Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » you feed this disease


you feed this disease

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

если ты покончишь с собой, как это бывает в фильмах, я подумаю, что это ужасно, интересно и грустно. и ни разу не вздумаю винить себя за жизнь, которую выбираем мы. за смерть, которую не всем везёт выбирать. я поставлю placebo, my sweet prince. наберу ванну горячей воды, кину туда засохшие лепестки роз. зажгу несколько красных свечей, разденусь. возьму острую синюю бритву, с головой окунусь в воду, вынырну, глубоко вздохну.
помою голову, нанесу масло на тело.
спущу воду, матерясь на лепестки, забившие слив.

к этому времени песня уже давно закончится, а мотив всё ещё будет играть в голове.
и я лягу спать. и я буду спать. и проснусь. а ты нет.

zero and yuki
https://i.imgur.com/05dLPAT.jpg https://i.imgur.com/GL0gSRy.jpg https://i.imgur.com/zqF1wub.jpg https://i.imgur.com/Dhy5fXR.jpg

[lz]<center>сlose up the hole in my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">vein</a></center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/p5EQ0TO.jpg[/icon][status]can fix all the pain away[/status][nick]yuki kuran[/nick]

+5

2

зеро возвращается в академию, и это размазывается набором воспоминаний по мраморному полу.
он подолгу смотрит на деревянные ряды парт, они напоминают зеро гробы.
дизайнерские вкусы кайена кросса варьируются от ритуального бюро до фартука с котятами, и зеро до сих пор не понял, какой вариант лично ему кажется абсурднее.
в академии время остановилось и сценарий проигрывается один и тот же.
кайен кросс говорит: «зови меня папа», зеро морщится и молчит.
зеро хочет спросить его: «мы пробовали в детстве. в старшей школе и после. когда будет достаточно?»
и никто не ожидал, что он доживет хотя бы до совершеннолетия, но он находится все в том же месте, и в какой-то момент забывает, как разжать челюсть, а в остальном все остается по-прежнему.
« - подумать только, мой сыночек продолжит мое дело и будет читать этику в моей школе!
- старик, разве не ты меня заставил? и я не твой сын.
- ты все равно что сын мне!! как грубо, зеро.»
у кайена кросса всего одно предписание – пристрелить его при первом намеке на непослушание.
зеро не умрет сегодня. не умрет завтра.
не умрет раньше нее.
(иногда он забывает о ком именно идет речь. иногда ему кажется, что у него двоится в глазах.)

классная комната смердит кровью после полуночи, он поднимает глаза от конспекта лекции, все похоже на дурной сон, заевшая мелодия, академия – та же сломанная музыкальная шкатулка, ректор в роли балерины, роли те же, мелодия та же. но искажена до отвратительного.
комната смердит кровью, дерет глотку и рука на бумаге сжимается в кулак.
если бы можно было перестать дышать – он бы сделал, но тогда предатель-тело ощущало бы чужую кровь, кажется, даже кожей.
раньше ты был разборчив, раньше ты был терпелив. раньше ты был внимательнее.
бледный призрак шизуки, всей в белом, маячит перед глазами, взмахивает рукавами точно крыльями прежде, чем пропасть.
она никогда не исчезнет по-настоящему.
лицо мальчишки, наглое, ухмыляющееся, проступает через белую пелену и помещение снова окрашивается красным.
- ой. порезался.
и роняет капли медленно, на парту, одну за другой.
человек бы не услышал влажный, липкий звук.
зеро не человек.
зеро даже хуже, чем вампир.
и представление рассчитано именно на это. напомнить ему. показать.
зеро кривится, что-то красное, что-то чужое, что-то отвратительное.
- в таком случае, вам нужно в мед. кабинет, - и добавляет с кривой усмешкой, - мне отправить вас в мед.кабинет?
иногда зеро думает, что между ним и уровнем е стоит только тот факт, что представлять, как он херачит очередного вампирского студента головой о парту ему нравится больше, чем мысль о том, чтобы выпить его до сухого.

we won’t be rescued
by self-serving benevolence &
      holy books


будто звон колокольчика,
но хуже, страшнее, от того, что нежно так, как ни один человек ступать не может.
касание крыльев бабочки, заставляет волосы встать дыбом.
не приближайся ко мне, не трогай меня, сгинь, сдохни. сдохни.
он разворачивается на звук так резко, и почти ждет, что не успеет, не поймает в фокус, но она здесь, глаза такие печальные,
ты меня жалеешь, что ли?
зеро сглатывает, еще раз, прикасается пальцами к переносице, пойди прочь.
она хуже пелены предутреннего кошмара, когда еще долго лежишь в постели и не можешь успокоить взбесившийся пульс и тело все еще не верит, то вы пережили эту ночь.
зеро пришел убить королеву, но королева говорит нараспев, тихо, будто ее беда и ее вина, улыбается мягко, словно это он глупый, словно это она виновата: «оставьте мне, это моя забота.»
за все, что она собой олицетворяет, смерть – всего лишь детское наказание.
зеро тошнит и хочется отвернуться, ее брат, ее король, воюет и милует только из-за нее.
но ее брата здесь нет и она повторяет, «это моя забота.»
- наслаждайтесь, принцесса.

все это время он не дышит. а когда делает вдох, то закусывает изнутри щеку до крови.
преклоняться перед чистокровными ему бы никогда не позволил генетический код, но перед ней он бы опустился на колени.
после того, как снес ей хорошенькую темноволосую голову.
касания крыльев бабочки, и отвратительно, отвратительно.
бабочек раньше живыми сажали на булавки и чем же она на самом деле отличается, тот же предсмертный робкий трепет ресниц.

он заканчивает урок, проваливайте, вампирские отродья. говорит себе, что провел бы еще десяток, но не слышит собственного голоса из-за того, как шумит в ушах и перед глазами только алое, ректор кормит его таблетками как индейку, и зеро терпит ровно столько, сколько нужно, чтобы кайен кросс вышел из комнаты.
ни таблетки, ни здравый смысл, в нем не задерживается ничего, по горлу водят наждачкой. и тело-предатель, отринуло человечность, вампирскую сущность так и не приняло, это будто измена каждой клетки, всего существа.
помещение расплывается и собирается заново в лицо юки куран или в лицо шизуки хио, есть ли разница.
- шли бы вы отсюда, заботливая леди.
хрипит и когда пытается встать, то сил хватает только дернуться и остаться на месте.
и зеро не помнит, где именно он находился, но парты вокруг похожи на гробы,
а у дьявола лицо юки куран, глаза огромные и печальные.
и у дьявола, и у господа бога лицо юки куран.
зеро представляет кабинет ректора, радио, любимую песню и жмурится крепко, чтобы ее не видеть.
но она остается, посреди густого красного.
- уйди прочь, принцесса.
опасности нет, говорил ректор.
а скоро ничего не будет.

[status]BLOODHOUNDS[/status][icon]https://i.imgur.com/QaGesRJ.jpg[/icon][sign]so what did you do those three days you were dead?[/sign][lz]jesus christ, that's <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2097">a pretty face.</a> the kind you'd find on someone that could save.[/lz]

+4

3

[indent][indent]

что я не тяну, не гну, ну
к небу, ко дну без бед; и воздух ослеп

он что-то говорит: сухой тон, мятая белая рубашка, иногда зеро снимает пиджак и подворачивает рукава, вспоминает аристотеля, зарождение этики, и в учебнике так много моральных и нравственных норм что всех не упомнишь, юки даже не пытается. это выглядит изящной насмешкой ректора, плевком в лицо абсолютно всем — преподающий науку о ценностях в обществе укушенный, озлобленный мальчик. моментами юки кажется, что он давится желчью, обводя взглядом класс, выискивая признаки (хоть какие-то?) наличия нравственных норм и принципов. что-то же должно быть, правда?
юки могла бы сказать ему, что нет. она верит в нравственность первые двенадцать лет, последующие три года ищет её повсюду, особенно отчаянно — в бледном лице канамэ, в его мёртвых, рыбьих глазах точно такого же оттенка, как у неё самой. но ничего не находится, канамэ знает о философии больше всех в этой комнате — и когда он говорит, цепляя тонкими пальцами доклад, в академию кросс летит ответным плевком. нормы тонут в крови и лицемерии, аляпистыми алыми нитями расползаются по её юбкам и платьям, забираются на губы новым оттенком помады — юки сама не покупает косметику, но лука, порой, дарит ей что-нибудь. нравственные нормы отбирают у них с канамэ родителей, моральные забирают их у зеро — вместе с братом, может быть вместе с его человечностью, вообще со всем, что когда-либо было ему дорого. этике, аристотелю, всему этому наплевать; юки слушает его голос, вычленяет эмоции из сухих интонаций — зеро, может, хочет казаться безжизненным, но у него не получается. юки завидует злости за его левым плечом, злости, обнимающей его со спины, целующей на ночь в тёплые губы — она могла бы быть вместо злости, но этика такого никогда не допустит. зеро пахнет потерями и болью — запах упоительный, сладкий-сладкий, вкуснее клубничного парфе, которым её угостили при поступлении: так пахнут люди, не имеющие в запасе ни одного лишнего мгновения, и зеро, сжимающий от вампирской жажды зубы, всё ещё потрясающе человечен.

поэтому она встаёт.
— оставьте мне, это моя забота.

юки смотрит на него долго: пока за спиной затихают шаги, пока он дежурно просит её пойти прочь, зовёт принцессой — она улыбается, алый с юбки всё же добирается до губ, может это какая-то змея, зеро мог бы поцеловать и проверить. мир ужасно несправедлив, родители не успели ему рассказать — умирают не только плохие, а все подряд, и хорошие даже чаще, идеалисты верят в перемирие и равноправие пока льют злые слёзы по ночам. может быть зеро тоже их льёт, закусывает краешек выстиранной наволочки на небольшой подушке и ненавидит: лёд крошится, трескается, его злость ничего не оставляет от веры в лучшее, от желания быть с кем-то ещё. юки вздыхает — он так много потерял, ей про это известно, и кому-то стоило бы погладить его тогда вовремя, а не выбросить в мир совершенно одного. родители, наверное, не успели.
она делает крохотный шаг, ближе к его столу — широкая пластина и тёмное дерево, порой он барабанит по ней пальцами, проверяя никому не нужные контрольные работы, не принимает в подарок ни ухаживаний, ни конфет, ни робких заигрываний человеческих девочек из дневного класса. юки прикусывает губу и улыбается, склоняя голову набок — его отчаянные попытки оградиться и обезопаситься забираются к ней под кожу, ищут там что-то мягкое. что-то мягкое, ещё не окончательно сдохшее в нём самом — сжимающееся от боли горло и дрожь в голосе обнажают его тёплое и живое, совсем не вампирское. у канамэ никогда не дрожит голос если он не повелел ему задрожать, а зеро отчаянно укрывает от неё свою мякоть — смотреть на него почти как запустить пальцы в спелый, сладкий, истекающий соком фрукт. ева в райском саду на таком прогорела.

— неужели моя забота так отвратительна вам, кирию-сан?

юки смотрит влево, туда, где стоят парты — смазанные пятна крови неловко пузырятся кислородным крошевом, скоро они потемнеют совсем, пропадёт весь воздух и останутся только бактерии. голодные вампиры слизывают кровь с грубого асфальта и с дорогих мраморных полов одинаково жадно, прикасаются языком к бороздам и вмятинам, вбирают в себя по капле; они так сильно хотят жить, но юки смотрит на зеро и ей кажется, что он не хочет.
она делает к парте шаг и достаёт из кармана пиджака белый платок, кровь прилипает уже к нему, сворачивается там невнятной, бурой субстанцией, она ничем не похожа на кровь, которую пьёт юки. под языком у неё приятное тепло, от крови канамэ пахнет болгарскими розами, кашемиром и сливами, синим бархатом с берегов адриатического моря. пока юки пьёт, он рассказывает ей сказки — о том, как одна счастливая семья прожила в италии целых семь сотен лет, но потом в их замок пришла смерть. может у той смерти внутри было не море даже, а целый океан злости, лавандовые глаза и белые волосы?
когда юки прячет платок в карман и оборачивается обратно, она не знает, придёт ли когда-нибудь зеро в её дом, и если да, то сколько столетий пройдёт, как много времени ей будет выделено?

— эта кровь не стоит вашего внимания.

она возвращается к нему, опускаясь на край стола — у зеро тонкие веки, нервные ресницы, а под ними глаза, и каждый раз в них всего с избытком. она всегда говорит с ним негромко, мягко, выстилает айсберги пуховыми перинами пока зеро разбивает о них кулаки. мягкость города берёт, нежность — самое опасное оружие, юки умеет сопереживать, чувствовать, ждать, доверять, гладить, в ней очень много любви, и поэтому зеро даже смотреть на неё не может.

юки протягивает к нему руку.

— здесь есть кровь гораздо вкусней.

[lz]<center>сlose up the hole in my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">vein</a></center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/p5EQ0TO.jpg[/icon][status]can fix all the pain away[/status][nick]yuki kuran[/nick]

+4

4

ректор, добрая душа, заботливый папаша, говорит ему: "гильдия пообещала, что если ты будешь вести себя хорошо, они восстановят тебя в правах.
если ты будешь вести себя хорошо, та женщина, она до сих пор жива, ты слышишь, зеро?
говорят, с ней видели молодого человека.
он на тебя похож."
зеро понятия не имеет, где звенит колокольчик и о ком он звенит.
все это вторично, все это неважно, будь хорошим мальчиком, смотри в оскаленные в улыбке рожи балованных вампирских наследников.
будь.

колокольчик звенит и когда-то он прозвонит по нему, они уйдут в один день.
он и та женщина.
если зеро слушает звон очень долго – глупый человек, слышит звон и не знает, где он.
звук выливается в сплошное «ичиру, ичиру, ичиру.»
верни мне себя, верни мне меня, верни мне белую ведьму, куда-то, где я смогу дотянуться до ее тонкой шеи.
«будь хорошим мальчиком»
зеро нихрена не знает об этике – честно. узнает. его образование отрывочно, а сознание туманно, и про него говорят, что он восхитительное чудо и последняя мразь. что не должен был прожить так долго.
зеро живет.
«я не уйду без нее.»
звон колокольчика с тем же успехом мог бы быть голосом юки куран и отвращение в нем закипает, пока он сжимает кулак еще крепче.

- направьте ее туда, где она будет нужнее, ваша забота. я справлюсь сам.
или умру, пытаясь.
не трогай меня.

поднять на нее взгляд стоит ему чудовищного усилия воли, как же удачно, что он и есть чудовище.
а) сильнее всего жжет утреннее солнце, день тогда еще свежий, совсем юный и глаза становятся будто стеклянными
б) пахнут слаще те, кто тобой любимы и запах тех, кто тебе желанен лезет в ноздри настойчивее
в) запах чистокровных всегда несет в себе все оттенки благородства, но под обложкой только затхлая древность и годы любви в домах без окон.
у зеро на чистокровных аллергия. от одного взгляда на нее плечо нервно дергается.
а юки куран смотрит на него с таким состраданием, лицо сошедшее с христианской иконы, если бы иисус был женщиной – он был бы юки.
если он что-то знает о девчонке, так только то, что она добровольно готова влезть в железную деву и закрыться там до скончания этого долгого века, чтобы предложить кровь всем нуждающимся.
глупая девочка, глупые амбиции, глупое сострадание, заставляет его кожу покрываться мурашками.
мерзко.
не смотри.


My unhappiness / was like a steak knife,
my hunger thrummed like a dishwasher in the dark.


«эта кровь не стоит вашего внимания.»
ничего-то она не знает, рожденная принцессой, никогда не носившая живого человеческого тела, всегда бывшая целой – и никогда половиной.
зеро всегда чувствует этот надрыв, распоротый наспех шов, боль в том месте, где должен быть кто-то еще.
он уверен, что тянется к ней, чтобы оттолкнуть, вместо этого вцепляется в запястье мертвой хваткой, если сожмет чуть крепче, услышит хруст.
- ты еще глупее, чем кажешься, - рычит почти, и как ему отвратительна святая простота и королевское благородство, один раз прикоснешься – и не отмоешься.
- предлагаешь? или продолжаешь дурацкую игру, "посмотрим, когда он взорвется?"
и прижимается носом к запястью, тянет запах, и говорит себе это ничего со мной не делает.
если сожмет зубы еще сильнее, то кажется сотрет их в порошок.
- кровь, заслуживающая внимания. одна капля и сюда сбегутся все твои собачки, как думаешь, маленькая принцесса?
у нее, конечно же, есть имя.
и оно не слишком отлично от того прозвища, что он цедит сквозь зубы, выплевывает пополам с ядом.
ее имя – он предпочел бы не знать его вовсе.

хочется оторвать ей руку, бросить в сторону, хочет вцепиться ей в горло, мягкое, заботливо предложенное, все ее существо – трепетание крыльев бабочки, присутствие должно быть монументальным, но оно почти невесомо.
хочется сжать руку до хруста, останься. со своей идиотской заботой.
нет.

- эта кровь, - указательным он стучит по запястью, - хуже любого греха. занимайся благотворительностью там, где она будет уместна.
и на этом все, все воля вышла, а вены у нее на запястье – голубая паутина, одно неловкое движение и ты пропал.
когда зеро думает о том, скольких усилий ему будет стоить просто необходимость разжать пальцы и выпустить ее – один за другим.
его тошнит.
среди многообразия вещей, в котором люди превосходят вампиров, первым пунктом в его глазах стоит воля.
кровь юки куран ничего бы не сделала с человеком.
но даже человека, думает зеро, прикончило бы ее сострадание.

[status]BLOODHOUNDS[/status][icon]https://i.imgur.com/QaGesRJ.jpg[/icon][sign]so what did you do those three days you were dead?[/sign][lz]jesus christ, that's <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2097">a pretty face.</a> the kind you'd find on someone that could save.[/lz]

Отредактировано Zero Kiryu (2021-11-28 12:15:34)

+4

5

выбери ноль ночью, двигай по стойке вольно

юки думает о его словах — как запах крови чистокровного разлетится по аудитории, одной, второй, разукрасит собой коридоры, затопит сад, упадёт под ноги такуме, луке, заберётся к ним в ноздри, в ладони, возьмёт за руку айдо и дотянется до плеч акацуки, всё вокруг будет красным, живым и искренним, некоторые цветы распускаются раз в год, или даже раз в десять лет, но зеро может, конечно, заставить этот цветок распускаться чаще. ей интересно, будет ли канамэ больно, когда он узнает подвох, хотелось бы посмотреть, как вздрогнут бледные веки над глазными яблоками, и как тёмно-алую радужку зальёт графитовой хмарью, непроглядной ночной темнотой. приятно, что даже таким, как он, бывает больно: значит жизнь есть и в ней самой. жизнь вцепляется в её запястье, брызжет на него ядом, держит её за руку — так утопающие хватаются за раскрошившийся у них над головой лёд, судорожно бьются в стылой ледяной заводи и от того только быстрее идут ко дну. зеро тонет — вода смыкается над его головой, огромное ледяное море, утягивающее в свои сонные объятия; он остаётся на плаву на одной лишь злости, но юки знает, что её не всегда будет достаточно — вечно бороться нельзя, иногда нужно передохнуть, полежать, просто подышать и, возможно, согреться. люди хрупкие, они так быстро замерзают, так долго отогревают конечности, синие венки у него под кожей наверняка гоняют полуостывшую кровь. она ласково гладит его руку, сжимающую её запястье — кожа кажется холодной, юки мерещатся мурашки, она смотрит ему в глаза и видит в них голод. любой вампир безошибочно его узнаёт, это чувство абсолютной внутренней пустоты — и острой необходимости выжить чтобы заполнить её, чтобы продолжать делать это день за днём. ей грустно — ведь ему постоянно будет тяжело и голодно.
люди хрупкие, а зеро всё ещё наполовину человек.

— а вас волнуют собачки, кирию-сан? — она усмехается, расправляет задравшуюся юбку, садясь устойчивее, — судя по интонации, по тому, как вы назвали моих друзей — вы не питаете к ним особого уважения. почему тогда вас должно беспокоить, что они подумают?

она пытается представить реакцию, как такума преисполнится беспокойства и напишет дедушке, а он уже совету старейшин, и там непременно станут обсуждать допустимость подобного поведения, сжимать клыки от зависти и негодования — канамэ постоянно повторяет, что никто не будет контролировать чистокровных, и юки пожимает плечами, гладит его по волосам. всегда слишком обеспокоен, всегда слишком многое тащит на своих плечах: так почему бы не добавить ещё что-нибудь — злого мальчика вместо мёртвого, живым зеро нравится ей гораздо больше.
юки даже не знает, совпадение ли, что сегодня канамэ здесь нет, что у него важные дела, или может всё это — её запястье, запах крови, стоящей внимания, и нервозность в жестах зеро, — продуманы давно, скреплены королевской печатью. если её растопить — там кровь тысяч аристократов, вино, мёд, специи, которые она кладёт в его зимний глинтвейн. может быть там даже его кровь. или её. она же у них общая.

— я бы никогда не стала играть с вами, — беззастенчиво врёт юки, снова поднимая к нему багряные глаза, зная, что сейчас они немного темнеют вдоль радужки, прямо вокруг зрачка. как будто на смородину в саду кто-то капнул кровью, и красного стало больше обычного, кровь отказалась сохнуть, размазалась, тёплая и густая. юки облизывает губы, смотрит на шею, сейчас почти не укрытую воротом рубашки, и потом на лицо. на шею и на лицо — в горле становится беспокойно.
— вам станет легче когда вы попробуете. этот гул в голове прекратится, это чувство.. одиночества смягчится, и серого станет меньше. вас как будто бы снова зальёт цветом. можно будет дышать полной грудью, и в воздухе, помимо этого запаха, появятся сотни других. еда, цветы, духи девушки, которая улыбнётся вам в коридоре.

юки знает, о чём говорит — раньше она отказывалась пить кровь, порой на неё накатывало отвращение, оно было сильней; и тогда внутри всё делалось сухим, полым, удовольствия не приносили ни цветастые розы в саду, ни сладкие пирожные на серебряных блюдцах. у чая, морса и какао был один вкус — и она урчала и плакала от удовольствия, всё равно проигрывая голоду, впивалась в шею канамэ, путалась в простынях и темноте. ей хочется показать зеро, как это может быть хорошо. если очень долго тянуть, то только лучше — а он тянет, и тянет, может специально?
юки вздыхает.

— эта кровь — слаще любого греха, — она улыбается, снова гладя его по костяшкам пальцев, вдоль большого и указательного, к нему так здорово прикасаться, словно очередной глупый барьер, условность, которая размывается наедине. — омывает грехи, искупает и отпускает их. некоторым дарит жизнь. и ничего не просит взамен.

юки тянет его к себе — осторожно, за край рубашки на животе, пытаясь мягко привлечь чуть ближе. выискивает порог, черту, за которой он сдастся, уступит злости на несколько долгих минут, или может сдастся злость — и вцепится ей в горло.

[lz]<center>сlose up the hole in my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">vein</a></center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/p5EQ0TO.jpg[/icon][status]can fix all the pain away[/status][nick]yuki kuran[/nick]

+4

6

под кожей поселяются пчелы,
гудит встревоженный рой. и лезет дальше, стремясь добраться до мозга, полезть прочь из глазниц.
пчелы и змеи, и металлические звери, все живет в одной точке пространства, там, где юки куран к нему прикасается.
и он рычит сквозь зубы: - не трогай.
но руки не отнимает.
мальчик, но это ведь не твоя хозяйка, так что же ты.
их голоса похожи, их надменная манера похожа, обе пришли босые по снегу, но отчего так тепло.
и жалит.
королева насекомых смотрит на него так, будто хочет сожрать или будто сейчас сама на части развалится от сострадания.
что ты знаешь о сострадании.
королева насекомых, он видел, как она рассыпалась бабочками,
а к нему приходит с пчелами и больше он не заслужил, он бы не просил больше.
лишь бы болело.

- дело в том, что ректор, самопровозглашенный названый отец, - говорит сдавленно, горло – чужое, и руки – чужие, и глаза ватные, горячие, чужие тоже.
если разобраться – все ее.
- очень любит собак. а я, так сложилось, питаю к нему особое уважение.
и ни к чему ему встревоженная свора.
забирай, принцесса. и иди прочь.
(задержись. и отчего так отвратительно)
и сам он глуп, и по-щенячьи слаб, и он может быть продолжает гавкать ей в лицо, но не кусать.
и удавится скоро собственной цепью, расплющит себя о прутья тела-клетки.
и не замечает, как крепко держит ее за запястье.

we show up to
we show up
we can show up against
we can show up for each other


его благословение и проклятье только в том, что он помнит. вкус еды, и все то, о чем шептали девушки в коридоре, когда их отец проходил мимо, и даже неловкую девочку в школе, она перепутала их с ичиру все равно, потому шоколад подарила на всякий случай обоим, свежесть утра помнит и помнит трепет крыльев бабочки, а более всего помнит, как ничего не стало.
осталась жажда и бешенство, и зло, и невосполнимая утрата, сколько лет прошло с того, как тебя ополовинили, а оставшуюся половину-тебя изуродовали так, что обратно уже не склеить?
- врешь, - зеро привычно скалится, и вот она, такая же, и запах сладкий от того только, что гниет.
ровно как и все они врешь.
это в крови вампиров, которых он выпил, а после убил.
это в воспоминаниях о кровяных таблетках, которое отторгает его тело.
его тело отторгает всегда. способности ичиру, кровяные таблетки, любое ласковое прикосновение. прощение. новую сущность.
пойди прочь.
- и мне, и себе врешь.
что может знать принцесса в доме без окон о солнце, кроме того, что помнит кровь ее брата.

в том, чтобы исходиться на нее слюной как пес на кость ему видится новый уровень мерзости, никто в жизни не пах слаще, и он перебирает имена в голове, все они должны сказать ему «нет» и это должно быть убедительнее ее «да.»
королева насекомых, из кости и плоти канаме курана создана, ничем от него не отлична и отвратительна.
(и прекрасна. зеро ни у кого больше не видел такого лица.)
и если она на вкус еще лучше. если.
у зеро мертвая хватка и он почти чувствует, что оставит на коже синяк.
из кости его.
и когда еще он думал о куране канаме как о спасении.
для него создана. не для него.
и в словах ее правды нет.
- плевать на собачек и даже на то, что ты – принцесса, отвратительная лгунья. если мы говорим о грехах.
когда он закрывает глаза и прижимается носом к коже у нее на шее – мягко и сладко, и никогда не спутать с человеком, и на секунду будто лучше.
и песню она поет лживую, но хорошую. все о живом.
ври мне еще или пой мне еще, не молчи.
уйди прочь.
зеро сжимает зубы до скрежета.
- что на это скажет куран канаме?
«что бы сказал ичиру?»
скажи хоть что-нибудь.
но все разговоры теперь только о крови, о саднящей боли в глотке, о прекрасной принцессе. и видели вы принцесс, которые пускают под кожу псов, лошадей, драконов, любую другую живность, и фарс нелепый, зеро в него не верит.

юки куран, королева насекомых, делает что пожелает.
и чего желает твое глупое сердце,
зеро слышит его и чувствует пульсацию там, где он к ней прикасается.
сердце слепо.
уступи. уступить же просто.
и все становится проще, когда есть только его зубы, ее кожа.
уйди прочь.

[status]BLOODHOUNDS[/status][icon]https://i.imgur.com/QaGesRJ.jpg[/icon][sign]so what did you do those three days you were dead?[/sign][lz]jesus christ, that's <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2097">a pretty face.</a> the kind you'd find on someone that could save.[/lz]

+3

7

[indent][indent]

под спиною шёлковая вода, вмятины, поролон:
хожу по мозаичному полу, туда и сюда среди трёх античных колонн

юки знает, что зеро сдастся, он всё равно проиграет — чем дольше сопротивляется сейчас, тем ужаснее и слаще будет проигрыш; юки видела такое в себе, отказываясь пить кровь, видела такое в других, даже в отталкивающих пищу человеческих девочках, по утрам взвешивающихся, и дрожащими ладонями, с зажатой в них сантиметровой лентой, измеряющих объём бёдер, не имеющий уже никакого значения. они всегда проигрывают голоду, так устроен мир: жизнь похожа на поток несправедливого хаоса, — все по очереди проваливаются в него с головой. юки нравится смотреть, как зеро сопротивляется, как упорядочивает своё существование, раскладывает его по кластерам — время для учёбы, для того, чтобы поговорить с лошадью, для сна и совсем немного для человеческой пищи; они сейчас так близко, что она могла бы склониться ещё ближе и прошептать на ухо страшную правду, которую он столь яростно отрицает — ты больше не человек. вся эта людская атрибутика любопытна ей не меньше — хрупкие, слабые, и могут себе это позволить потому что такими и были созданы, их ошибки не опасны для окружающих, существование ограничено несколькими десятилетиями, потому они всегда и везде торопятся, стремясь не опоздать в самый важный момент: им может стать каждый, если ты умираешь в шестьдесят. их сокрушительные привязанности, и остервенение, с которым они вгрызаются в других, бурные водопады обвинений и ревности — смирение добирается позднее, до старших представителей; если долго наблюдаешь за людьми, нет смысла ходить в театр, в рутине чужой жизни, недоступной для юки, много больше разнообразия.

— ты же знаешь, что больше не человек, да? их грехи — не твоя мера.

юки снова ему врёт — когда понимает, что человеческого в его поведении всё ещё гораздо больше; злой огонёк в глазах, умение чувствовать так остро, как будто бы в каждый раз из тех, что он злится, у зеро отбирают что-то невероятно важное, без чего он не сможет жить. она восстанавливает в памяти чёрно-бёлые газетные сводки о случившемся в его семье, вспоминает, как водила по неровным строкам пальцами и качала головой: в этом театральном представлении приняли участие не только люди, не от людей пострадали охотники клана кирию. но, возможно, шизука мстила не зря?

все истории о близнецах повторяются, поют басни о неразделимом, симбиотическим слиянии — где не счастлива и не свободна ни одна сторона; ей любопытно, договаривал ли зеро слова за погибшего брата, читал ли его мысли, держал ли за руку, пока спал. в комнате горели свечи, сползали с кровати застиранные, шероховатые простыни, пододеяльник сбивался — под шерстяном одеялом им двоим было тепло и безопасно. как легко это может разрушить одна единственная чистокровная, крохотное вмешательство судьбы, имена в сводках об умерших, ничего не значащих для тех, кто не знал этой семьи лично, ворох поломанных тел, укрытых трупными пятнами, разорванных лёгким прикосновением руки — она оставила зеро, и юки ей благодарна, оставила его в живых для того, чтобы юки увидела, приехав в академию кросс, увидела, улыбнулась и погладила зеро по голове. злость пройдёт, боль утихнет, ты станешь значительнее и больше чем самая страшная боль. если я буду рядом, хочет сказать она, всё наладится. та женщина никогда не придёт в мой дом, в него никто не придёт.

когда носом он прикасается к коже на её шее, юки приоткрывает рот и тихо — в достаточной для его восприятия степени, — стонет от удовольствия; по телу вниз стекает пресловутая дрожь, смешивается с мурашками на сжатых бёдрах и пальцами свободной руки она цепляется за край деревянного стола. юки прикрывает веки, медленно втягивает воздух в лёгкие, удерживает его там на несколько секунд дольше положенного — и отпускает на свободу.
она могла бы обвить его ногами, продлевая прикосновение — но зеро действует так осторожно, что она опасается спугнуть, замирая: так выглядит долгое, муторное ожидание, а не нерешительность, лёгкая форма волнения перед тем, как вскрыть конверт и узнать результаты экзамена. нет, ты никуда не поступил — можно ещё целый год жить спокойно, даже не пытайся отправить в ответ апелляцию: юки улыбается и сдвигается ещё на сантиметр ближе, елозя по столу.
примите мою апелляцию, сэнсэй.

— не тебе говорить о вранье, — она улыбается, — ты притворяешься человеком, им не являясь. зачем бежать от себя? этим уже никого не спасти.. людям не раздают вторых шансов. в отличие от вампиров.

рядом с ним юки похожа на канамэ: полуправда вместо правды, уловки и подмена понятий, зеро может спорить с ней целую вечность если выживет, и чем дольше продлится спор, тем напряжённее будут подобные моменты, а гул в его голове — глухой, нестерпимый, мутный, — рано или поздно разукрасит багрянцем. кровь, солёная, тёплая, живая, живее чем они оба, живее чем сам зеро, и чем его мёртвая семья, хлынет в рот из разорванного горла случайной прохожей, нелепой однокурсницы, мечтающей пригласить его на бал, в сторону откатятся очки с идеально-чистыми стёклами, и он, осоловело моргая, ещё долго будет смотреть на сползшие до щиколоток гольфы и синяки на обнажённых коленях.
этого ты хочешь?

— я расскажу тебе секрет. знаешь, как много можно узнать из чужой крови?

она всё же оживает повторно, шевелит пальцами и тянет его за щекочущий её кожу светлый локон: волосы зеро, спадающие на шею, выглядят как пепел на идеально-чистом снегу; всё, что осталось от самого злого мальчика в этих стенах — пепел и желание, которому он пытается не потворствовать.

— любой секрет, на твой выбор.

юки до крови закусывает внутреннюю сторону щеки.

[lz]<center>сlose up the hole in my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">vein</a></center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/p5EQ0TO.jpg[/icon][status]can fix all the pain away[/status][nick]yuki kuran[/nick]

+2

8

ты был у нее.
как щенок, непослушный и невоспитанный.
ты был у нее, когда она впервые вошла в эти стены и казалась почти трогательной.
любопытство в ее глазах - почти человеческим.
и если бы ты не знал лучше, ты бы и себя дал обмануть.
но ты есть у нее все равно, в этой уродливой плоскости, где она ждет, пока ты сдашься, чтобы найти в себе силы простить саму себя.
за то, что сдалась тоже.
вампиры, их принцессы.
они не приходят сюда за тобой, только за твоими любимыми.
они не приходят сюда за тобой, только в поисках того, чем можно забить следы от пулеметной очереди на собственном теле.
у тебя ничего не осталось, плохой, тощий, полумертвый пес.
для отвратительной, полукоролевы улья.
когда она несдержанная, когда она глупая в собственных желаниях,
ты перестаешь различать их.

- ты ставишь себя выше или ниже людей, принцесса? где теперь моя мера и кто ее установит? ты?
хватит ли тебе смелости, хватит ли тебе наглости,
ведь есть всесильный и ужасающий брат. и есть эта теплица. и есть ты, так хочешь быть хозяйкой. но где твой поводок.

зеро не слышит ее, не на самом деле, и слышит абсолютно все, на этой стороне он не любит оказываться, потому беззащитность чужой открытой шеи обманчива.
она заставит тебя чувствовать себя центром огромной вселенной, ты будешь всесилен и огромен, и проснешься мухой, прилипшей к ловушке.
зеро ненавидит эту высшую точку, каждый раз она сбрасывает тебя чуть ниже.
- не смей говорить со мной о людях, - он продолжает говорить, и запинается, - ты ничего о них не знаешь.

You’ve taken / all my oxygen.
There is nothing left to burn.


ему говорили, что это хорошо, что это интимно, что это приятно и это какая-то форма доверия, но она кажется ему вывернутой.
но вот она, и ничего она не знает про доверие, зато знает все о желании забыться.
зеро не нужна ее кровь, чтобы знать этот секрет, и значение слова «секрет» расплывается, и расплывается, и когда он ее кусает, он хочет быть по этому поводу сволочью – это некрасиво и неправильно, и должно быть чертовски больно, мне больно точно, вот, посмотри.
она не станет его спасением, и он уж точно не сможет ей помочь.

секреты.
под ее кожей, в ее крови, он сжимает зубы сильнее, чувствует, как горячие капли ударяются о небо, и ему мерзко, от себя и от нее мерзко, и сладко, и спокойно, и хорошо.
и он бы повилял для нее хвостом, если бы она попросила. а теперь потявкай. а теперь.
он ищет знакомое цветение, и звон колокольчика, но находит стены, стены, стены, и закрытые двери, и отсутствие окон, и он хочет сказать ей, что она хочет все те вещи, которые ей не нужны.
ей мало внимания брата, но зачем оно ей на самом деле. ей мало прощения, но за что ее прощать. ей мало сантиметров неаккуратно, нарочито зло разорванной кожи, но ведь этого достаточно.
она хочет его, но это чужая собака, ты не можешь создать ее заново.
и ей хочется, хочется, хочется.
всех вещей, что не принесут ей никакого облегчения.
вот, о чем говорит ее кровь.
тогда почему ты хочешь опуститься перед ней на колени и молиться как на светоносный образ.

дорогу к себе он находит нескоро, между рваными выдохами, и челюсти размыкает титаническим усилием воли. там, где она – горячо, влажно и отвратительно, но опыт это почти религиозный.
вот так они забирают любимых. забирают все. и тебя заберут.
отвратительно
зеро отстраняет ее, вытирает лицо, пачкает рубашку, наступает на горло собственной совести.
безумной принцессы в ее секретах не было, но если она так продолжит, то родится новая.
зеро хочет укусить ее еще раз. не ради крови. от злости, от того, что слов нет.
вместо этого он цедит сквозь сжатые зубы.

- он ведь ничего тебе не говорит, правда?

и ты есть у нее, ты есть у нее, как щенок, как цепная свихнувшаяся от холода псина.
и ты продолжаешь тем яростнее грызть руку, чем сильнее хочешь ее прикосновения.

[status]BLOODHOUNDS[/status][icon]https://i.imgur.com/QaGesRJ.jpg[/icon][sign]so what did you do those three days you were dead?[/sign][lz]jesus christ, that's <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2097">a pretty face.</a> the kind you'd find on someone that could save.[/lz]

+2

9

она никому не говорит как приятно бывает воровать чужое, состригать воспоминания и не возвращать их обратно после использования, обхватывать ладонями шарф луки или гель для душа, принадлежавший айдо, с пластиковой оранжевой крышечкой и ломтиками апельсина внутри. собирать себя из того, что есть у остальных, случайно забытого на диване или намеренно украденного, а может даже отобранного, ведь она — чистокровная, а таким позволено всё. у чужих слаще, вкуснее, их одежда ближе и приятнее к телу, из их голосов и запахов юки могла бы собрать для себя коллекцию, а из этой коллекции — себя, всё залинеено и рано или поздно конец сталкивается с началом, так и юки, глядя на себя в зеркало, видит ворованные шутки и глаза канамэ, платье, которое хотела купить рима, но не успела, синие розы вперемешку с красным бархатом, лосьон для тела, резинку для волос и духи. она снуёт по коридорам поместья небольшим тёмным призраком, забытым на лавке, потерявшимся под сенью громадного, пугающего здания, а вокруг неё хоровод из приятных, близких образов — выбирай любой, примеряй хорошую девочку и ласковую сестру, заботливую подругу, высокомерную чистокровную. юки хорошо знает, что перед тем, как выбрать, образ нужно соткать — сложить, как мозаику, одним и вторым цветом, юки куран, в короткой юбке, с большими глазами и вечно сползающими гольфами, бесконечным ощущением голода, который не насытить ни одной украденной деталью, ему всё мало и мало, и юки уже не понимает, что предложить.

широкая, зияющая дыра, из которой воняет вечностью, в которой копошится смерть, прямо у юки в груди — её видит только зеро, брезгливо отшатывающийся и вяло сопротивляющийся, словно намеренно вырывающий себя из её контекста, из контекста всего, что у них есть вокруг. академия кросс, созданная для заключения перемирия, разглядывает его с насмешливым оскалом, подталкивает к ней в объятия — мальчика, стремительно падающего куда-то на уровень е, в ночную тишину, в животное, а не человеческое: простое, приятное, сытое, громкое, разгорающееся чтобы потом погаснуть. когда он, наконец, кусает, юки удовлетворённо вздрагивает, выталкивая на поверхность знакомую боль — зеро запускает в неё зубы и руки, нащупывает пустоту, может после найдёт и всё остальное, позаимствованное у других, и она, насквозь фальшивая, неискренняя, станет ему ещё противнее. сейчас юки всё равно — боль вытекает из тела вместе с кровью, с чистой кровью семьи куран, убегающей к нему в вены, ненадолго останавливающей падение. юки подхватывает зеро за руки, ласково прижимает к себе, уберегая от краха, продлевает ему жизнь, как милосердная принцесса дарует прощение проебавшемуся рыцарю, снисходительно склонив голову — шизука не была так милостива, хочет сказать юки, так что не стоит её вспоминать, теперь о тебе позабочусь я, о твоей боли и голоде, о тишине, в которой ты существуешь по наспех совершенному выбору. зеро выстраивает вокруг себя монолитные каменные стены, но к ней выходит сам, чтобы схватить за запястья и ткнуться носом в шею, будто ища ласки — если бы зеро знал, как много плохого можно сотворить с помощью невыраженной любви, он бы никогда не показывался наружу из своего каземата.

— а тебе говорит? — приподнимает она бровь.

канамэ в этом уравнении лишний, ей было бы неприятно делиться — у него есть полные щенячьего обожания глаза луки, не пропускающей ни единого взгляда, и юки хочется, чтобы зеро смотрел на неё так же; но вместо слепой преданности и покорной любви, для которой никогда не отыщется свободного места, он сжимает зубы и доверху заполняет её злостью, принося в ладонях и не разбрызгивая по дороге, и юки вбирает её, впитывает без остатка, в ней много свободного места, об этом можно не волноваться.

она стирает с шеи капли крови, несколько раз проводит по уже зажившим ранкам ладонью; на вампирской плоти след от его зубов растворяется едва ли не моментально, о произошедшем напоминает только запах — у крови чистокровных он совершенно особенный, лучше самого дорогого вина, слаще персиков в меду, мармелада и пастилы, эта кровь пахнет всем, что ты любишь и что ещё будешь любить, для зеро она будет пахнуть юки, если это ещё не так — то потом обязательно. она — единственное, что ему следует знать о любви, пусть о ней он думает, когда закрывает глаза, пусть не хочет думать — но продолжает, не в состоянии справиться.

— буду рада увидеть тебя на выходных. можем погулять в городе, там есть чудное кафе, — она улыбается, легко спрыгивая с его стола, — расскажешь мне то, чего я не знаю о людях. а я тебе об установленных мерах.

юки прикасается губами к своим пальцам — к среднему и указательному, едва дотрагиваясь, — и прикладывает их к его щеке, передавая поцелуй вместе с правом действовать и принимать решения, как в дурацких играх человеческие дети перебрасывают другу мяч, надеясь, что с ним в руках замирать не придётся, и кто-нибудь другой возьмёт на себя эту ответственность; или просто заставляют его летать над белой сеткой, хватают горячими пальцами перед тем, как он коснётся пола. выигрывают, или проигрывают — это уже не так важно.

— доброго дня.

юки передаёт зеро мяч потому что хочет посмотреть, что он станет с ним делать, подастся ли навстречу, бросит ли ей его в руки аккуратно, убедившись, что она точно поймает, или наоборот — приложит все усилия, чтобы она никогда не нашла, чтобы ей не хватило сил перехватить бросок, пусть попытка стоит ободранных коленей или тоскливых слёз, ему будет всё равно
(зеро, это вранье).

улыбаясь, она выскальзывает из аудитории.

[lz]<center>сlose up the hole in my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">vein</a></center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/p5EQ0TO.jpg[/icon][status]can fix all the pain away[/status][nick]yuki kuran[/nick]

+1


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » you feed this disease