body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » my chest is about to burst


my chest is about to burst

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/80582.png


Despite the shared reverie, the lovers remain mired in the horror of a deathly "'storm" (1. 371), and "the frost-wind blows / Like Love's alarum pattering the sharp sleet / against the window-panes" (11. 322-324). Phobic need constitutes the "hallucinatory metaphor" producing "fear and fascination. The body (of the ego) and the (sexual) object are completely absorbed in it."363 Madeline's "dream…/ A midnight charm" (11. 281-282) is the symbolic activity of ritualized love. Kristeva describes abjection as being "'at the crossroads of phobia, obsession, and perversion."


[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/815296.png[/icon][nick]Jean Kirstein[/nick][lz]when i’m six feet underground the bugs in my body will dream of you[/lz][char]Жан Кирштайн[/char][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][status]in love with easeful death[/status]

+9

2

[indent] Он ушёл — так просто. Исчез среди толпы — Микаса отвела взгляд, спешно и немного нервно оправляя некрасиво собравшуюся у бёдер юбку широкими движениями ладоней, поймала полный запёкшейся синевы взгляд Армина — вокруг разворачивалось поле боя: кричали, метались люди, разлетались бумаги, как птицы в долинах в эхе выстрелов, — она напряглась, поднимая правое плечо — почти выдавая себя — ища клинок под слоями нелепых тяжёлых тканей — и не находя — один она прятала у лодыжки, в коротком голенище туго зашнурованного ботинка, но этого не было достаточно этого никогда не бывает достаточно она даже не носила сложных блестящих золотом узлов как Хистория убиравшая волосы короной драгоценных камней чтобы у неё была длинная острая шпилька на темени чтобы у неё было что-то ещё кроме тонкого лезвия и собственной ничем не сдерживаемой силы, — а, когда вдруг очнулась, возвращаясь, и подняла голову, ища его, то привычно встретила лишь его спину, забранную в серое, словно в вечерний сумрак.
[indent] Она могла принять это за игру — это было игрой — однажды: они, все втроём, бежали к дереву на холме — яблоки спели к самой короткой ночи в году, больше её собранной в кулак ладони, алые и сладкие — дикий мёд, что везли с далёких горных пасек, — и кровь, — и она позволяла ему быть впереди — позволяла себе смотреть: на мокрую полоску пота на его шее, прямо под волосами, на хлопающую на ветру рубаху, упрямо сползающую с плеча, и линии лопаток под нею, похожие на расправленные крылья, — он уходил, и она шла за ним — во тьму на другой стороне холма — в прожорливую пасть титана — к берегу моря, которого она никогда не знала — и не хотела знать, — и это не значило ничего — значило всё.
[indent] — Кто я для тебя? Микаса.
[indent] — Моя... семья, — было ему ответом — единственным, который она могла дать, смиренно прикрывая глаза — пытаясь спрятать под тенями длинных ресниц краску у самых щёк, но у слов, что она говорила, — у любого из них — не было силы, способной остановить его — заставить отступить, пусть на миг, однако она равно винила себя, день за днём вставая с рассветом — проводя ночи в бесконечных попытках провалиться в благословенную чернильную тьму — сны она видела редко — дольше, чем на пару часов: что ещё она должна была ему сказать, что?
[indent] «Всё — и ничего», — Армин мягко, обеими ладонями, обнял её напряжённую и сжатую, будто для хлёсткого удара, кисть и вдруг легко взмыл в седло: лошадь под ним, стоило ему взяться за поводья, упрямо всхрапнула, поднимая клубы пара, тотчас застывающие в жидком осеннем воздухе, — и нетерпеливо загарцевала, сбивая с копыт пыль и налипший мокрый песок — накануне был шторм, и всё ещё не привыкшие к дрожи моря рекруты, совсем юные, разом хлынувшие на берег вслед за первыми высокими волнами, после разнесли его всюду, от казарм до конюшен, вместе с запахом слежавшихся у самой кромки прибоя водорослей, — Армин с командором Ханджи уезжали в укрытую белым камнем Митру на встречу с советом.
[indent] Небо над морем то ли светлело, то ли начинало насыщаться влагой и силой: тёмно-синяя земля под ним — и перед нею, огромная, гладкая и чёрная, была похожа на странное стекло, и Микасе всё казалось, что она хочет забрать её себе — поглотить — точно она знала эту жажду тоже — как титаны или плодородные поля их страны, щедро вспоённые человеческой кровью, — но она только замирала у её ног мелкими пенными гребнями, мягко касалась гладко вычищенных сапог — и пускалась обратно.
[indent] Корабля не было. От свободы было горько и солоно — Армин никогда не говорил, что запах моря — дыхание спящего в пучине титана, шумное фырканье лошади, собственное — или нет? — быстрое сердце, яростно наполняющее тело жизнью — на каждый положенный удар приходилось по два, — будет похож на кровь. 
[indent] Микаса оставалась в порту до темноты — не двинулась даже во время короткого, как последний полёт, ливня, которым всё же разродилось небо, только уткнулась лицом в свой шарф, его шарф, их шарф, обрывок их прошлого, продолжая наблюдать за горизонтом, — пока в лагерь у побережья свозили весь существующий свет — цепи тонких бумажных фонарей, лампы цветного стекла — прямо как на настоящих городских ярмарках, — и складывали костры — несколько маленьких и один — общий — там, где они недавно, опять и вновь, учились стрелять, скоро ударит в самое небо огненный столб, облетающий огненными искрами. Саша говорила что-то о празднике — утром, пока Микаса куталась в плащ и бездумно пыталась крепче запахнуть слишком короткие полы, аккуратно подбитые тонким подкладом, но сейчас, крепче сжимая бёдрами горячие лошадиные бока — и вспоминая, это было равно возвращению во времена, погребённые куда глубже, чем доставала память: её трясло — от быстрой езды и холода — морской ветер с силою, точно гибкими ивовыми прутьями, сёк её по лицу и груди, где рубашка липла к телу крепче всего, а голову разрывало от боли, проламывающей височные кости, — она была такая, что выбивала из реальности — прямо во тьму на другой стороне холма, что тотчас превращалась в клубы чёрного дыма, тускло мерцающие в красной мгле.
[indent] Письма он не прислал — оно не пришло ни с позавчерашней почтой, как должно, ни с кораблём Азумабито, который, верно, задержали в Марли из-за шторма, и потому последним, что она знала, была дата рейда на Либерио. Пламя в узком горлышке лампы тяжело дрожало — Микаса лихорадочно металась от двери к окну, комкая в руках побуревший от воды шарф — одежды она не сменила с тех самых пор, как вернулась, единственно сбросила на кровать тяжёлый негнущийся плащ, с которого текло — блестящая лужица на тщательно выскобленном полу была похожа на расплавленное в огне олово, — и так же слепо и горячо метались её мысли, — однако произнести его имя она не позволяла себе даже там.
[indent] Это бы значило, что он был — что он есть — что он ушёл, и она могла бы сказать всё, сделать всё — но ему ничего не было нужно.
[indent] Чужая боль и чужая кровь — и только.
[indent] Вернувшаяся было Саша быстро, одной ладонью, отжала влажные длинные волосы, сбросила у двери мокрые ботинки и двинулась к распахнутому шкафу, спешно, почти давясь, кусая промокшую в кармане булку, привычно перехваченную на кухне после ужина, но вдруг замедлилась и — остановилась. Что-то коротко пробежало по её лицу — что-то, что разомкнуло красно-розовые губы в мелкую трещинку и заставило задумчиво сощурить обыкновенно широко распахнутые глаза:
[indent] — Мечешься, как раненая волчица.
[indent] Саша, Микаса знала лучше прочих, била из лука дичь с двух сотен шагов — она не могла промахнуться — не в узкой, жёлтой от света лампы комнате.
[indent] «...мне интересно, сработают ли эти приёмы… против дикого зверя», — спокойно, полным обледеневшей стали голосом бросила Анни, поднимая к груди собранные в кулаки ладони, — взгляд у неё был снулый, точно у мёртвой рыбы, что торговцы ловили в мелких речушках в окрестных сёлах, названий которых Микаса уже не помнила, — или даже не знала, — и привозили в Трост на праздник урожая — она была там однажды с Йегерами, — он тогда впервые —
[indent] я уничтожил опасных зверей лишь похожих на людей произнёс эрен запальчиво глядя грише прямо в глаза эрен всегда даже рдея смотрел прямо в глаза опасных зверей лишь похожих на людей лишь похожих на людей опасных зверей похожих на опасных опасных зверей
                 против дикого зверя зверя зверя зверя
                 мечешься как раненая волчица мечешься мечешься мечешься волчица
[indent] Вдруг вставший вокруг после сашиных слов гул втёк в уши, заполнил тело до краёв, вибрирующий, низкий, отдающий беспокойной морской дрожью в самые кончики пальцев. В груди о сломанное, но так и не сросшееся ребро, ударилось огромное, распухшее сердце — а потом толкнулось в горло, полностью перекрывая вдох — последний порвался посередине, как нить маминой вышивки — ровно до того. Дверь под её раскрытыми ладонями легко поддалась — ушла в странно душистую прохладу осеннего вечера, впуская шедший по опустевшим коридорам казарм уличный шум — играли на флейтах, свистках и волынках — дико — и чью-то размытую широкую фигуру, выросшую над нею: из-под упавших на лицо волос тепло — янтарём — блеснули глаза, размораживающие застывший воздух и позволяющие вдохнуть — глотнуть сразу, жадно, одним огромным, вставшим поперёк горла куском.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/648434.png[/icon]

Отредактировано Mikasa Ackerman (Вчера 20:46:36)

+4

3

За спиной остался костлявый деревянный палец причала, выдававшийся в море - перст, указующий за рваную линию горизонта. Теперь горизонт исторгал из себя набухшие груды грозовых облаков, больше походившие на пропитанные кровью, гноем и слезами комья ваты, чавкающие под сапогами в военном госпитале. Еще немного, и небо немилосердно обрушит потоки горькой воды и на деревянный настил причала, и на каменную мостовую, и на пыльные тропинки, размывая землю.

Уходя, Жан провожал ее тяжелым взглядом. Красный шарф, будто разверстая рана, алел на фоне свинцового неба. Он знал, что она останется там, недвижная, упорная - пока холод не проберется ей под кожу, пока не найдет себе дома в ее костях, пока не вытравит из нее последние воспоминания о тепле и улыбках; и даже тогда ещё она будет там, вечно преданный стражник того, кто отверг ее.

Оборот, еще оборот, еще один - широкая полоса кожаного ремня обнимает ладонь, огибает запястье, и Жан тянет туже, еще туже, пока кожа не становится прозрачного голубоватого цвета. Воздух вокруг них такого же цвета, ночь подкрадывается, оборачивается удавом, выцеживает остатки дня. Конни выдыхает сигаретный дым, такой же сизо-голубой в свете керосинки.
- Ну и сколько еще ждать?
Жан дергает плечом, выходит раздраженно и неопределенно, мол - черт их знает. Потому что - черт их знает. Оборот, еще оборот, еще один - кожаный ремень сдавливает поперек грудины, не дает вздохнуть. Дни наматываются одни на другой - все равно что клубок потрепанной бечевки. Они не находят конца. Конца нет, новостей нет. Жан вздыхает через силу, и цедит:
- Черт его знает. Дай сигарету.
Кончик вспыхивает алым, обжигает пальцы, обжигает горло -

- обжигает щеки, обжигает уши, вино сладкое, терпкое, и все вокруг - свет, и огни, и бурлящий в груди смех, и цветы, истекающие липким посмертным соком ему на грудь, и ладони, и щеки, когда чьи-то руки тянут его вниз - присядь, высоченный какой, мне же не достать! - и голова тяжелеет от душистого, густого запаха свежесрезанных полевых цветов.

Что-то лихорадочное блестит у них в глазах, будто это последняя ночь перед казнью, а может быть - последняя перед помилованием. Неизвестность тяготит, но неизвестность боится света, а они зажгли так много огней, и они смеются так громко, что голос подводит, срывается в отчаянный крик - не подходи, не трогай, не забирай последнюю ночь. Завтра, может быть, все переменится, но сегодня у них есть несколько часов для того, чтобы жить. В надрывном пении скрипки вторится ему эта отчаянная жажда жить.

Чья-то рука обнимает его за предплечье, и он оборачивается - торопливо, заполошно, чтобы найти чужое лицо. Она зовет его танцевать, и там, в круге света и тепла, десяток людей, знакомых, и чужих, только нет ее. Внезапно Жан вспоминает, то как она осталась одна в порту, ее почти неестественно неподвижную фигуру - плечи расправлены, руки заложены в замок за спиной. Мысль о том, что она все еще может быть там, ждать весточки от Эрена, заставляет торопливо оглянуться вокруг, жадно обшаривая взглядом толпу, вдруг, вдруг. Вдруг она оставила свой пост и вернулась к ним, чтобы поймать за хвост последнюю ночь, в которую им можно просто пожить.
- Мне нужно кое-кого найти, - произносит он, уже уходя. Он оставляет за собой остров жаркого желтого света, и отчаянно веселую музыку - селяне играют на всем, что принесли с собой, от скрипки и флейты до ложек и перевернутого жестяного ведра.

Взять бы ее под руки, потянуть бы ее за собой в круг теплого света, измазать бы ее ладони, и лицо, и грудь липким посмертным соком полевых цветов, закружить в танце, раскручивая проклятый клубок однообразных дней, полных густого тяжелого ожидания.

Он ловит ее под руки, и на губах вспыхивает ее имя: воинственный взрыв первого слога, любовный шепот следующих двух.
- Микаса, - все влюбленные мальчишки глупы и наивны в своей любви, и чем же этот мальчишка лучше других? Он жадно вбирает черты ее запрокинутого к нему лица: распахнутые глаза, приоткрытые губы, он запоминает, как она впивается пальцами в его плечи. Все слова умирают на языке, она - дикое раненое животное, с испугом взирающее на охотника.
- Микаса, эй, что стряслось? Что-то случилось? - ее молчание разбивает холодный воздух, и сквозь трещины на поверхность просачивается страх, будто кровь, с запозданием заполняющая свежую рану. Слова выходят совсем уж жалкими, когда он просит, - Скажи мне, ну же?

[nick]Jean Kirstein[/nick][status]in love with easeful death[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/815296.png[/icon][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][char]Жан Кирштайн[/char][lz]when i’m six feet underground the bugs in my body will dream of you[/lz]

+4


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » альтернативное » my chest is about to burst