насмешливым интересом следит за возней мотылька, пока она пытается справиться с тяжелой от вышивки юбкой, лежащей на кринолине на паре нижних юбок. Что будет делать дальше?

Она оборачивается к нему, и ему кажется, что распахнутые зеленые глаза заглядывают гораздо глубже, чем должны бы. Ощущение длится всего секунду. Случайное стечение обстоятельств и неловкий случай или кокетство? Император хмыкает, не зная, к чему бы склоняться. До сих пор его мотылек не показывала способностей к кокетству, а уж воспользоваться его присутствием и выгнать своих фрейлин, чтобы попросить императора помочь ей раздеться — для этого требуется опыт уверенной в себе красотки, не один год прожившей при дворе. Она не глупа, но настолько ли она умна?

— Готовое платье будет еще тяжелее, — говорит он, приближаясь к девочке. Он, впрочем, не отказывает — почему бы ему отказывать ей?

Справиться с крючками платья для опытного в любовных связях мужчины — дело такое же простое, как и для камеристки. Следовало вовсе издать указ, чтобы все придворные хлыщи были приставлены к дамам: так большинство этих бездельников будут заняты хоть чем-то полезным. Через тонкую сорочку просвечивает светлая кожа, и мысль о том, что, стоит ему расстегнуть крючки тяжелой юбки, как его взгляду откроется гораздо больше, вызывает легкое волнение. Он проводит кончиками пальцев по ее прямой спине: стараниями Стеллы она больше не сутулится. Юбка оказывается гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд: он расстегивает ее, затем — нижние юбки, а затем — нащупывает крючки на кринолине и избавляет будущую императрицу и от них. Обычно после этого наступал момент, когда он выдергивал своих любовниц из этой самостоятельно стоящей конструкции и бросал на постель — вот даже и постель имеется, но выкинуть такую шутку значит гарантированно напугать девочку. Он поддерживает ее под руку, пока она выбирается из пышных одежд. Разумеется, он успевает посмотреть и на изгибы молодого тела под сорочкой, и на мелькнувшие ножки. Он выпускает руку своей невесты и занимает одно из кресел неподалеку, не отказав себе в том, чтобы еще раз посмотреть на нее. Она сама выставила всех за дверь и осталась с ним наедине — что-то же это должно значить?

— Полагаю, ужин немного подождет, — вряд ли она захочет прямо сейчас возвращать своих дам обратно, чтобы они помогли ей одеться к ужину. Он опирается локтем на подлокотник кресла и подпирает щеку, частично прикрывая улыбку унизанными кольцами пальцами. Усмехается, теперь все же высказав вслух собственные мысли — тихо, чтобы услышала только будущая императрица: — Прекрасный способ освежить придворную жизнь каким-нибудь слушком. Сколько мы даем пылким молодоженам на нежности, прежде чем впустить всех обратно? — он повышает голос и обращается к закрытой двери: — Авось они отстоят себе все ноги и перестанут подслушивать под дверью!

Сейчас он неожиданно понимает, чего ему не хватало все это время. Не общества любовницы как таковой — общества человека, с которым можно вести всякие незначительные разговоры. Не о войнах, не о налогах, не об армии, не о приглашениях на охоту и не о бедных районах Города Золотых Башен. Просто поговорить о какой-нибудь чепухе.

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

+1

7

[nick]Falszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/WKzJ3vh.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

— Готовое платье будет еще тяжелее, - она знает. И они оба знают, что речь далеко не о платье.

Тонкие бледные пальцы горят ожогами там, где совсем недавно их касались губы императора - твердые, сухие и горячие. Простейшая формальность, показательный спектакль для придворных, который им предстоит, если судьба и дальше будет улыбаться будущей императрице, играть еще годы и годы. Та, что носит маску Цириллы, это знает, но жадно, будто она все еще в лагере для беженцев, где никогда не хватало еды и голод грыз ее изнутри, ловит каждый взгляд императора, каждое его слово - даже если те предназначены не ей. Его прикосновения и вовсе же редчайший деликатес, растекающийся сладостью на языке и по нутру. Глупая, глупая девчонка!

Руки императора, твердые и уверенные, распутывают шнуровку с такой сноровкой, что где-то внутри, за тонкими, совсем птичьими ребрами скребется недовольство. Зависть. Отчаяние. Ревность?

Жадность.

Что ему она, безымянная кукла с приклеенным лицом, когда во дворце, что ни день, то новая знатная красотка, что желает погреться в золотых лучах обжигающего солнца. Будущая императрица не берется судить, отчего те жаждут внимания его сиятельства. Почести? Возможности для продвижения вверх? Похоть? Азарт? Ведь играть с огнем, который может спалить дотла, так захватывающе. А, может, любовь?

Ей же выше взлетать уже некуда: всего через пару дней ее голову украсит выкованный из черненого золота венец императрицы. Но ей не нужна корона, понимает она, перекатывая на языке горечь осознания. Ей нужен он.

Нужен настолько, что она, сгорая от стыда и наглости, попросила сама: корону целой империи для бледной безродной девчонки с дикого, как принято говорить тут, на Юге, Севера. Он предлагал ей комфорт, почести, безопасность, тихую мирную жизнь богатой нильфгаардской дворянки, которая ни в чем не будет нуждаться. Но разве можно было выбрать все это, выбрать уйти от него, разве можно уйти от солнца, пусть единожды, но будучи приласканной им?

Она мотылек, летящий на яркое пламя в ночи. И это пламя ее сожжет.

Мужские руки, ни на мгновенье не сомневающиеся (император - сталь и монолит, а у стали нет сомнений), проводят по ее спине, надавливая на освобожденную от жесткого пояса, удерживавшего всю эту причудливую конструкцию из множества юбок,  поясницу и заставляя податься вперед. Вдох застревает в горле, царапая изнутри, и она судорожно хватается рукой (дрожащей) за кованую оправу тяжелого напольного зеркала. Ноги подкашиваются.

Она прячет лицо, склоняя голову к плечу за серебрящимся водопадом распущенных волос, хоть и стоит к императору спиной. Но ее щеки горят алыми факелами в отражении зеркала.

Жар и тяжесть чужих сильных ладоней исчезает с ее поясницы, и вот уже император подает ей руку, помогая ей выбраться из сложной конструкции будущего свадебного наряда. Император учтив, император не позволяет себе лишнего, хотя кто бы мог ему запретить, если бы тот захотел: она бы не посмела. Но он - не хочет. Но просвечивающий батист нижней сорочки все равно что наряд из студеного ветра на ее коже: не скрывает ничего.

Император отходит от нее, предоставляя самой себе, и устраивается в одном из кресел. И не отрывает взгляда. Теперь он смотрит. И его взгляд на ее коже все равно что жаркое объятие.

На дрожащих ногах она подходит к свободному креслу, хватаясь за спасительный халат из расшитого серебром жаккарда, и укрывается им, словно броней. Она жаждет или боится? И то, и другое.

Забирается в кресло, вжимаясь напряженной спиной в обитую бархатом мягкость, словно это не стул, обтянутый тканью, а ее крепость. Бастион, который вот-вот падет (она это знает). Забирается вместе с ногами, в суматохе собственных чувств забывая о приличиях.

Император снова изволит шутить, одаривая ее мягкой, едва заметной улыбкой, прячущейся в самых уголках губ. Почти незаметной, предназначенной ей одной. И поэтому она способна ее увидеть.

Она видит многое: привыкла украдкой следить за каждым его движением, поворотом головы, резкими морщинками, собирающимися, словно солнечные лучи, у уголков глаз и перечеркивающими гладкий лоб, когда император недоволен или же охвачен мрачными мыслями. Ловить губами каждое его слово и глотать, прокатывая по горлу студеной влагой.

Она видит многое, и сейчас от ее глаз не скрывается, как медленно расслабляются его плечи, обтянутые черным камзолом, как жесткость стирается с линии губ, как напряженность покидает весь его облик. Император - сталь. Но сталь плавится.

- Ужин, если вы не будете возражать, можно попросить подать и в мои покои, - говорить с ним, особенно наедине, все еще сложно. Быть Цириллой, когда на них смотрит весь свет нильфгаардской аристократии, проще. Но с ним - сложно. Потому что он, он-то знает. И сам, возможно, даже больший обманщик, чем она. И если быть честной, ей хочется быть с ним самой собой. Но она уже не помнит толком, кто она: Нильфгаард вычистил ее до золотого блеска, содрав с кожей  ошметки прошлой жизни. Жгучей кислотой вытравил даже ее собственное имя. Но Эмгыру вар Эмрейсу не нужна безымянная низкородная дворянка, ему и всему Нильфгаарду нужна Цирилла из Цинтры. И та, что зовется чужим именем, продолжает менять маски.

Упоминание из уст императора о том, что именно подумали придворные, когда она самолично выставила тех за дверь, жаром смущения разливается по выглядывающей из-за ворота халата шее. Но вместе со смущением в ней разгорается что-то похожее на азарт: шаловливый неусидчивый львенок из Цинтры просыпается в ее тонком птичьем теле.

- Но с этим, определенно, придется повременить. Иначе, - непрошенный смешок рвется с ее губ, - слухи пойдут уже другие. Отнюдь не льстящие императорской натуре. Или же, - она вдыхает поглубже, - мне.

Она резким движением руки сдергивает с примостившегося рядом с креслом столика расшитую скатерть, роняя на пол тарелку с фруктами и стопку книг. И тут же прижимает к губам палец: тшш! Она не знает, откуда в ней взялось это лукавство. Смотрит императору прямо в глаза, не отрывая взгляда, держит на привязи, как держал ее он сам (или же ей хочется так думать).

Придворная жизнь полна не только интриг. Похоть и вожделение кружат головы наравне с жаждой власти: идут с ней рука об руку. И нильфгаардцы, при свете дня застегнутые на все пуговицы тугих придворных черных камзолов, за закрытыми дверьми позволяют себе того, чего не позволяла себе знать на Севере. Или же она была тогда слишком мала, чтобы замечать? Сейчас же, проходя по широким коридорам императорского дворца, она уже не удивляется, заслышав отголоски гортанных стонов - мужских и женских. Только покрывается жалящим щеки румянцем смущения.

Она вспоминает эти стоны. И статных дворянок, раскрасневшихся, будто крестьянки после дня работы в поле под палящим солнцем, и все еще подрагивающими от недавно пережитого оргазма пальцами поправляющих помятые наряды. Она лучшая актриса, которую видел Нильфгаард. Солирующая лицедейка императорского двора. И что ей роль пожелавшей разнообразить скучную супружескую жизнь безымянной аристократки?

Пальцы до побелевших костяшек сжимают подлокотники. Она выпрямляется в кресле, не отрывая взгляда от императора. Начинает дышать часто, как если бы воздуха ей не хватало. Запрокидывает голову, рассыпая по плечам серебро волос, и все же роняет веки. Образ императора, смотрящего прямо на нее, жжет сетчатку глаз.

Она стонет в голос: так, чтобы за дверью услышали наверняка. И поверили безоговорочно. Она и сама себе почти что верит.

+1

8

Нет, все-таки это не кокетство, совсем не оно — или он не способен более распознавать кокетство, и тогда самое время избавляться от женщин-придворных, пока они не воспользовались такой оплошностью. Девочка не способна на кокетство — для этого она слишком юна и слишком непривычна к дворцовой жизни, да и просто не способна на это. Простые девушки тоже кокетничают — те, которым не мешает смущение, те, которые обладают достаточной смелостью, чтобы получить то, чего хотят. Здесь же он видит одно лишь смущение. Если в ее мыслях и было остаться с ним наедине — смелость уже ее оставила. Ну и пускай. Он не настолько нетерпеливый жених, чтобы не суметь подождать. Да и куда торопиться? Она — девчонка. Пускай играет в куклы и примеряет новые платья, а выносить ребенка она еще успеет.

Какой прелестный румянец, — думает он, но не говорит вслух, иначе она и вовсе вспыхнет до самых корней волос. Они оба понимают, что ситуация довольно неоднозначная. Полуодетая (а теперь и вовсе раздетая — не считать же тонкую сорочку одеждой?) невеста императора осталась наедине со своим женихом. Нечего усугублять, пока она не испугалась: и без того потребовалось немало времени, чтобы девочка начала отвечать не вложенными в нее словами придворной, которым ее научила Стелла — не хотелось бы потерять весь этот прогресс и вернуться к ее заученной учтивости. Она и так боится — он видит это в напряжении ее тела, в ее дрожащих руках, в том, как она кутается в тяжелый халат, и в том, как забирается в кресло с ногами, собираясь в один клубок, как сжавшийся звереныш, который только и может что втянуть голову в плечи.

Это будет непростой брак. Тяжелый брак. И он сам взваливает этот брак на свои плечи, да еще и делится этой пыткой с девчонкой, которая ничего не понимает ни в браке, ни в жизни, ни в дворцовых интригах и государственных интересах.

— Как пожелает будущая императрица, — отвечает император, небрежно шевельнув пальцами. Он не возражает. А она пускай учится принимать решения — для начала маленькие, а когда-нибудь позже будут и большие. Не может же он приставить к ней графиню Лиддерталь, чтобы та денно и нощно говорила юной императрице, что ей делать. Мог бы: император может все. Но если бы он хотел этого, он бы уединился с графиней Лиддерталь.

И все-таки следует быть осторожнее в словах. Он наблюдает за тем, как румянец заливает не только ее лицо, но и шею, и наверняка худые плечи, скрытые под тяжелым халатом и полупрозрачной сорочкой, и беззвучно вздыхает.

Вот только за сокрушенным вздохом он упускает момент, когда в огромных глаза появляется что-то помимо смущения. Он слышит дерзкие слова и медлит с ответом, пока вглядывается в ее лицо: действительно ли эта фарфоровая куколка произнесла подобное? Он усмехается, но первое же слово, которое он подбирает для этого неожиданного разговора, почти пикировки, тонет в грохоте упавших со стола книг и звоне серебряного блюда. Он напрягается в кресле и сжимает пальцами подлокотник, собираясь встать, но замирает и медленно расслабляет спину, когда видит ее лицо. Он смотрит в глаза будущей императрице, и ему кажется, что она дразнит его. Она смотрит на него с тем лукавством, появление которого он упустил — тем внезапнее эта смена настроения, это… что бы это ни было.

Когда она выпрямляется в кресле, вытягивается струной и тяжело дышит, в нем борются два одинаково сильных чувства. Раскусив ее немудреную шалость, он борется с рвущимся наружу хохотом и кусает себя за пальцы, ему едва удается удержать себя в кресле и не сползти по нему, потому что все, весь дворец уже сегодня будет обсуждать бесстыжую северную княжну, которая выставила за дверь слуг и фрейлин и набросилась на императора, хотя притворялась такой скромницей и неженкой. Это глупая шутка, но, видит Солнце, уморительная. А еще… Когда он справляется с приступом смеха и выдыхает в сжатый кулак, он продолжает смотреть на нее. Он хочет ее — это несомненно. И он знает: скоро ей наскучит ломать комедию, но ему ведь известно, что надо сделать, чтобы эти вздохи и стоны стали настоящими и больше не вызывали у нее скуку. Может, она даже не будет против. Но что, если будет?

За ее стонами шаги императора не слышны: каблуки всегда предупреждают о его приближении, но на этот раз он ступает достаточно мягко, чтобы если кто-то и услышал его, то разве что маленький Мотылек, и то если она не слишком увлечена своим представлением. Он останавливается за ее креслом, опирается на спинку, слегка наклоняется и мягко, нежно обхватывает пальцами ее шею, ласково проведя пальцами по ее горячей коже.

— Репутация императора в твоих руках, мотылек, — тихо говорит он.

И если ей надоест в первые же пару минут, то это никуда не годится: после такой катастрофы императору останется разве что избавиться от жены и найти себе другую, которой придется реабилитировать его перед придворными. Император выпускает шею своей невесты, медленно выпрямляется, окидывает комнату изучающим взглядом и находит ее изящные расшитые туфельки на небольшом каблучке. Сойдет. Он подбирает туфельку, возвращается к креслу, которое облюбовал прежде, небрежным движением переворачивает его и возвращается к девчонке — ей не помешает передышка. Когда он снова останавливается у нее за спиной, его рука мягко и уверенно накрывает ее полные, чуть влажные губы. Он делает паузу и запускает туфелькой в дверь — она удачно ударяет каблуком, а император прислушивается, надеясь услышать удаляющиеся звуки шагов. И пожимает плечами.

— Невыносимые люди, — все тем же тихим голосом замечает император и убирает руку от рта своей невесты, но перед этим касается пальцами ее губ. Его пальцы скользят по ее подбородку и шее — там и останавливаются, хотя он властен запустить их под тяжелую расшитую ткань. — Всегда находится кто-то слишком дерзкий, даже когда даешь им понять, что компания здесь будет лишней.

Что это? Кокетство? Попытка соблазнения? Своеобразный способ позабавить императора?

И зачем ждать брачной ночи, если можешь взять свое здесь и сейчас?

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

+1

9

[nick]Falszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/WKzJ3vh.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

Стоны, распутной девки или же прельстившейся сытой обыденностью аристократки (все одно, когда одежды сняты, а между широко расставленных женских ног собирается горячая влажность), вибрируют у нее в груди. Ее колени сведены, пальцы вместо тела любовника сжимают подлокотники кресла, а тот, кому отведена роль, собственно, любовника, отделен от нее несколькими метрами пустоты. Смотрит ли он на нее? Фальшивая княжна не видит этого: ее веки, прибитые тяжестью собственной дерзости, опущены вниз. Если она будет смотреть на него, то подавится собственным стоном. Если она будет смотреть на него, то сгорит на месте со стыда. Вместе с креслом, этими покоями и всем императорским дворцом.

Смотрит ли он на нее? Должен. Ее кожа всегда горит от его взгляда: оценивающего, задумчивого и (ей бы этого хотелось!) порой действительно заинтересованного. Но сейчас ее кожа горит сама по себе.

Она давится стоном: мужская рука, уверенная и твердая, ложится ей на шею. Так, словно там ей и место. Мягко и аккуратно, но между тем в этом прикосновении будущая императрица четко чувствует не вопрос, испрашивающий разрешения, а право, абсолютное и неотъемлемое. У нее и в мыслях не было попытаться его оспорить, но собственная уверенность в том, что правом этим и не подумают воспользоваться, сыграла с ней злую шутку: что делать, прояви император логичный для законного супруга интерес, она представляла плохо.

Конечно, Великое Солнце (даже богохульно восклицать, выражая бьющие через край эмоции, она выучилась согласно торжествующей в Империи религии), она знала, что происходит между супругами в спальне. А также в рабочих кабинетах, каморках для слуг, запряженных лошадьми каретах, и даже за тяжелыми портьерами во время балов и за густой порослью декоративных кустарников в отдаленных частях дворцового сада. И не только между супругами. И необязательно, чтобы между мужчиной и женщиной. Конечно, она знала. Более того, графиня Лиддерталь лично позаботилась о том, чтобы привезенная с дикого Севера княжна была осведомлена обо всех возможных нюансах (такое деликатное определение та дала тому, что крылось в тяжелой стопке книг, принесенных в отведенные северной гостье Империи покои). Разглядывая нюансы, вырисованные с поистине извращенной детальностью, лже-Цирилла задавалась вопросом: и кто тут еще дикий?! И сгорала от стыда, заливающего краснотой шею и щеки, отчаянно завидуя безупречной выдержке своей наставницы, взгляд которой скользил по эротическим иллюстрациям со скучающим безразличием.

Интересно, император знает о том, какие книги можно найти в дворцовой библиотеке? Его пальцы ведут с легким нажимом по ее шее, слова щекочут затылок. Нервозность срывается с ее губ шелестящим смешком.

Дело не в том, что она могла бы ему отказать. И не в том, что хотела бы. Когда желаешь чего-то так отчаянно, что это похоже на безумие, перестаешь верить в то, что мечта когда-нибудь станет явью.

Когда она была еще совсем юной, кажется, это было в другой жизни (это и было - в другой жизни), и носила имя, данное родителями (она его не помнит), то исподтишка завидовала маленькой цинтрийской княжне, за которой следовала шаг в шаг. Она смотрела на ее разбитые коленки, на испачканные в играх с детьми слуг пальцы, на порванные в игре в догонялки платья (свои собственные она, компаньонка Цириллы, носила с величайшей осторожностью и собственноручно латала любые прорехи, зная, чего они стоили ее почти разорившейся семье, как зная и то, что новых ей никто не купит). Она смотрела на маленького цинтрийского львенка и, пугаясь дерзости своих собственных мыслей, думала, что была бы лучшей княжной.

Когда голод скручивал желудок в тугой узел в лагере для беженцев, а промозглость холодной ночи липкими пальцами пробиралась под грубую холщевину, служащую ей одеялом, она мечтала о теплой и сухой постели.

Когда пальцы теряли чувствительность от постоянных уколов толстой ржавой иглы и вместо красноты выступившей крови наливались синевой, а пыль мастерской покрывала ее тело второй кожей, она мечтала о горячей ванне с маслами и чудодейственном креме для рук.

Когда она смотрела на императора издалека, то желала быть ближе.

Стала ли она лучшей княжной? Она станет императрицей.

Она отдает указания тем, кто держит иголку. И платьев у нее теперь столько, что она боится их считать.

Та, что стала Цириллой, ловит мечту в свои руки. И та жжется огнем.

Прикосновение императора исчезает с ее кожи, как и его дыхание, но спустя мгновение его рука ложится на ее рот, запечатывая ее собственное дыхание: воздух замирает в легких, она сама вся замирает. Не в испуге - в удивлении пополам с нерешительностью.

Когда она разыгрывала этот спектакль, то не думала, что император подхватит ее игру. И, похоже, воспримет эту игру всерьез. Но тот подыграл ей, когда она объяснялась с ним, стоя посреди зеленого коридора ухоженного сада. Продолжает подыгрывать и сейчас.

Напряженную тишину, оттеняемую лишь гулким шепотом придворных, притаившихся под дверью, разрывает резкий стук. О, великое солнце, он сделал что?! Она то ли вскрикивает, то ли смеется от неожиданности: звук тонет в прижатой к ее губам ладони. И смотрит во все глаза на отлетевшую от двери собственную изящную туфельку.

Император отнимает руку, проходясь напоследок пальцами по ее губам, и лже-Цирилла на выдохе мажет по ним влажностью и горячим дыханием распахнутого рта: неосознанно и случайно.

- Невыносимые, - повторяет эхом за фразой императора, потому что на собственные слова пока не способна.

Император не спешит отстраниться, продолжая прикасаться к ней: как будто действительно этого желает.

Она действует почти рефлекторно. Вскидывает руку с подлокотника и кладет поверх императорской ладони, лежащей на ее ключице: будто бы прикосновение к нему придаст ей смелости, в которой она так нуждается.

- Ох, император! - восклицает она с нотками кокетства, которые она так часто слышала при дворе. Это кокетство ей чуждо, и ей хочется скривить губы в досаде от звучащей в ее голосе фальши. Но для тех, кто стоит за дверью, этого будет достаточно.

Поймать взгляд того, кто стоит за твоей спиной, довольно сложно, но лже-Цирилла чуть поворачивает голову, обозначая, что сейчас она не играет на публику, а говорит с императором:

- Мне… продолжать? - робко интересуется она. - Я, если честно, действительно ужасно голодная, - это даже не попытка пойти на попятную (ведь даже руки императора лежат на ее коже целомудренно ровно на границе ворота халата): она и правда не помнит, когда ела что-то в последний раз в суматохе свадебных приготовлений.

+1

10

Ему стоит немалых трудов не хохотнуть вовсе не по-императорски. Скоро состоится свадьба, и вот уж где точно будет не до шуток и шалостей: нильфгаардское общество может плевать на некоторые правила приличий (очень много и очень обильно, что уж там), но оно весьма ревностно относится к соблюдению традиций, особенно в таких важных вопросах, как официоз императорского двора. Скажешь не то, сделаешь что-нибудь не так — и все, как на диком Севере, начинают ждать знамений и кары Солнца за расхождение глупой ритуалистики с установленным порядком. Они оба с тоской вспомнят сегодняшний вечер, несмотря на то, что сегодня ничего особенного не произошло и, он уверен, не произойдет. Она всего лишь ребенок, даже если позволяет себе такие шалости.

Она даже не Паветта, чтобы он настаивал. Но он находит некое удовольствие в том, чтобы прикасаться к этой нескладной, зажатой девочке, которая учится быть императрицей. Почему он не должен? Пускай она так бледна, как будто больна, и от того румянец заливает ее яркой краской, как многих северян, она молода, и у нее гладкая, нежная кожа. Белая узкая ладонь накрывает его пальцы, но, к сожалению, она так и не говорит, чего хочет: чтобы он остановился, или чтобы продолжал. Он бы поставил на первое. Она может играть роль распутной девицы ровно до тех пор, пока для этого не нужно что-то большее, чем одни только вздохи и стоны.

Он коротко смеется и сразу же убирает руку. Он же был уверен, что ей не хватит духу. Если подумать, ей предстоит непростая брачная ночь, особенно со всеми этими идиотскими традициями, вроде подглядывания, которые отбивают всякое желание — он бы не удивился, если бы узнал, что паре молодоженов такие традиции вовсе отбили всякий чувственный аппетит. Может быть, он избавит их обоих от этой сомнительной повинности, учитывая ее возраст — в сущности, этого ждет весь двор: что он оставит невесту-ребенка в покое, и что, наконец, вернет Дервлю или на худой конец заведет себе новую любовницу, настоящую женщину, пока императрица играет в куклы.

— Ты королева, — на мгновение ему кажется, что это звучит так, как будто он напоминает ей правила игры. — Будущая императрица. Твои желания должны быть исполнены.

Прежде чем выпрямиться, император ласково взъерошивает волосы своей малолетней невесты и позволяет себе только одно: он слегка отодвигает край расшитого халата, чтобы тот не мешал, и, склонившись к девочке, оставляет на ее шее долгий поцелуй. Останется засос — ее фрейлинам будет на что посмотреть, когда они будут одевать и раздевать будущую императрицу. Раз уж притворяться, то до самого конца.

— Вот так надежнее, — он снова треплет ее по волосам и оставляет девчонку в покое. — Позовешь своих дам и служанок, как будешь готова.

Девочка напоминает ему о Севере гораздо чаще, чем хотелось бы — это неприятная особенность, но, может, ему удастся привыкнуть к ней. Проходя мимо опрокинутого кресла, он отмечает, что у него бы и в мыслях не было позволить себе подобное поведение в их с Паветтой супружеских покоях: чрезвычайно трудно наладить личную жизнь под неусыпным взором Калантэ — если она не приглядывала за ними сама, то у нее была прислуга. И эта женщина, которая при всех миловалась со скеллигским дикарем, время от времени заводила разговоры о сдержанности и достоинстве!

Кажется, Север никогда не оставит его и не покинет его память. Север преследует его везде: даже, фигурально выражаясь, в надежных стенах императорской спальни. Он бы ни за что не спутал эту безымянную девочку, оказавшуюся в его дворце в результате обманов и интриг, с настоящей Цириллой, но она похожа на нее, а вместе с ней — на Паветту. Кажется, у него есть определенный типаж.

Император падает на аккуратно застеленную постель будущей императрицы, не снимая сапог и заложив руки за голову. Он вытягивается так, что в спине едва не хрустит, и снова подкладывает руки под голову, чтобы можно было видеть девчонку.

…С другой стороны, чем раньше она привыкнет к некоторым своим обязанностям, тем проще будет для всех. Стелла должна была объяснить ей все аспекты супружеской жизни и то, чего от нее ждут, и что положено делать в брачную ночь — любопытно, сама-то Стелла не рассмеялась, когда говорила это, глядя на это бледное белокурое юное создание с огромными глазами, которое можно одевать в прелестные платья, но никак не раздевать?

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

+1

11

[nick]Falszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/WKzJ3vh.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

Ей кажется, император не воспринимает ее всерьез. Она бы сама - не воспринимала. Он подыгрывает ей в начатой ею же шалости. И эта шалость на самом деле не что иное, как попытка придать себе вес и значимость при дворе - по крайней мере в глазах местной аристократии. И император, конечно же, понимает ее в этом. Это для него она несмышленное дитя, и вряд ли он когда-либо посмотрит на нее иначе (в конце концов он не тот, кто позволит себе забыться в самообмане, с самого начала доподлинно зная, что перед ним стекляшка, а не бриллиант). Но империя должна верить в свою будущую правительницу, должна трепетать, лежать прирученным зверем подле ее ног в изящных туфельках. И он ее туда положит, заставит склониться в почтении все гордое государство, - понимает та, кто еще почти что вчера была никем. Даже если для этого придется использовать кнут. Пока же они потчуют придворное любопытство пряником.

Секунду назад ее шеи касался лишь воздух и вот: прикосновение сухих горячих губ. Губы размыкаются, выпуская влажный язык. Княжна забыла как дышать, княжна дрожит. Император крепко, но бережно держит ее за плечи, оставляя на шее долгий горячий поцелуй. Не играйте, дети, со спичками, - говорят нам с детства. Пламя жется, будущая императрица, и это - твой первый ожог. Вступая босиком на дорогу из тлеющих углей - поздно поворачивать назад.

Угли тлеют под бледными ногами, угли, по которым она собирается идти до конца жизни (пока не сгорит). Тлеет в груди слабый огонек надежды: когда-нибудь она станет чем-то большим, нежели пустой блестящий симулякр. Когда-нибудь она станет кем-то.

Но вот мгновение проходит, губы будущего супруга исчезают с ее кожи и он, прежде чем стать от нее вновь непреодолимо далеким, треплет ее небрежно по волосам. Как придворную собачку за ушами. Но быть хвостатой любимицей самого влиятельного правителя мира, лежать подле его ног на атласной подушечке с вышитыми гербовыми вензелями - это ведь уже что-то? Когда-то она даже мечтать не могла о таком. А кто-то не может и до сих пор.

Она слышит, как под весом его тела прогибается кровать (ее кровать; еще совсем недавно комната, которую она занимала в доме суконщика, была еще меньше по размеру этого предмета мебели, и все равно тогда это казалось невероятной роскошью - после лагеря беженцев, где ни у кого не было своего угла). Ее дыхание до сих пор сбито: княжне кажется, что изнутри о ее ребра бьется пойманная в клетку птица. В попытках найти путь на свободу.

Она поднимается с кресла, собираясь позвать слуг, чтобы те организовали трапезу в ее покоях, но замирает на полушаге. Оборачивается, глядя на императора, в обманчивой расслабленности растянувшегося на ее постели. Он не снял обуви, и даже его одежды в полном порядке: застегнутые до самого горла пуговицы императорского кафтана насмешливо поблескивают из тени, отбрасываемой балдахином. Так не пойдет! Если они собрались играть, нужно играть до конца. Играть так, чтобы им верили.

Она срывается с места, пока смелость, собираемая по крупицам так старательно и так долго, не испарилась в ничто под жаром пламени, навстречу которому она идет. Полы халата распахиваются, открывая миру и чужому взору худые бледные ноги, белеющие сквозь полупрозрачный батист нижней сорочки, но она не замечает этого.

Фальшивая княжна и фальшивая невеста опускается на кровать подле императора, подгибая под себя одну ногу. Склоняется ближе к нему: длинные волосы соскальзывают с плеч и серебристой ширмой закрывают их от остального мира.

- Вы позволите? - спрашивает она и, не дожидаясь ответа, прикасается к его волосам. Запускает в темные кудри бледные пальцы, приводя императорскую прическу в беспорядок.

За прикосновение к благородным господам без выраженного на то согласие с их стороны можно и пару ударов плетью получить. А уж если перед тобой император - и вовсе остаться без руки.

Но ей руки все еще никто не отрубил (возможно - стоило бы). Она расстегивает пуговицы императорского кафтана (и поражается тому, что пальцы не путаются и почти не дрожат, будто она и не испуганная девчонка, пугающаяся собственной дерзости, а прожженная серцеедка). Когда с кафтаном покончено, расстегивает и рубашку.

- Вот теперь, - выдыхает она (ее рука все еще лежит на его плече, кончики пальцев касаются обнаженной кожи), - надежнее.

+1

12

Детские шалости. Все это — глупые детские шалости, которые она начала, а он подхватил. Зачем? Понятно зачем это ей: она ребенок, и к тому же пробующий свое новое положение при дворе — ей сейчас самое время обозначать новые границы и проверять их на прочность, чтобы вместе с ними обозначить и собственное место в этих границах. Зачем это ему? Да по сути незачем: пусть бы девочка играла сама по себе, незачем вкладывать в нее ложные надежды на то, что он всегда будет потакать ей в ее играх и становиться активным участником ее забав. Но нет — он зачем-то влез в эти забавные шалости. Впечатление произвел — хватит до самой брачной ночи и еще столько же останется. Ну и как? Довольны вы, государь император?

Он думает: теперь она насытилась, и надолго. Он думает: подхватив ее выходку, он надолго отбил ей страсть к подобного рода проказам, и она станет осторожнее. Он думает, но на сей раз, как бы ни был император умен, он оказывается далек от правды. Он с любопытством наблюдает за тем, как мотылек подбирается ближе, и чуть щурится, когда она садится на постель. Мотылек и впрямь пробует границы — и именно он подтолкнул ее к этому. Что ему делать с этими границами? И следует ли обозначать их заново, просто для того, чтобы мотылек не повредила тонкие крылышки? Она запускает тонкие белые пальчики ему в волосы, безуспешно надеясь их растрепать, его пальцы чуть вздрагивают, и ему требуется мгновение колебаний, чтобы передумать останавливать ее руки. Да и зачем? Он тряхнет головой — волосы лягут как лежали, слишком тяжелые, чтобы путаться, в отличие от пушистых кудрей Паветты или их дочери… или этой девочки. Он так ничего и не отвечает — к чему бы, если она и так не стала дожидаться его ответа? И где только столько смелости взяла?

Пускай балуется, если так этого хочет. Ему же придется привыкать к самовольным выходкам заново: если он хочет приучить ее действовать самостоятельно и быть императрицей, а не фарфоровой куколкой, ему в первую очередь придется ослабить хватку, в которой он держит и ее, и всех прочих придворных. Если девчонка будет бояться каждого его слова или взгляда, ничего стоящего из нее не выйдет. Он наблюдает за ней с прищуром и затаенной, но не скрытой окончательно насмешкой во взгляде, пока она возится с пуговицами его костюма, и в коротком небрежном движении прикасается к ее волосам — почти таким же, как у Паветты и Цириллы.

Слава Великому Солнцу, дважды, трижды, что девчонка совершенно не похожа на его дочь, иначе едва ли он мог с таким же спокойствием лежать на ее постели, пока она придает ему слегка неряшливый вид и слишком в этом усердствует.

Когда она заканчивает, император приподнимает голову, чтобы рассмотреть плоды ее трудов получше, и усмехается, не меняя выражения лица. И он говорит то, что вертится на языке:

— Переусердствовала. Показываешь им больше, чем они заслуживают, — он улыбается уголками губ, легко щелкает девочку по чуть вздернутому носу и приподнимается на локте, чтобы вернуть прежний пристойный вид рубашке. — Но это приходит с опытом.

Для придворных, не считая уже прислуги, девочка старается слишком сильно. Это и неудивительно — в ее возрасте и с ее опытом. Императора в таком неофициальном виде могут лицезреть немногие — преимущественно те, кто допущен к нему по утрам. Он даже проявляет деликатность и не говорит, что ему не обязательно расстегивать что-то в… этой области, чтобы получить от женщины то, что он пожелает. Может, она еще поймет сама. Судя по тому, что мотылек уже сейчас проявляет явный интерес к этой стороне супружеской жизни, им даже не придется ждать долгие годы.

У вас талант в вежливом обхождении с молоденькими девицами, император.

— Не будем и дальше морить королеву Цинтры голодом. Зови своих наседок, чтобы одели тебя к ужину.

Он хочет спросить, до сих пор ли она желает того, о чем попросила рядом со статуей пеликана, но она уже дала свой ответ однажды — дороги обратно нет. Плевать он хотел на мнение цинтрийцев: те и так принадлежат ему, они и их земли, а безумцы, жаждущие спорить с его армией, почти все перевелись за время войны. Цинтра принадлежит ему, хотя в сущности она нужна ему далеко не так сильно, как прежде. Он мог бы отпустить девчонку в любой момент, но, если отбросить лишнюю жеманность и не приличествующее рыцарю кокетство, он видит: она желает все того же — здесь ничего не изменилось. Девочка слишком плохо научилась притворяться и слишком хорошо выучила главный урок: можно врать кому угодно, но не императору.

И к тому же он сам уже свыкся с мыслью о том, что она станет его женой. Он не хочет ее отпускать. А желание императора — закон.

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

+1

13

[nick]Falszywa Ciri[/nick][status]принцесса и ее тень[/status][icon]https://i.imgur.com/WKzJ3vh.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]лже-цирилла[/char][lz]звёзды, отражённые ночью в поверхности пруда; его государственный интерес[/lz]

Император улыбается едва-едва, но тепло и мягко: ей одной, пока они скрыты от всего мира за серебряной занавесью ее распущенных волос, в которых снова и снова пытаются его пальцы, украшенные многочисленными перстнями. Такие улыбки на его лице - редчайшая драгоценность - княжна это знает. Император может улыбаться насмешливо, может дергать губами в презрении, может показывать острые, почти звериные клыки в приступах бешенства. Но если он и смеется сейчас (а в его глазах мелькают смешинки с примесью чего-то еще, что она распознать не может), то по-доброму. Да оно и понятно: все происходящее его, вероятно, забавляет. Но это хорошо, это - лучшее, на что она может рассчитывать. И если ее неопытность не вызывает раздражения - она рада.

Щелчок по носу слишком неожиданный, слишком невяжущийся с тем, кто император есть и как должен себя вести. Княжна морщит носик и фырчит почти что по-кошачьи. Отталкивается от плеча императора, на котором до сих пор покоилась ее рука, садясь прямо, и, выпрямившись, ловит свое отражение в большом зеркале, стоящем у стены. Раскрасневшаяся и растрепанная, она капризно кривит губы, будто она и в самом деле - избалованная княжна. Маски, что она носит, прикипают к коже слишком быстро, просачиваются сквозь нее, стремясь глубже, под мясо и кости - туда, где должна быть душа. Но у фальшивой княжны внутри только пустота, вместо которой так ладно ложатся роли, что она должна играть.

- Я выучу этот урок, ваше величество, - роняет она, глядя, как длинные мужские пальцы ловко застегивают рубашку. Мгновение и обнаженная кожа прячется от ее взгляда: император всегда должен быть собран, император не должен показывать ни слабости, ни мягкости, ни привязанности, - понимает она.

Она все еще не умеет отвечать достойно на его шутки (ей все еще странно, что император умеет шутить), собственная застенчивость пеленает княжну смирительной рубашкой. Ей только и остается улыбнуться ласково и признательно, подняться со смятых покрывал, расшитых золотыми узорами, и, оказавшись на ногах, присесть перед императором, оставшимся полулежать на ложе будущей императрицы, в неглубоком реверансе.

Пока она идет к дверям, ее взгляд снова виляет к высокому напольному зеркалу: растрепанная, с пятнами румянца на от природы бледном, почти прозрачном лице и распускающимся цветком засоса на шее она кажется себе одновременно маленькой и ужасно взрослой.

Она не звонит в специальный колокольчик для вызова слуг: сама распахивает тяжелые двери. У нее есть доля секунды, когда ожидающие подле покоев прислужницы сгибаются в низком поклоне, чтобы вернуть себе самообладание и успокоить дыхание. Предстать перед ними не растерянной девчонкой, какой она была при императоре, а полной спеси и достоинства княжной Цинтры, будущей императрицей Нильфгаарда.

- Мне нужно переодеться к ужину, - роняет она безразличным тоном. - Подадите его в моих покоях. На двоих, - и не дожидаясь действий слуг, она разворачивается к ним спиной и делает шаг обратно в свои комнаты. Она идет, держа спину идеально прямо, и слышит шаги следующих за ней прислужниц.

Император все еще в ее покоях, но княжна не позволяет себе даже вздрогнуть, скидывая халат в руки одной из служанок. Другие две, переглянувшись, поспешно раздвигают ширму, чтобы скрыть от императорских глаз переодевающуюся невесту.

0

14

Он ведь мог бы взять ее здесь и сейчас — никто не сказал бы ни слова, даже начни будущая императрица кричать и умолять ее отпустить. Никто бы ничего не сказал и уж точно не пришел на помощь — даже Стелла, пускай фальшивая княжна и жмется к ней, как котенок к матери. Хотя она, конечно, не начала бы: даже если бы ей не помешало это неожиданное желание быть рядом с ним, помешал бы страх — страх слишком силен в ней и разом ухватил бы ее за горло и спеленал по рукам и ногам, и она бы помалкивала и только тихо скулила. Это кажется императору одновременно естественным и отвратительным. Если бы он привез во дворец Цириллу, она могла бы кричать, плакать и отбиваться, но ее только держали бы, если придется. Так действительно ли настолько страшны болота, по которым шастают ведьмаки в поисках пожирающих людей чудовищ, когда в самом сердце Города Золотых Башен есть место, в котором маленьким девочкам ждать помощи — еще более бессмысленно, чем в самых бедных и грязных районах, где даже стража не ходит по одиночке?

Она не имеет ни малейшего понятия о том, куда попала, маленький хрупкий мотылек. Эта мысль порождает невиданную щедрость, и император бросает:

— Я в тебе не сомневаюсь.

До сих пор она ни разу не дала усомниться в своем умении наизусть учить самые важные жизненные уроки. Должно быть, и свои книжные уроки она учит так же старательно — ему вдруг приходит на ум, что он ни разу этого не проверил. Просто не заинтересовался: о чем императору говорить с милой, но в сущности бесполезной девочкой? Он привязывается к ней — это правда. Но говорить с ней?

Может, именно это ему и требуется.

Он наблюдает за девочкой: за тем, как она соскальзывает с постели, как идет к высоким тяжелым дверям, как распахивает их — и как снова прорезается этот одновременно непривычный и странно знакомый приказной тон. У кого она научилась? У прекрасной Стеллы Конгрев? Или все-таки у него самого? Император разве что приподнимает голову, наблюдая за слугами, а затем тянется за подушкой и кладет ее себе под голову, чтобы удобнее было смотреть — и лежит, закинув одну ногу в сапоге на другую. Сытый и довольный хищник — таким они видят его сейчас, когда готовят будущую императрицу к ужину и украдкой бросают взгляды на него. Старый, сытый и довольный хищник, который взял то, что хотел, не потому что был голоден, а потому что просто мог. Пускай. Пускай видят. Пускай смотрят. Пускай говорят. Он успевает скользнуть взглядом по едва скрытой сорочкой девичьей фигурке, прежде чем безмолвные девушки раздвигают ширму, скрывая за ней его невесту, и в комнате звучит негромкий, но явственный смешок императора.

Ему надоедает лежать, и император садится, наблюдая за едва угадываемой возней за ширмой. Когда возня затихает, он встает и обходит ширму, наградив молодую невесту оценивающим взглядом. Хороша, как и всегда. Не похожа на настоящую Цириллу, но очень похожа на будущую императрицу — когда говорит своим новообретенным голосом.

— Что там ужин? — чуть повернувшись к дверям, повышает голос император — но так и не сводит взгляд с приодетой к ужину девочки с наспех собранными волосами. — Не стоит в предсвадебной суматохе еще и морить будущую императрицу голодом.

Он протягивает девочке руку и сжимает ее пальцы. Молодец, Мотылек, ты умеешь держать себя. Он ведет ее в соседнюю комнату, к столу, мельком отмечая явно набегавшихся слуг, отодвигает для юной невесты стул и касается ее худенького плеча, прежде чем сесть напротив.

— После свадьбы мы еще останемся в Нильфгаарде на неделю, затем — поедем в Лок Грим, — будничным тоном уведомляет он невесту, пока перед ним ставят половину утиной тушки, запеченной с апельсинами. — Может, у тебя есть какие-то капризы, княжна? Присмотреть себе белоснежную кобылу для прогулок, или, может, собак, ловчих птиц… или найти учителя по фехтованию? — он смотрит на девочку и улыбается уголками губ.

Надо о чем-то вести беседу на людях — почему бы не о безделушках, которыми он окружает свою невесту-ребенка?

[nick]Emhyr var Emreis[/nick][status]кесарь солнца[/status][icon]https://i.imgur.com/QjmEWSO.png[/icon][sign] [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]эмгыр вар эмрейс[/char][lz]милосердие для слабых, сильным — яду из флакона[/lz]

0


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » влей в эти мертвые руки живую любовь