Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » for what has been done


for what has been done

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

CANNOT BE UNDONE CANNOT BE UNDONE CANNOT BE UNDONE CANNOT BE UNDONE


https://i.imgur.com/vEsd0YA.jpg


ИСКУСТВЕННЫЕ, РОДОВЫЕ ТВАРИ ЗА НЕЙ НЕ ПРИЗНАВАЛИ ПОКОЛЕНЬЯ, ПОКА СТОЯЛА В СОЛНЕЧНОМ УДАРЕ ТЯЖЁЛАЯ, УЗНАВШАЯ ДАВЛЕНЬЕ ТОЛЩ ИМЕННЫХ — ЛЮБОГО ПОИМЁННО, КТО ВЫВОДИЛ ЕЁ НА ПРОЛИВНЫЕ ПАЖИТИ И СКЛОНЫ, И ПОЛДЕНЬ ПАДАЛ С ТЯЖЕСТЬЮ ОХРАННОЙ.


RIDO & JURI

[nick]rido kuran[/nick][status]i can't get lower[/status][icon]https://i.imgur.com/eV4Zlyu.jpg[/icon][sign][/sign][char]ридо куран[/char][lz]<center>and now all <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">your</a> lies will be exorcised</center>[/lz]

+5

2

в этом нет логики. человеческий мир должен быть огромным, а он хрупкий как крылья бабочки.
когда живешь в аквариуме дома без окон, чувствуешь твердую руку отца на шее, гиперопекающие братья – две башни. а принцесса одна.
человеческий мир должен быть огромным, не иметь ограничений. но он тот же кукольный домик, крошечный, и все внутри такое хрупкое, если сжать руку – что там руку, одно усилие воли.
и сомнется как бумажная упаковка от шоколадки.
мир в шоколадной обертке.
если бы они были чуть прочнее. если бы они держались чуть дольше. если бы мы были осторожнее.
то кто знает?

люди потрясающие. у них есть только сегодня.
у них есть только сейчас.
и сейчас может не случиться.

груши в человеческом мире вкуснее, джури отмечает про себя, просто пища к размышлению.
ты живешь так долго. а грушу прямо с дерева ешь впервые.
мальчишка с потока бросается ими в нее, осторожно, чтобы попадали точно на колени.
и она смотрит на них, золотые, чуть надавишь пальцем и потечет сок.
и вот ты живешь так долго, а грушами прямо с дерева тебя впервые кормит человеческий мальчишка и есть ли в этом смысл?
в саду поместья, конечно, тоже есть грушевое дерево. цветет каждый год. и никогда не плодоносит.
две груши джури прячет в сумку и думает: получат свои только, если я сейчас выйду за ворота и их там не будет.
за воротами пусто и она не замечает, как выдыхает. медленно.
с облегчением.
это постоянное пограничное состояние: я хочу домой, потому что там мир прочный, потому что там дорогие мне люди.
и: я не хочу домой. я там не знаю, как дышать.

в семье куран не имеют ни малейшего представления о важности сепарации от родителей.
джури намеревается продемонстрировать своим примером. если не я. если не я. то кто же?
человеческий мир не помнит своего вчера, сепарируется от любого прошлого легко.
и груши там золотые, и люди проще. на прощание ее обнимают.
в доме без окон не приближаются на метр или стоят слишком близко.

Please tell me
        how
to smile knowing
               how
terrible the stars
        are for
never changing
          and for
not knowing how.
                Terrible
how terrible
  please
tell me are
  the stars.

- мама? папа? – родители сонные. она про себя начинает называть это вечным сном чистокровных, потому что они живут так долго, что их ничто не удивляет. она не намерена говорить ни про груши, ни про то, как смертные легко касаются и как еще легче смеются. как у них есть так много песен, все лучшие песни, оказывается, написаны смертными, лирика позволяет захватить момент. а больше у них ничего нет.
- мама? папа,  - голос выше, и в поместье тихо, аквариум с темными стеклами, она слышит только собственный голос и как в конце он чуть идет неуверенной, встревоженной волной.
в этом доме ей не прощают нежелание в нем оставаться.
но это – дом.
следующая фраза застывает, остается непроизнесенной, разбивается о невозмутимое, каменное абсолютно спокойствие ридо.
в этом доме он всегда ее встречает первым, и джури не выдерживает, издает негромкий смешок: - кто хороший мальчик? всегда самый первый выходишь встретить меня.
я слышала смертные заводят для этого собак. у них мягкие уши и мокрые носы. собаки боятся меня, ридо. это ужасно грустно.
она не говорит ему о собаках, ровно как и не говорит о том, что несмотря на настойчивое внимание она знает всегда – в этом доме ее ждут.

- где мама-папа? – но он молчит.
он молчит, смотрит и молчит. и глаза у него дурные, взгляд тяжелый.
ты дура, джури. золотые груши вместо мозгов, смеющиеся люди. в этом доме не смеются.  или уже забыла, кто ты.
и это ударяет по ней только теперь, раскрывает все вампирские чувства, выкручивает все до максимума, она тянет носом воздух и скалится против воли.
хочется отступить. бежать. смертью пахнет.
смертью пахнет. родной, привычной. но смертью.
запах крови родителей в доме настолько очевидный, настолько густой, что она давит приступ тошноты и крепче сжимает зубы: - ридо?
а после делает шаг вперед: а что я на самом деле знаю о нем? о любом из них? что мне очень смешно, что под кожу к ним можно залезть и свить себе там гнездо, что можно там царапаться и щекотать, что можно дурить и что мне будет позволена любая глупость. что «выбери, выбери» останется в воздухе.
но это те же отцовские руки. та же железная воля.
гнет и гнет к полу.
а теперь кричит: беги!

вместо этого она рычит, выпрямляется, вопреки. всегда делает поперек.
джури делает еще шаг вперед, смотрит ему в разные глаза, и когда сознание кричит – беги, она остается неподвижной.
когда она дотрагивается до складки на его рубашке, под пальцами хрустит.
- ридо.
растирает сверкающие осколки между пальцами, они раздирают кожу.
и даже после отец остается верен себе.
диктует свою волю.
говорит «беги».
она остается.
кто на самом деле оказался хрупким?
- объясни.
беги, беги, беги.
ты за мной придешь тоже? попробуй. попробуй. возьми.
груши забытые в сумке, пополам с человеческим смехом.
она думает об артемиде. о том, какие монстры встречают их дома.
а после не думает вовсе.

[nick]Juri Kuran[/nick][status]parabola[/status][icon]https://i.imgur.com/7RJWsVL.jpg[/icon][sign]recognize this as a holy gift [/sign][char]джури куран[/char][lz]<center><a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2097">we are eternal,</a> all this pain is an illusion</center>[/lz]

+3

3

[indent][indent][indent]

and as you push me away forget how i used to pray; love, we’re far from eden

все чистокровные умирают по-разному — ридо ловит эту мысль за хвост и раскручивает, а она уворачивается, смеясь, и уносится прочь, один хвост ему и оставляя; ридо коллекционирует не только вещи джури, забытые и откинутые намеренно, брошенные как подачки или заботливо вложенные в ладони чуть подрагивающими пальцами, он забирает себе хвосты аристократов и чистокровных, слова, произнесённые на ухо взволнованным полушёпотом, секреты, дурацкие шекспировские трагедии, трогательные и не очень истории. все умирают по-разному — рассыпаются серебряной пылью, похожей на кокосовую стружку и звёзды, или разваливаются на дым и пепел, и тогда удушливым запахом укутывает его самого и всё помещение вокруг. ридо видел сизую хмарь и алые соцветия умирающих вампиров, держал их в пальцах, перебирал так же нежно, как волосы спящей рядом джури — но его родители умирают отвратительнее всего.
в ушах затихает материнский крик, сиплый, глухой, слабый, и ридо брезгливо морщит губы, языком слизывая с них кровь — он приходит сюда за силой, чистой, ничем незамутнённой силой, которая поможет добиться своего; ридо почти видит улыбающуюся джури у себя за плечами, тянущую к нему руки, зовущую по имени — этой силы, отобранной у тех, кто старше, у тех, кто привёл их в этот мир за руку, окажется ей достаточно, и она переменится в своём решении, и всё, наконец, будет хорошо.

он ощущает родителей внутри, как все чистокровные ощущают груз давления предков, чужих ожиданий, ничем не оправданных, кровавые разводы на ладонях забираются под кожу, информация цифруется в витых, спиральных линиях днк, а ещё сворачивается теплом в груди и под языком: кипящее море из страхов и воспоминаний, капель и осколков власти, вырванной из вен, отобранной по праву того, кто в этот раз оказался сильнее — ридо жмурится, и по рукам пробегают мурашки, мамин голос затихает в голове сразу после отцовского. значит ли это, что теперь они будут жить внутри? и если да, то он готов принести такую жертву, избавить джури от потоков лицемерных нравоучений, себя самого — от детских побоев, первоначальных простых истин, вывернутых наизнанку: им пора было умирать, мир изменился, а они так ничего и не поняли.
на полу и руках остаётся только угольно-чёрное крошево, истончающееся с каждой секундой — у джури было платье точно такого цвета, на свету оно переливалось сотней оттенков, и ридо не мог понять, откуда в океане из темноты может взяться голубой или розовый; но эта масса отличается от платья отсутствием света внутри, там только крохотные угольки, пахнущие болью и непониманием, ридо бы никогда не заслужил их прощение, если бы они вернулись — но ему и не нужно ничьё прощение. кроме одного.

он выносит следы на рубашке когда спускается к ней в холл; небольшую россыпь бледных и невзрачных (мама?) осколков, дымчатую и едва заметную; ридо усмехается, слыша голос джури, улавливая запах груш в её сумке, волнения и духов, вглядывается в расширившиеся зрачки, слушает глухое рычание.

— очнись, джури, — он всё ещё усмехается.

джури всегда поступает так, ей в спину словно вбивают кол — но ридо видит подрагивающую линию плеч, горечь порхающих ресниц, это похоже на тонкие крылья бабочки, раздавленной пальцами. они ловили таких когда были детьми, хлопали в ладони и тело между ними обвисало безвольной тушей — маленькая смерть всё равно была смертью, тянула за собой все остальные, большие, важные, добралась даже сюда, до поместья куран, на гранатовые занавески, чёрные мраморные полы, хрустальные вазы, разместилась на любимом диване джури, улыбнулась ей. как улыбается ридо — они должны были умереть, они бабочки, препятствие, насмешка, всё что угодно, мешающее нам быть вместе, вынудившее тебя сделать неправильный выбор.
почему, джури, хочет спросить ридо, не открывая рта. почему.

— почему ты так взволнована, джури?

он тянет её имя как тянут вампиры, скатывающиеся на уровень е, молитву — нежное и трогательное песнопение, запрос, который никогда не будет удовлетворён. боги не отвечают созданиям ночи, пьющим кровь, убивающим, не отвечают себе подобным: каждый должен справляться сам. ридо склоняет голову, разглядывая знакомое до мелочей лицо — если так, то и джури никогда ему не ответит, сколько бы раз он не повторял, как исступлённый это имя (джури, джури, джури), не падал на колени, цепляясь за подолы длинных юбок, не звенел насмешливым призраком, всегда снующим где-то рядом и остающимся бестелесным рядом с харукой. джури, джури, джури. это я. ответь, пожалуйста, протяни мне ладонь.

— почему? — он делает к ней шаг и оказывается почти вплотную, прикасается к шее под воротом одежды пальцами и гладит белую кожу, вспоминает раздавленных бабочек и её смеющиеся глаза. сколько в ней силы, сколько решительности — джури бы умирала ярче и громче, она бы разорвала его в клочья, она бы заставила признать, что он ей не навредит. не навредит. не навредит. ридо повторяет это как ещё одну молитву, как мантру, как безмолвное обещание — нет нужды вредить, он сделает её своей, он заберёт джури себе, а харука отправится к излюбленным им смертным, петь сказки про жизнь и солнце. в поместье куран нет солнца, и джури знает это — её соткала ночь, она сама похожа на звёзды в млечном пути, её глаза так же ярко блестят в густом полумраке. если ридо задыхается, он дышит её темнотой.

— ты думаешь я им навредил, джури? думаешь я на это способен?

он пропускает локон её волос через пальцы, вспоминает лакричное крошево, в котором всё же нашлось место для света — он ни разу не видел его в родителях, но может быть джури нашла, может им она носила груши из незнакомого мира, может так уговорила их отпустить её туда, где нет места ни одному чистокровному. ридо улыбается: джури возвела это место для себя сама, добилась желаемого, ровно как и он взял то, что хотел, то, что ему позволили. он мог бы шёпотом ей на ухо рассказать и свой секрет — как бестолково они умирали, как слабо сопротивлялись, как гниль забралась ему в грудь, и как придавило грузом чужого могущества: но совсем ненадолго, потому что они были слабыми. слабее него. слабее неё. они были как харука. харука, который её не достоин.

[nick]rido kuran[/nick][status]i can't get lower[/status][icon]https://i.imgur.com/eV4Zlyu.jpg[/icon][sign][/sign][char]ридо куран[/char][lz]<center>and now all <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">your</a> lies will be exorcised</center>[/lz]

+3

4

ридо не меняется,
ридо ждет ее на дне бассейна, до краев заполненного ледяной водой.
и нет ни груш, ни человеческих фестивалей, и вкус кофе, когда он остыл, вспоминается ей с трудом.
это похоже на пробуждение по будильнику, ничего не было. проснись.
джури собирается, пытается разжать зубы, но чувствует напряжение всем телом, будто готовится к прыжку.
этого ты хочешь?
выследить тебя, догнать тебя, зажать тебя в угол, потребовать признаний, потребовать объяснений, вцепиться в горло – обязательно.
как животные, хуже, чем животные.

когда собственный голос достигает ее ушей, джури звучит так естественно, что почти готова себе поверить.
сегодня вечером она вышла из собственного тела и решила не возвращаться, в нем тесно, в доме тесно, тесно куда бы она ни пошла.
- старший брат, - запутать следы, запутать жертву, завести в самый темный угол, закрыть все двери, а окон у нас нет вовсе, не бояться, ничего не бояться, у тебя есть прекрасные зубы, джури, говорили ей, не бойся ими воспользоваться. но если она должна была ими пользоваться, то почему жертв приносили ей со свернутыми шеями?
выбери кого-то своего размера.
я не боюсь тебя.
- старший брат, мой дорогой, - она повторяет, пробует воду в бассейне, на дне темно и на дне ридо, но чего она ждала, когда вода уже была подернута ледяной коркой.
- ты не ответил ни на один вопрос, но ждешь моих ответов, разве мы с тобой не равны, не должны быть честными?

она разводит руки в приветственном жесте, открываясь, но он ее не тронет, он ее не тронет, что он ей сделает, кроме того, что уже сделал.
- разве не посреди общего пустого гнезда мы с тобой стоим, ридо, где они?

Something like an absence of feeling,
I never had permission to love you
never had permission to love
anyone

you can’t love me the way I deserve to be loved
never
so, it makes sense

и спрашивает сама себя.
для чего этот вопрос. чтобы получить очевидный ответ, стеклянная пыль, все, что от них осталось, запуталась у него в волосах.
для чего?
чтобы задать вопрос: почему?
сыграть в его игру, прикинуться сломанной фигуркой, повторять почему ридо, почему джури, почему ридо, их такими, заевшими механическими танцорами в музыкальной шкатулке, найдет харука.
почему, почему, почему.
почему отец холоден и безумен, и держит на коротком поводке, и не смотрит в ее сторону дважды, почему старший сын в его глазах всегда грязный, и даже когда он делает то, что он считается нормой для других – это неправильно.
почему если она кричит «харука!», это значит она просит защиты или просит пощады, почему ей было отказано в гордости и смелости. в принятии собственных решений, почему отец просил ее руки мыть с мылом, а выглядел так, словно ждал, что она опустит их в кислоту, если ридо к ней прикасался.
харука был умнее, харука был тих, и ждал у школы, и сжимал ручку зонта в пальцах, и.
был ли твой старший сын зверем до того, как ты научил его.
была ли твоя дочь потерянной лунатичкой с нереальными мечтами до того, как ты приказал сначала закрыть, а после заложить окна.
был ли твой младший сын похож на тебя или на твою жену, безмолвную или бессердечную.
гнездо опустело еще до их рождения и никакие голоса не сделают его полным.

единственным человеком, которого я всегда боялась, был мой отец.
- я думаю, - отвечает она, наконец, глядя ему в лицо, он похож на отца, он не похож на отца, похож на нее, у него выражение лица почти мягкое, так ли он выглядел час назад,
и если она поставит его на колени, если погладит по голове, если скажет, что он был хорошим, что ни в чем не виноват, почувствует ли он себя прощенным?
простит ли отца?
- что у нас разное понимание слова «навредить.»
она могла бы сбросить его руку, ты дашь прикоснуться ему всего один раз, учуять каплю крови, и он придет сожрать тебя, и даже тогда ему не будет достаточно.
был ли отец красивым, наконец, когда погас?
для чего он берег ее? не для ридо. для харуки? для себя?

джури поправляет волосы, прикасается над его рукой, но не задевает кожи, знает, что она присыпана песком, и пеплом, и прахом,
- об этом узнают, и проклянут тебя. назовут тебя отцеубийцей, скажут, что ты безумен и опасен. а ты. что ты получишь? все равно не то, что тебе желанно, так?
про него говорили: ребенок, глупый, ненасытный, не умеет остановиться, оружие, снятое с предохранителя, слишком рад любому намеку на кровавую бойню.
и лгали. никто не знает его. ее. или харуку. они недоступны, неприкосновенны.

что желанно мне?
поставив тебя на колени, харуку на колени, открыв настежь все окна и выпустив из тела всю чистую кровь, заменив на древесный сок, почувствую ли я себя свободнее?

- что он сказал тебе?

[nick]Juri Kuran[/nick][status]parabola[/status][icon]https://i.imgur.com/7RJWsVL.jpg[/icon][sign]recognize this as a holy gift [/sign][char]джури куран[/char][lz]<center><a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2097">we are eternal,</a> all this pain is an illusion</center>[/lz]

+1

5

ридо убирает руку сам — пока джури притворяется понимающей; соври, подсказывает ему внутренний голос, придумай страшную сказку, о злых охотниках, крадущих чистокровных детей из их постелей, о прилетающих огромных птицах, разбивающих окна клювами, о неизбежном конце света, однажды уже наступившем. он обязательно придёт теперь снова, к джури, чтобы сильнее сжать её шею — не как ридо сейчас, нежно прикасаясь пальцами к бледной коже, — а с силой, которая ставит на колени чистокровных, во много раз старше их самих. ридо считает джури сильной, когда смотрит ей в глаза и слушает её голос, вдруг однажды ему действительно захочется проверить, так ли это, и как тогда она заговорит, что ответит ему, кого позовёт — не харуку ли?

он хмыкает и делает к ней ещё один шаг, обходит кругом, свою сестру, часть своей семьи, вросшую в поместье куран пальцами, глазами и каждым из позвонков, и непонимающе щурится. он опять чувствует их в сумке — груши, от них несёт человечиной, чужими громоздкими эмоциями, слабостями, страхами, — может джури общается с ними как с равными, слушает трагические истории о смертях и расставаниях, о непонимании, как справляться со сложностями, о собственном ничтожестве, что там ещё могут рассказывать ей смертные, пытаясь превратить в себе подобное. джури будет жить вечно, даже харука будет — гораздо дольше любого крохотного мотылька, протянувшего ей грушу, гораздо дольше самого дерева, на котором она выросла. корни сгниют, их срежут или спилят, пустят на дрова, или прилетят насекомые, проедят в коре борозды, и груша больше не заплодоносит — она зачахнет, маленькая и согбенная, как чахнут, разваливаясь по кускам, те, кто её посадил. а джури останется смотреть на них, абсолютно неизменившаяся, всё такая же прекрасная, с алебастровой кожей, в дорогом платье, в маминых украшениях, и станет играть в игру возьмите меня к себе. только как мотыльки могут принять в стаю вечность?

— ты сама ответила на свой вопрос, джури, — растягивает он слова, делая ещё один круг. — они во мне. в тебе и в харуке. в застывшей памяти. им там самое место.

белые медведи едят медвежат в случае нехватки пропитания, разрывают слабые тела, жадно впиваясь в плоть зубами, гремучие змеи проглатывают детей, родившихся мёртвыми и не справившихся с тем, что представляет собой жизнь, разрывают своих крокодилы и крохотные акульи детёныши проглатывают тех, кто ещё не разлепил глаз, смертные матери относят младенцев на мусорные свалки, в больницы и хосписы, оставляют их под чужими дверьми и окнами — мир, если приглядеться, отвратителен, просто каждый по-своему. смерть является ко всем одинаковой, полноправной хозяйкой, способной увести с собой даже чистокровного, к их родителям она приходит в облике ридо, умирать должно старому поколению, а не новому — новому ещё любить, сходить с ума, пить кровь, править, рожать на свет следующее, — и потом умирать от его руки. может джури родит ему сына, что через несколько тысячелетий сбросит с головы ридо корону, или дочь, что будет похожа на неё в своей тяге к смертным, в подгнивающей внутри слабости, сладкой, как тарталетки, конфеты, карамельные пирожные, которые любила мать. их колёсики проворачиваются иначе чем у людей, но проворачиваются всё равно — нет ничего незыблемого настолько, чтобы навсегда переиграть смерть. попытаться заманчиво, по ночам ридо об этом думает, думает об этом и часом ранее, когда поднимается наверх, и щедро кормит отца с матерью смертью с ладоней, думает и сейчас, глядя на джури, на его джури — не харуки. его.

— мне всё равно как меня назовут. я чистокровный. пусть молятся, что не станут следующими — после того как проклянут.

он останавливается у джури за спиной, делает к ней шаг, мягко привлекает к себе — за талию, — и кладёт голову на плечо, почти зарывается в волосы, оказывается в опасной близости. у уха, у шеи, у самой джури, в её детстве ридо так успокаивается, обнимает крохотную сестру, тянущую его за длинные пряди — и отступает гнев, казавшийся неразрешимым, невыносимым, бесконечным. уходит боль, внутри расстилается тишина, он делит её напополам с любовью, джури — это всё, что ридо знает о любви, которой ему не показали родители. если произнести слово любовь и попросить описать первое, что приходит на ум, у ридо это всегда будет джури — запах её духов, сменяющихся редко, цвет глаз и волос, тон голоса, забавный звук, с которым она смеётся, запрокидывая голову, испуганный жест, вынуждающий вцепляться в чужую руку. он принимает как любовь даже груши, даже увлечение смертными — ридо покривит душой, если скажет, что не согласился бы. согласился бы, оставайся она рядом. он бы посадил для неё сто грушевых деревьев — в длинный ряд, в их саду, у каменных, монолитных стен поместья. и заставил бы смертных приносить их ей, кормить с рук сладкими, почти разваливающимися в пальцах, жёлто-оранжевыми, шершавыми, крохотными средоточиями столь короткой жизни, что ридо бы никогда не заметил. но джури умеет это — замечать в других жизнь, вместе с красотой, даже если той вообще не отмерено срока.

— он просил не делать этого, — усмехается ридо ей в ухо, удерживаясь от желания прикусить мочку, — не убивать его. просил даже не за мать, представляешь? за себя просил. он не был достоин жизни. не достоин такой дочери, как ты, джури. он ошибка, которую следовало устранить — и я взвалил эту ношу на свои плечи. не харука же, он мягкий, нежный.
ридо фыркает.
— думаешь, харука просил бы о тебе? или о себе, как папа?

грушами. от неё пахнет грушами — и людьми — и ридо никак не надышится.

[nick]rido kuran[/nick][status]i can't get lower[/status][icon]https://i.imgur.com/eV4Zlyu.jpg[/icon][sign][/sign][char]ридо куран[/char][lz]<center>and now all <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=854">your</a> lies will be exorcised</center>[/lz]

+1


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » for what has been done