Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » my chest is about to burst


my chest is about to burst

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/80582.png


Despite the shared reverie, the lovers remain mired in the horror of a deathly "'storm" (1. 371), and "the frost-wind blows / Like Love's alarum pattering the sharp sleet / against the window-panes" (11. 322-324). Phobic need constitutes the "hallucinatory metaphor" producing "fear and fascination. The body (of the ego) and the (sexual) object are completely absorbed in it."363 Madeline's "dream…/ A midnight charm" (11. 281-282) is the symbolic activity of ritualized love. Kristeva describes abjection as being "'at the crossroads of phobia, obsession, and perversion."


[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/815296.png[/icon][nick]Jean Kirstein[/nick][lz]when i’m six feet underground the bugs in my body will dream of you[/lz][char]Жан Кирштайн[/char][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][status]in love with easeful death[/status]

+10

2

Он ушёл — так просто. Исчез среди толпы — Микаса отвела взгляд, спешно и немного нервно оправляя некрасиво собравшуюся у бёдер юбку широкими движениями ладоней, поймала полный запёкшейся синевы взгляд Армина — вокруг разворачивалось поле боя: кричали, метались люди, разлетались бумаги, как птицы в долинах в эхе выстрелов, — она напряглась, поднимая правое плечо — почти выдавая себя — ища клинок под слоями нелепых тяжёлых тканей — и не находя — один она прятала у лодыжки, в коротком голенище туго зашнурованного ботинка, но этого не было достаточно этого никогда не бывает достаточно она даже не носила сложных блестящих золотом узлов как Хистория убиравшая волосы короной драгоценных камней чтобы у неё была длинная острая шпилька на темени чтобы у неё было что-то ещё кроме тонкого лезвия и собственной ничем не сдерживаемой силы, — а, когда вдруг очнулась, возвращаясь, и подняла голову, ища его, то привычно встретила лишь его спину, забранную в серое, словно в вечерний сумрак.
[indent] Она могла принять это за игру — это было игрой — однажды: они, все втроём, бежали к дереву на холме — яблоки спели к самой короткой ночи в году, больше её собранной в кулак ладони, алые и сладкие — дикий мёд, что везли с далёких горных пасек, — и кровь, — и она позволяла ему быть впереди — позволяла себе смотреть: на мокрую полоску пота на его шее, прямо под волосами, на хлопающую на ветру рубаху, упрямо сползающую с плеча, и линии лопаток под нею, похожие на расправленные крылья, — он уходил, и она шла за ним — во тьму на другой стороне холма — в прожорливую пасть титана — к берегу моря, которого она никогда не знала — и не хотела знать, — и это не значило ничего — значило всё.
[indent] — Кто я для тебя? Микаса.
[indent] — Моя... семья, — было ему ответом — единственным, который она могла дать, смиренно прикрывая глаза — пытаясь спрятать под тенями длинных ресниц краску у самых щёк, но у слов, что она говорила, — у любого из них — не было силы, способной остановить его — заставить отступить, пусть на миг, — однако она равно винила себя, день за днём вставая с рассветом — проводя ночи в бесконечных попытках провалиться в благословенную чернильную тьму — сны она видела редко — дольше, чем на пару часов: что ещё она должна была ему сказать, что?
[indent] «Всё — и ничего», — Армин мягко, обеими ладонями, обнял её напряжённую и сжатую, будто для хлёсткого удара, кисть и вдруг легко взмыл в седло — они с командором Ханджи уезжали в укрытую белым камнем Митру на встречу с советом: лошадь под ним, стоило ему взяться за поводья, упрямо всхрапнула, поднимая клубы пара, тотчас застывающие в жидком осеннем воздухе, — и нетерпеливо загарцевала, сбивая с копыт налипший мокрый песок — накануне был шторм, и всё ещё не привыкшие к дрожи моря рекруты, совсем юные, разом хлынувшие на берег вслед за первыми высокими волнами, после разнесли его всюду, от казарм до конюшен, вместе с запахом слежавшихся у самой кромки прибоя водорослей.
[indent] Небо над морем то ли светлело, то ли начинало насыщаться влагой и силой: тёмно-синяя земля под ним — и перед нею, огромная, гладкая и чёрная, была похожа на странное стекло, и Микасе всё казалось, что она хочет забрать её себе — поглотить — точно она знала жажду тоже — как титаны или плодородные поля их страны, щедро вспоённые человеческой кровью, — но она только замирала у её ног мелкими пенными гребнями, мягко касалась гладко вычищенных сапог — и пускалась обратно.
[indent] Корабля не было. От свободы было горько и солоно — Армин никогда не говорил, что запах моря — дыхание спящего в пучине титана, шумное фырканье лошади, собственное — или нет? — быстрое сердце, яростно наполняющее тело жизнью — на каждый положенный удар приходилось по два, — будет похож на кровь. 
[indent] Микаса оставалась в порту до темноты — не двинулась даже во время короткого, как последний полёт, ливня, которым всё же разродилось небо, только уткнулась лицом в свой шарф, его шарф, их шарф, обрывок их прошлого, продолжая наблюдать за горизонтом, — пока в лагерь у побережья свозили весь существующий свет — цепи тонких бумажных фонарей, лампы цветного стекла — прямо как на настоящих городских ярмарках, — и складывали костры — несколько маленьких и один — общий — на стрельбище, — где они недавно, опять и вновь, учились держать ружьё, — скоро ударит в самое небо огненный столб, облетающий золотыми искрами. Саша говорила что-то о празднике — утром, пока Микаса куталась в плащ и бездумно пыталась крепче запахнуть слишком короткие полы, аккуратно подбитые тонким подкладом, но сейчас, крепче сжимая бёдрами горячие лошадиные бока — и вспоминая, это было равно возвращению во времена, погребённые куда глубже, чем доставала память: её трясло — от быстрой езды и холода — морской ветер с силою, точно гибкими ивовыми прутьями, сёк её по лицу и груди, где рубашка липла к телу крепче всего, а голову разрывало от боли, проламывающей височные кости, — она была такая, что выбивала из реальности — прямо во тьму на другой стороне холма, что тотчас превращалась в клубы чёрного дыма, тускло мерцающие в красной мгле.
[indent] Письма он не прислал — оно не пришло ни с позавчерашней почтой, как должно, ни с кораблём Азумабито, который, верно, задержали в Марли из-за шторма, и потому последним, что она знала, была дата рейда на Либерио. Пламя в узком горлышке лампы тяжело дрожало — Микаса лихорадочно металась от двери к окну, комкая в руках побуревший от воды шарф — одежды она не сменила с тех самых пор, как вернулась, единственно сбросила на кровать негнущийся плащ, с которого текло — блестящая лужица на тщательно выскобленном полу была похожа на расплавленное в огне олово, — и так же слепо и горячо метались её мысли, — однако произнести его имя она не позволяла себе даже там.
[indent] Это бы значило, что он был — что он есть — что он ушёл, и она могла бы сказать всё, сделать всё — но ему ничего не было нужно.
[indent] Чужая боль и чужая кровь — и только.
[indent] Вернувшаяся было Саша быстро, одной ладонью, отжала влажные длинные волосы, сбросила у двери мокрые ботинки и двинулась к распахнутому шкафу, спешно, почти давясь, кусая промокшую в кармане булку, привычно перехваченную на кухне после ужина, но вдруг замедлилась и — остановилась. Что-то коротко пробежало по её лицу — что-то, что разомкнуло красно-розовые, в мелкую трещинку, губы и заставило задумчиво сощурить обыкновенно широко распахнутые глаза:
[indent] — Мечешься, как раненая волчица.
[indent] Саша, Микаса знала лучше прочих, била из лука дичь с двух сотен шагов — она не могла промахнуться — не в узкой, жёлтой от света лампы комнате.
[indent] «...мне интересно, сработают ли эти приёмы… против дикого зверя», — спокойно, полным обледеневшей стали голосом бросила Анни, поднимая к груди собранные в кулаки ладони, — взгляд у неё был снулый, точно у мёртвой рыбы, что торговцы ловили в мелких речушках в окрестных сёлах, названий которых Микаса уже не помнила, — или даже не знала, — и привозили в Трост на праздник урожая — она была там однажды с Йегерами, — он тогда впервые —
[indent] я уничтожил опасных зверей лишь похожих на людей произнёс эрен запальчиво глядя грише прямо в глаза эрен всегда даже рдея смотрел прямо в глаза опасных зверей лишь похожих на людей лишь похожих на людей опасных зверей похожих на опасных опасных зверей
                 против дикого зверя зверя зверя зверя
                 мечешься как раненая волчица мечешься мечешься мечешься волчица
[indent] Вдруг вставший вокруг после сашиных слов гул втёк в уши, заполнил тело до краёв, вибрирующий, низкий, отдающий беспокойной — морской — дрожью в самые кончики пальцев. В груди о треснувшее ребро, ударилось огромное, распухшее сердце — а потом толкнулось в горло, полностью перекрывая вдох — последний порвался посередине, как нить маминой вышивки — ровно до того. Дверь под её раскрытыми ладонями легко поддалась — ушла в странно душистую прохладу осеннего вечера, впуская шедший по опустевшим коридорам казарм уличный шум — играли на флейтах, свистках и волынках — дико — и чью-то размытую широкую фигуру, выросшую над нею: из-под упавших на лицо волос тепло — янтарём — блеснули глаза, размораживающие застывший воздух и позволяющие вдохнуть — глотнуть сразу, жадно, одним огромным, вставшим поперёк горла куском.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/648434.png[/icon]

Отредактировано Mikasa Ackerman (2022-03-30 14:08:46)

+4

3

За спиной остался костлявый деревянный палец причала, выдававшийся в море - перст, указующий за рваную линию горизонта. Теперь горизонт исторгал из себя набухшие груды грозовых облаков, больше походившие на пропитанные кровью, гноем и слезами комья ваты, чавкающие под сапогами в военном госпитале. Еще немного, и небо немилосердно обрушит потоки горькой воды и на деревянный настил причала, и на каменную мостовую, и на пыльные тропинки, размывая землю.

Уходя, Жан провожал ее тяжелым взглядом. Красный шарф, будто разверстая рана, алел на фоне свинцового неба. Он знал, что она останется там, недвижная, упорная - пока холод не проберется ей под кожу, пока не найдет себе дома в ее костях, пока не вытравит из нее последние воспоминания о тепле и улыбках; и даже тогда ещё она будет там, вечно преданный стражник того, кто отверг ее.

Оборот, еще оборот, еще один - широкая полоса кожаного ремня обнимает ладонь, огибает запястье, и Жан тянет туже, еще туже, пока кожа не становится прозрачного голубоватого цвета. Воздух вокруг них такого же цвета, ночь подкрадывается, оборачивается удавом, выцеживает остатки дня. Конни выдыхает сигаретный дым, такой же сизо-голубой в свете керосинки.
- Ну и сколько еще ждать?
Жан дергает плечом, выходит раздраженно и неопределенно, мол - черт их знает. Потому что - черт их знает. Оборот, еще оборот, еще один - кожаный ремень сдавливает поперек грудины, не дает вздохнуть. Дни наматываются одни на другой - все равно что клубок потрепанной бечевки. Они не находят конца. Конца нет, новостей нет. Жан вздыхает через силу, и цедит:
- Черт его знает. Дай сигарету.
Кончик вспыхивает алым, обжигает пальцы, обжигает горло -

- обжигает щеки, обжигает уши, вино сладкое, терпкое, и все вокруг - свет, и огни, и бурлящий в груди смех, и цветы, истекающие липким посмертным соком ему на грудь, и ладони, и щеки, когда чьи-то руки тянут его вниз - присядь, высоченный какой, мне же не достать! - и голова тяжелеет от душистого, густого запаха свежесрезанных полевых цветов.

Что-то лихорадочное блестит у них в глазах, будто это последняя ночь перед казнью, а может быть - последняя перед помилованием. Неизвестность тяготит, но неизвестность боится света, а они зажгли так много огней, и они смеются так громко, что голос подводит, срывается в отчаянный крик - не подходи, не трогай, не забирай последнюю ночь. Завтра, может быть, все переменится, но сегодня у них есть несколько часов для того, чтобы жить. В надрывном пении скрипки вторится ему эта отчаянная жажда жить.

Чья-то рука обнимает его за предплечье, и он оборачивается - торопливо, заполошно, чтобы найти чужое лицо. Она зовет его танцевать, и там, в круге света и тепла, десяток людей, знакомых, и чужих, только нет ее. Внезапно Жан вспоминает, то как она осталась одна в порту, ее почти неестественно неподвижную фигуру - плечи расправлены, руки заложены в замок за спиной. Мысль о том, что она все еще может быть там, ждать весточки от Эрена, заставляет торопливо оглянуться вокруг, жадно обшаривая взглядом толпу, вдруг, вдруг. Вдруг она оставила свой пост и вернулась к ним, чтобы поймать за хвост последнюю ночь, в которую им можно просто пожить.
- Мне нужно кое-кого найти, - произносит он, уже уходя. Он оставляет за собой остров жаркого желтого света, и отчаянно веселую музыку - селяне играют на всем, что принесли с собой, от скрипки и флейты до ложек и перевернутого жестяного ведра.

Взять бы ее под руки, потянуть бы ее за собой в круг теплого света, измазать бы ее ладони, и лицо, и грудь липким посмертным соком полевых цветов, закружить в танце, раскручивая проклятый клубок однообразных дней, полных густого тяжелого ожидания.

Он ловит ее под руки, и на губах вспыхивает ее имя: воинственный взрыв первого слога, любовный шепот следующих двух.
- Микаса, - все влюбленные мальчишки глупы и наивны в своей любви, и чем же этот мальчишка лучше других? Он жадно вбирает черты ее запрокинутого к нему лица: распахнутые глаза, приоткрытые губы, он запоминает, как она впивается пальцами в его плечи. Все слова умирают на языке, она - дикое раненое животное, с испугом взирающее на охотника.
- Микаса, эй, что стряслось? Что-то случилось? - ее молчание разбивает холодный воздух, и сквозь трещины на поверхность просачивается страх, будто кровь, с запозданием заполняющая свежую рану. Слова выходят совсем уж жалкими, когда он просит, - Скажи мне, ну же?

[nick]Jean Kirstein[/nick][status]in love with easeful death[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/815296.png[/icon][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][char]Жан Кирштайн[/char][lz]when i’m six feet underground the bugs in my body will dream of you[/lz]

+4

4

...ой, Аккерман, — небрежно бросил капрал, возвращая её в реальность, — удущающий красный дым бил даже по полуприкрытым векам, и Микаса дёрнула головой, как бы смаргивая кровавую пелену в самые уголки глаз, взлетела, в последний миг уходя от подсечки, закрутила себя руками в сложный разворот и, едва коснувшись земли, обманчиво плавно — Леви нагло метил в нижнюю челюсть — качнулась вбок — нарочито спокойно, не выдавая нисколько не связанное со ставшим ежедневным тренировочным боем волнение, — но одна только мысль о нём заставила её оступиться. Подошва поехала по влажно чавкнувшему месиву из песка и воды, — и Микаса со страшной скоростью влетела в дерево, встречая удар, вновь выбивший из неё весь воздух: звук треснувшей в груди кости был похож на хруст сдавленной ногой сосновой ветки, пахнувшей на неё липкой янтарной смолой. Лёжа на земле — сухая трава царапала плечи даже сквозь грубую ткань рубашки и впивалась в лопатки, — Микаса, мелко-мелко дыша, подняла руку, будто граница, разделяющая небо — она ясно видела дрожь его чистой синей ленты перед тем, как принять удар всей спиной, — и воду, была жёстким металлическим тросом, за который можно было ухватиться, в кровь разрезая центры ладоней, как вдруг чьи-то пальцы обвили её запястья — и, неловко перехватив выше, в кистях, потянули на поверхность, вылавливая её из океана — и не давая захлебнуться.
[indent] В ушах всё ещё стоял густой шум воды и собственной крови, тяжело толкаемой измученным сердцем, — и слова доходили через него по одному — или не доходили вовсе, и потому она больше прочла по губам, чем услышала:
[indent] — ...что-то случилось? — Микаса запрокинула вместо ответа шею, вспухшую от вдоха — короткого и резкого, будто её ранили в лёгкое, — повреждённое ребро под шершавыми бинтами, впивающимися в кожу под грудью до косых отметин (самый большой синяк тянется через грудную клетку, крапчатая пурпурная клякса, жёлто-зелёная по бокам, страшная часть, пожалуй, как раз уместится под её ладонью), двинулось от её очередной плохо удавшейся попытки вдохнуть, — и быстро зажмурилась от горячей боли, с по́том проступающей на теле, а пото́м, как бы собравшись, бесстрастно качнула головой.
[indent] — Нет, — Жан — его имя вышло бы долгожданным полным выдохом — он был, он есть, здесь, рядом с нею: тёплые и сухие руки, останавливающие бой, ловкие пальцы, сжимающие и — оглаживающие, внимательные глаза из-под опадающего на лоб пышного венка, что она сначала приняла за долгое время не знавшую ножниц чёлку, — сухие прибрежные травы, умело перевитые длинными гибкими стеблями и омытыми кровью звёздами ликориса, — но Микаса отклонилась — одним отточенным движением — возобновляя его — он сказал ей «борись» и золотая молния выбила пол у неё из-под ног бороться было легко и иногда ей казалось что это было всем что она когда-либо делала, — оправила собравшуюся в сгибах локтей ещё влажную рубашку и, лишённым эмоций голосом, повторила. — Нет.
[indent] Возникший из хаоса, он держал её над поверхностью воды одно долгое мгновение, но, с запозданием — эхом, — дошедшее имя — три идеальных слога — «мне интересно, сработают ли эти приёмы… против дикого зверя» — вновь затопило лёгкие пришедшими с самого дна водами, — и тёмно-синяя земля, огромная, гладкая и чёрная — Микасе всё казалось, что она хочет забрать её себе, — поглотила её.
[indent] дикого зверя дикого зверя дикого зверя дикого зверя дикого зверя дикого зверя дикого зверя дикого зверя дикого зверя
[indent] Саша, так и застывшая посреди комнаты с наполовину съеденной булкой да расшитой по низу бордовой юбкой, которую успела достать из шкафа, — мелкие белые бусины омелы, холодный серебристый огонь эдельвейсов, — попыталась было что-то сказать, кинулась к двери, но Жан поймал и её, резко вскидывая к дереву отсыревшего косяка руку, даже в праздник оплетённую ремнями нового снаряжения поверх узорчатой у самого ворота рубашки.
[indent] Микаса не побежала, даже не прибавила шагу — едва, как бы случайно — скоро — скользнула по полу ногой, оставляя полосу мокрого песка, и лишь у порога пошатнулась, прежде чем вступить в тяжёлую упругую волну звука и света — гремящую ночь и густое жаркое пламя, — отдавшую в голову болью, что подхватила её и — понесла, тотчас затянув в миг от мига ширившийся хоровод.
[indent] Было что-то равно ранящее в этой сгущённой, точно старая кровь, радости: в заливистом смехе, смелых объятиях и начавшихся пьяных плясках, — что она, знавшая язык бесконечного боя лучшего человеческого — и привыкшая к нему с детства — иногда ей казалось, что она немая, — не успела ни уловить, ни тем более выразить. В водовороте тяжёлых еловых лап, горящих ярких искр, так похожих на светлячков, и причудливых фигур с воздетыми над головами руками, Микасу обдало сладким запахом ягодной настойки с мутным землистым осадком на самом дне бутыли: вовлёкшие её в общее широкое движение девушки мягко засмеялись, крепче переплетая гладкие влажные пальцы — рекрутки? — на её запястьях, и вновь повели, не прерывая стройно изгибавшейся цепи танцующих.
[indent] Может, — подумала она устало, пробиваясь сквозь завесу собственной мутной боли, — вязь далёких чужих слов вплеталась в пронзительный голос скрипки — нить за нитью, — человеком она действительно не была, кем угодно — верно следующей за ним тенью, отблеском клинка в огне войны, рождённой ещё тогда, когда люди не придумали времени, зверем, ищущем боли и крови во тьме леса, — но не им — и, в чудовищной степени, не собою, не Микасой Аккерман.
[indent] Иногда ей казалось, что её не было вовсе.
[indent] В ладонь — ресницы точно вспыхнули от жара, едва круг разделился — сузился, двинулся к столпу пламени и, — переворачиваясь через себя, ушёл от него, чтобы слиться вновь, — вдруг легла другая — грубая, в родных, как своих, боевых рубцах и отметинах, и Микаса, наконец, полно выдохнула, размыкая сухие губы: «Жан», — и сделала то, чего не делала никогда — чего не делала с самого Троста, когда с безмятежным изяществом подняла мечи и — повела —
[indent] Микаса сама шагнула в огонь.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/648434.png[/icon]

Отредактировано Mikasa Ackerman (2022-03-30 14:16:40)

+1

5

Он умел вести за собой. Он не стал бы, конечно, таким, как Эрвин, или таким, как Армин, или таким, как Эрен. Может быть, его беда была в том, что он прекрасно знал, на что способен, а на что нет, и для него было невозможное. Он не смотрел за горизонт, не строил великих планов. Перед ним ставала задача, и он решал ее с решимостью и бесчеловечной безбашенностью глупца (разучился оглядываться еще в прошлой жизни, в Тросте, когда смотрел на изуродованное тело Марко, и чувствовал, как мир кричит на него сквозь его обнаженный разинутый рот, срывая голосовые связки, как срываются на визг вопли людей, чьими губами и глотками, как рупором, мир глумился над ним - к чему оглядываться, когда за спиной только его изуродованное тело, и уродливый вопль - чужой, или его собственный - звенящий в голове, сколько не закрывай уши руками).

Он умел вести за собой - но когда она заключала его ладонь в тюрьму собственных пальцев, Жан легко падал в ритм и скорость ее шага, готовый следовать за ней, куда ей заблагорассудится. И если сегодня ей хотелось идти в пламя, он следовал за ней. Огонь лизнул стопы, хихикнул ехидно всполохами желтого. Осколки костра дребезжали в ее серых глазах, когда Микаса обернулась, трепещущая, звенящая, как натянутая струна. Улыбка, исказившая ее губы, больше походила на гримасу - боли, отчаяния, или горечи. Жан замер, вскинув руку, едва ли не дозволив себе коснуться ее полыхающего в сумерках рта.

По ее телу волнами прокатывалась дрожь, и Жану казалось, он держит в руках птицу, а не молодую женщину. Ликующая толпа, прядшая вокруг них свой танец, унисон голосов, распевавших песню о том, в чем схожи смельчаки и глупцы, водоворот из юбок, улыбок и языков пламени костра - они стали частицей чего-то большого, неподвластного им. Быть может, всегда были, но теперь мощь ликующей пестрой толпы окончательно обезоружила его, и Жан, обессиленный, на мгновение припал к беспокойной груди Микасы. То, с какой растерянностью она звала его по имени, будто все еще удивлялась, что это он - здесь. Не тот, другой, не тот, кого она с таким остервенением ждала. Жан был здесь, и Микаса не противилась, когда он взял ее под руки, повел - он умел вести за собой - и она пошла, и темнота и прохлада ночи приняла их в свои нежные материнские объятия. Он вел ее, пока толпа не осталась лишь отзвуком света и отблеском пляски где-то за спиной, приглушенная мраком. Он усадил ее по-птичьи дрожащее тело, протянул вперед руки, и она ухватилась за него, сжала.

- Иногда мне бывает страшно, - признался Жан. Он соврал всего чуть-чуть, ему страшно всегда - он носит этот страх в нагрудном кармане, не расстается с ним ни на миг. - Только это не обязательно должно быть так, ты знаешь? Тебе не будет страшно всегда.

Когда крик становится оглушительным, Жан подносит предательски дрожащие руки к ушам, и прячется, как ребенок. Когда ему кажется, что крик не прекратится никогда, он обрывается, сорвавшись на фальшивой ноте. Сейчас мире шепчет ему ласковым и вкрадчивым голосом, пока Микаса рядом.

[nick]Jean Kirstein[/nick][status]in love with easeful death[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1416/815296.png[/icon][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][char]Жан Кирштайн[/char][lz]when i’m six feet underground the bugs in my body will dream of you[/lz]

+2


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » my chest is about to burst