body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » фандомное » потому и страшно


потому и страшно

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

знаешь, пьетро, в моей голове звери, они бы тебя съели, если бы я разрешила, но я их гоню из прерий, на ключ закрываю двери.
https://i.imgur.com/TWm73Cz.png
потому и страшно //
wanda and pietro maximoff

+3

2

soundtrack

лабиринты узких темных коридоров, обрывающиеся, ведущие в никуда лестницы с продавленными ступеньками, ждущими сломать кости, забитые изнутри и снаружи окна, будто в первобытном страхе перед солнцем и грозой, нарезанные квадраты крошечных, похожих на клетки, комнат, где перегородками служили кучи строительного мусора, тележки из супермаркета и куски грязной ткани - по нему можно было ходить часами, двигаясь, как слепой, находить уже остывшие, передернутые страшным трупным окоченением тела, россыпь диковатых детей разного возраста, некоторые из которых еще не умели говорить, но уже умели воровать, немощных стариков с пустыми беззубыми ртами, пришедшие сюда, знающие, что это место для всех желающих последний приют, радушно приветствующий каждого, и погруженную в глубокую старческую деменцию женщину, и вышедшего из тюрьмы уголовника. это был зграда, дом, где не было чужих - отнятый силой у правительства квартал, щерящийся угрожающими граффити, находился недалеко от туристического центра нового града, недалеко шли трамвайные линии, и вибрацию можно было слабо почувствовать, а звон - услышать среди чахоточного тяжкого дыхания, кашля и вечной музыки. только темно здесь было, душно до удушья, и приходилось искать прорехи, квадраты выбитых окон, выходы на крышу, чтобы глотнуть воздуха - отрывать плохо прибитые доски, ставить воспаляющиеся занозы глубоко в мякоть ладоней, и слушать от брата его обычное: "в следующий раз зови меня".

в зграда они в безопасности. пьетро привыкает быстро, ванде сложнее, и первое время она постоянно глотает обратно комья желчной рвоты, подступающей прямо к корню языка. ей кажется, что по ней бегают насекомые, что вши завелись в корнях волос, что она сама насквозь пропахла кислым грязным запахом сквота. она должна быть благодарна этому месту за то, что оно дало им надежный приют, что невидимая стража охраняет территорию день и ночь от чужих и бьет камеры и телефоны любопытных отчаянных туристов; у них здесь, благодаря пьетро, свой угол, который максимофф украшает темно-красной, почти бордовой, очень дорогой на ощупь тканью, и свечами. их никто не трогает, зная, что они с милошем и радо, а на языке зграды - почти элита. ванда выходит в город все реже, но на митингах, распугивающих туристов, приехавших посмотреть заковианские церкви и горные монастыри, зло срывает горло и всегда в центре, первая под удар резиновой дубинки. после они долго восстанавливаются, зализывая друг другу раны, обрабатывая синяки и иногда следы от резиновых пуль, и здесь всем плевать, что близнецы спят в тесную горячую обнимку, что ладонь пьетро у ванды под кофтой, на раскаленном животе, что она тихо говорит во сне прямо ему в шею. милош говорит всего один раз: "мне плевать, что вы делаете друг с другом, пока вы приносите пользу делу" - радо вообще молчит. у него странный взгляд, вечно воспаленные белки, и ванда всякий раз передергивается, когда он на нее смотрит.

татуировка на шее радо двигается. на ней змея скручивается в кольца, но ей это, наверное, просто кажется. она слишком мало спит. ее будит то слишком яркий свет, то детский плач, то пульсирующий звук бита, и она просто лежит в темноте, накрывшись с головой куском красной ткани, в мутном прозрачном море, с открытыми глазами - без сна.

сегодня откуда-то тянет дымом, ванда убеждает себя, что этого нет. в ее голове все еще продолжают гореть их дома, их вещи, лошади, и джанго с марией там все еще горят - она жалеет, что не может изменить мир одним движением ладони, провести по зыбким границам реального мира и вывернуть его наизнанку. пьетро рядом нет; ей не нужно оборачиваться, чтобы это знать. связь между ними такая крепкая, что она могла найти брата с завязанными глазами, в переполненной комнате, среди других. мария говорила, что их словно ниточкой связали за запястья. и теперь эта ниточка звенела натянутой струной.

она надевает просторную шелковую блузку, чужую, с еще оставшимся запахом дорогих терпких духов. ничего у них с пьетро не было своего, все осталось сначала в огне, а потом на пепелище. зграда живет на чужое, ест чужое, носит чужое, все, что хорошее, продавая за бесценок. на нижнем уровне в сыром подвале пульсирует красный громкий рейв, от которого все здание мелко трясется. в эти дни сквот рад был приветствовать гостей, набивающихся тесно и много, танцующих до стертых кровь ног и отбитых ступней, накидывающихся наркотиками до беспамятства. вечеринки эти устраивали милош и джанго, на них разыскивая жертв - единственный вопрос ванды, не слишком ли это жестоко, давят категоричным "мы делаем это для заковии". им нужно больше оружия, им нужно больше людей, им нужно, чтобы голос их звучал громче и тогда их услышат. разве ванда не готова на все ради заковии? она ищет глазами пьетро. пьетро обычно говорит за них двоих (они защищают эту страну, которая стала им домом - а потом жестоко его отняла, и делали это те же люди, которых они пытаются спасти от американского господства, от нового диктатора в правительстве, от марионеточных министров, от тайной полиции, проводящих аресты по ночам и душащей связь ограничениями и цензурой, вычищая голос заковии от недовольных)

ванда находит его внизу, среди темного безликого людского моря. сегодня зграда танцует, только ей совсем не хочется. ладони прижимает к разгоряченному лицу пьетро и просит:

- пойдем, пожалуйста. - в глаза заглядывает. кто-то толкает ее в спину. кто-то заходится жутковатым визгливым смехом в приступе наркотического веселья. гремит музыка. приходится кричать. - тебе нужно поспать.

+1

3

стены зграды толстые как тяжелый камень старой крепости, ограда убежища (почти что древний город-крепость населенный густо и нище как трущобы дхараби), а внутри не толще бумажных, дыры, кое-где прикрытые восточными выцветшими коврами и мало осталось внутренних дверей отчего сквозняк поднимает в вечно душный воздух красноватую кирпичную пыль. много где копоть осела рисованными злыми тенями на стенах и потолках — кто-то постоянно пытался разжечь костер внутри, а потом выбивал окна чтобы не угореть и пока проемы не заколочены под ногами в коридорах перекати-полем сквозняком вьется желтая вата разорванных одеял и потроха идущих на растопку книг. те стекла что еще были почти целы, трещины в них заклеены ненадежной клейкой лентой отходящей с углов на которые слипались и иссыхали не сумев вырваться мухи — живые ползали по сухой поверхности глазных яблок случайных трупов, что неделями могли лежать в разворованных комнатах где кроме многослойного граффити на стенах и не было ничего.

он проводит здесь мало времени поэтому будто и не видит этого всего, а на то что случается замечать, ему плевать; не его дело как делят милостыню, грязную бумагу разномастных купюр, ссыпают звенящую мелочь в мешки, ворованные кольца и выпотрошенные кошельки — отдельно, что делят безразмерную мятую одежду где в плетении тканевых волокон намертво въелись чужие запахи, а иногда делят не вещи. все здесь общее, а потому чужое — но у него хоть что-то свое. и когда пьетро возвращается к единственному навсегда своему, то мгновенно проваливается в усталый сон — сейчас он спит лучше чем в детстве, когда их разделяли разные кровати, одеяла, и попытки марии успокоить, убаюкать. по предыдущей жизни он не скучает, и старается не думать и прошлое не вспоминать — пьетро бежит, потому что знает что пока бежишь достаточно быстро оно тебя не догонит.

с простыми правилами сквота здесь он выучивает что мдма — чтобы сбавить злость, эфедрон — чтобы придать ей скорость. хоть пьетро и любит скорость, в этот день он выбирает первое чтобы неотвязную злобу сменить на неагрессивную бодрость, кладет на язык маркированную таблетку — здесь все такие, глотают разноцветные колеса и запивают теплым пивом, те пришлые что богаче ровняют на бетонных выступах на длинные полоски принесенный с собой оксиконтин. гостями можно практически все, особенно горстями брать яркие как шоколадные m&m's таблетки — кто-то им подойдет, кто-то вернется домой не помня ничего кроме порезавшего память похмелья, кто-то появится обновлением в разрастающейся статистике пропавших. и пока поток мяса не иссякает, пущенных под жернова правого дела, неблагоразумных и потерянных, чьи имена нет смысла запоминать, и все оправдывается идеей, сквот цветет как хищная мухоловка.

за чистым, искрящим приливом пьетро не может отделаться от зудящего неприятно ощущения что что-то забыл. бело-синий свет мигает с эпилептическим напором, кто-то что-то ему шепчет невпопад, с наркоманской аритмичностью, он даже не пытается расслышать за басами похожими на гул падающих снарядов перехлестывающихся с распирающим звоном в собственной голове. синтетическая бодрость кончается и то что в начале кажется наэлектризованным весельем теперь омертвевает в прозекторски холодном синем и белом, в мелькающих лицах кажутся всаженными глубоко мертвые глаза насекомых. пустые глаза-крестики пугают его и желудок словно сжимают гладкой ледяной рукой, до знакомой тошноты. над головой смыкалась то ли темнота то ли черный смог, пьетро попадает в безвоздушный перемигивающий режущим синим мрак, из которого его выхватывают ладони, что на онемевшем лице кажутся ему обернутыми в толстые резиновые перчатки, неживыми. мысль ясная и холодная как январский лед приходит к нему, светловолосый отнимает руки ванды от своего лица, удерживая, и смотрит ей не в глаза, а куда-то в провал скулы, проскальзывает взглядом в котором растворились почти зрачки по скачущим мишенями в тире головам, — радо меня искал. мне нужно найти радо.

лоб покрывает тонкая пленка пота, как предутренняя изморозь на тонких окнах зграды после особенно холодных ночей, и по телу проходит озноб, пьетро был на хорошем счету и хотел в том же положении и оставаться — для них обоих. он растерянно пытается заметить в беснующейся толпе нужное лицо, а понимая что все еще держит сестру за руку, спрашивает рассеянно, перекрикивая музыку, — почему ты не наверху?

+1

4

она его теряет — не потому, что просыпается от ночного кошмара в ледяном одиночестве, в зграде никто никогда по-настоящему не оставался один, из темноты смотрят глаза, в них скачут красные огоньки, ловкие пальцы в сухой коже чешуйками и струпьях пытаются найти, чтобы утащить, не потому, что между ними вырастает несущая стена, которую пьетро строит сам, не отвечая на ее вопросы и больше не делясь с ней ничем (ванда знает: он думает, что поступает правильно, что делает это для них, непосильный груз двенадцати минут и слишком хрупкая сестра — его мера пресечения), хотя они привыкли с момента, как начали говорить, рассказывать все, сравнивать ощущения, обмениваться словами, из которых они вырезали звуки и составляли свой собственный язык. пьетро уходил от нее в сероватую ночь, в яркий спокойный день, в ледяной ливень, топящий зграду через прорехи в крышах, он ускользал от нее, как быстрые капли ртути, которых нельзя касаться руками.

— я пришла за тобой! — она пытается перекричать музыку, но это практически невозможно, потому что от басов дрожит земля под ногами, люди падали на колени, чтобы помолиться, и им оттаптывали ладони, сломанные пальцы они соединяли вместе в молитвенных жестах. смотреть на это страшно, дышать тут тяжело из-за травянистого дыма дешевых наркотиков, из-за синтетического запаха паленого, и лучше бы ей вдыхать пары ртути. — пожалуйста, пойдем!

люди двигаются черным потоком, резкий свет выхватывает только куски перекошенных лиц, поднятых рук, острых мраморных ключиц, изувеченных шей. они с пьетро, держась за руки, будто посреди моря чудовищ, и ванда перехватывает его руку удобнее, цепко сплетает их пальцы, чтобы этот замок пришлось на живую резать через суставы, если их вдруг захотят разлучить. они всегда будут вместе. человеческие волны швыряют их друг к другу, музыка сменилась с ритмичной, живой на замогильную, пропущенную через программы, пока не получается низкочастотный визг, амбиентный плотный белый шум, от которого закладывает уши. максимофф оглядывается, слышит ли еще кто-то в этом зов, но все погружены в первобытный хаос, служат ему, восхваляют его — мария говорила, что их нашли в месте, которое местные недобро поминали как munte haos, гора хаоса, и никто несколько дней не шел на детский плач, кроме шедших мимо цыган, которые на удачу обвешались крестиками и монетками, птичьими перьями и заговоренными клыками. иди, иди, иди, говорит ей голос, иди ко мне.

нельзя стоять на месте, нужно двигаться в общем ритме, чтобы не дать им накрыть себя с головой, под волной из судорожно дергающихся тел, под собирающейся белой пеной слюной и лопнувшими белками глаз в красное мелкое яблоко. пьетро никогда не мог усидеть на месте — пока ванда вечно существовала в агар-агаровом оцепенении, часами перебирая круглые бусины и собирая из них украшения. сон на несколько часов, беспокойные круги по городу в поисках работы или неопасной наживы, всегда первый в черную стаю правительственных солдат — так спешит, так торопится, что иногда делает ей больно, и ванде приходится попросить его остановиться, свое дыхание успокоить от задыхающихся коротких глотков.

ей так страшно, что однажды она может за ним не успеть.

рука ванды выкручивается из хватки пальцев, она всем своим весом ложится на пьетро, держит его за шею, не давая подниматься выше и высматривать радо. это отчаянное "нет", кричащее "не уходи" и задыхающееся "останься со мной". его кожа на прикосновение липкая, горячая, как расплавленная пластиковая пленка (кто-то говорит, что милош и радо душат предателей пакетами, в этом нет осуждения, потому что они были святыми защитниками зграды, их слова были закон; но там же, у общих костров, говорят о мутантах, людях, родившихся с геном икс, который позволяет им управлять погодой или отращивать заново костную ткань, ванда слушает это так же невнимательно, как бесконечные повторяющиеся цыганские сказки джанго, и ничему не верит). она всегда молчит, когда пьетро принимает таблетки. радо предлагает и ей с лаконичным "успокоит", но она неблагодарно отказывается. у пьетро ускоренный метаболизм, он в детстве был вечно голодным, постоянно что-то жующим, и даже наркотическое марево сходит с него быстро, оставляя только головную боль.

она пришла себя, ведомая неясным дурным предчувствием, которому нет слова — в таборе не было настоящих ведьм, а те цыганки, которые пугали туристов сглазом и порчей, просто тарабанили слова на румынском так, чтобы они выглядели сложным заклинанием, заговором на чью-то судьбу, брали деньги, оставляя лишь надежду, обещание лучшей жизни, доброй судьбы, дальней дороги, богатого мужа. оно не уходит, не стихает, и поэтому ванда брата не отпускает, держит собой, своим телом преграждает ему дорогу.

— нет, не ходи к нему. не ходи. — она шепчет это пьетро на ухо, зная, что так он услышит. в детстве их раскладывали по разным кроватям, а они все равно просыпались рядом под причитания марии, пока джанго не убрал перегородки и не махнул рукой. — останься, останься.

она предлагает ему статью частью потока. прямо здесь, не скрываясь больше, пусть следует примеру других, не жалеющих горячих откровенных прикосновений, она не скажет "нет" — раствориться, пропасть в нем, перестать существовать. моргает, менясь, свет и мертвенно-синий становится воспаленным красным, как открытая рана, как свежее мясо.

+1

5

красное нарастало, разворачивалось заполняя собой пространство как ядерный гриб, громко и аритмично бился звук, заливал зграду целиком от подвалов до худой крыши, а та будто разбухала и росла распираемая им. подстегнутый стимуляторами пьетро все пытается уйти, но сестра накидывает руки как петли, чтобы задержать, сковывающей тяжестью обездвиживает его, звучит поверх музыки повторяющимся речитативом останься, останься, останься и он остается. горячее безвоздушное желе вяжет тычки чужих локтей, прячет протянутые жадно, расчесанные до красных следов руки где вены давно превратились в хрящи, такт музыки как пульс чудовища поглотившего их, остальных — переварившего. по горящим неподвижным блеском глазам бьет странный дробленый свет что подсвечивал чужие лица в зловещих ракурсах; он закрывает глаза и расцветает красным под тяжелыми веками — алым грехом.

ванда держит голову так чтобы удобнее было запустить в них пальцы, глубоко и основательно поцеловать, не отрывисто и почти бестелесно лоб, щеку, или спрятанную волосами чувствительную точку виска потому что в зграде всегда много высматривающих внимательно глаз. они срастаются по линиям соприкосновения как сшиваются по швам — когда пьетро обнимает сестру он как плетет кокон по телу; пока гладит, сжимает, мнет то что под краями безразмерной, чужой одежды, молли сворачивает кровь, и голова становится тяжелой, а прежние мысли медленными и вязкими, но взгляд пьетро случайно соскальзывает с подсвеченных красным волос, и все наваждение заканчивается. смотря поверх одноцветной толпы он вздрагивает как от пробирающего кости холода и весь подбирается, заступает вперед сестры, переплетая пыльцы в замок удерживает ее позади. радо улыбался, а глаза оставались по-акульи холодными, так что от этого взгляда страхом немело в груди на ладонь выше солнечного сплетения. пьетро кивает в ответ что видит его, перешагивает медленно толпу, а сам не перестает думать что у злых глаз что не мигая смотрят на него в темноте зрачок вытягивался как у рептилий.

у него не бывает одинаковых и приятных дел — (протесты на улицах старого города, где в обычный день художники подкалывали акварели с репликами старых заковийских церквей, на деревянных тележках продавали бусы, брошки, брелки, разномастные дети зграды бегали вертляво выпрашивая у туристов мелкие монетки и еду, а праздные приезжие любопытно выведывали о достопримечательностях с душераздирающим прошлым — мешаются разными поручениями, пьетро ждет любую команду и от вопросов сестры защищается неловким, отрывистым враньем, почти сам веря что ничего плохого и не сделал. так щадяще устроена голова — чтобы выжить плохое приходится забыть, лучше вообще все забыть чтобы ничего за собой не тянуть, ему хотелось бы чтобы и у ванды это было так же легко, у нее все еще есть он — зачем ей помнить кого-то еще. хватит помнить то, что нельзя вернуть — как грубые потемневшие руки заваривают слишком крепкий чай в эмалевых кружках, длинные юбки в красном подоле которых сухие травинки запутались, размятую колесами, вытоптанную пожелтевшую траву временной стоянки, где было хорошо бесцельно смотреть на сосредоточения холодных звезд. в зграде огромные дыры в осыпавшейся крыше и слепяще темно, но звезд нет)

— потому он смотрит с колким страхом проползшим в подреберье на поднятую в воздух странную руку со шрамистой сеткой вен на тыльной стороне предплечья и синие татуировки до запястий, кажется что эта рука сжатая в кулак способна одним ударом в челюсть забить зубы в трахею. если и не забить, то смять любое сопротивление, как было с одним, тощим и с бесцветными глазами, из сквота за неизвестный проступок — без громовых угроз, радо гребнем захватил сваленные волосы и протащил по бетонному полу подвала, так что тот еле успевал перебирать голыми ногами царапая их о стеклянную крошку мусора, о пористую поверхность бетона как терку. милош называл это мелкие стычки, а максимофф решает что от чужой боли и беды было отворачиваться не так сложно как казалось.

— я искал тебя, — он почти не врет, но от страха и схлынувшего прилива звучит неуверенно, казалось что во рту пересохло до того что растрескалось небо, пьетро еле выговаривает слова отчего приходится повторить, чуть дергается, как от слабого удара, когда радо наконец опускает руку и прячет за спину. пауза провисает в воздухе как лезвие гильотины, хочется спросить где милош, но потом он думает какая разница, радо оркестрирует жизнью сквота не меньше — тот протягивает ему короткий глок и пьетро приходится отпустить ладонь ванды, сделать еще шаг потому что даже за пределами гудящего музыкой помещения почти не слышно что радо говорит, разве что беззлобное что стоило бы пошевелиться, ехать и так не близко, и едешь — только ты.

+1

6

матери говорят "я люблю тебя" своим детям, рожденным по принуждению, или в грехе, или в страхе; купленные за смешной бесценок вытертые, разбитые, с потухшими глазами девчонки говорят "я люблю тебя" тем, кого они даже не знают; люди, выживающие вместе, используют "я люблю тебя" как способ скрепить клятвы, как рукопожатие. джанго говорит ей "я люблю тебя", когда целует в темную макушку, и мария говорит ей "я люблю тебя", когда дарит ей отрез красной ткани, из которых шьется платье, которое она носила до тех пор, пока оно не стало совсем коротким, тесным в груди и плечах, для ванды их "я люблю тебя" не дороже сейчас щебенки и битого стекла, которое у них под ногами, потому что они умерли, они бросили их, оставили на растерзание волкам (джанго рассказывал про румынские леса, про заковианских волков, про вампиров из трансильвании — чтобы напугать их, и ей снились кошмары о красных зубах и безразмерных желудках, куда они с братом поместятся целиком, и их даже не придется пережевывать мощными челюстями). ванда не может их за это простить.

она держится за пьетро мертвой хваткой, она цепляется за него, она говорит ему так много и так часто, что любит его, что это превращается в зашифрованное послание, в молитву, которую только брату под силу понять — "я люблю тебя" значит "не оставляй меня одну в этом мире", потому что ванда смогла жить без джанго и марии, когда раскаленный пожаром воздух перестал жечь легкие, когда успокоились рыдания, но она не сможет жить без пьетро. искалеченные, люди живут без рук и без ног, центральные станции грязного новиградского метро полны нищих и изувеченных, которых гонят от монастырей и церквей, но лишить ее пьетро это разделить ванду острым ножом на два, оставить всего на половину, она так жить не сможет — оттого ревниво всегда рядом, оттого обрывает чужой интерес, оттого не дает чужим на него даже долго смотреть.

ванда не всегда имеет в виду смерть. она боится жизни, от того не хочет даже сама признавать, что ей нравится здесь, где время растянуто так, что останавливается, что часы плавно перетекают дни, а дни — в недели. ей понравится везде, где нет мира, который может увлечь пьетро яркостью красок, обещаниями, призывными возможностями — их пытается разлучить мария, когда говорит одним из самых неприятных своих тонов, что им придется расстаться рано или поздно, что у близнецов не одна жизнь на двоих, а две разных, и радо в одном из первых разговоров, подарив ей теплое красное одеяло со сдержанной, агрессивной заботой (казалось, он злится сам на себя, идет по татуированной шее алыми пятнами), то ли шутит, то ли говорит серьезно, что максимоффы так близки, что скоро сошьют друг друга вместе, как лоскуты, кожа к коже.

она теряет себя в мертвом свете, в горячем поцелуе пьетро, не ощущает границы собственного тела, растворяясь. она становится мягче, податливее, готовой на все, чтобы удержать плавающий интерес брата на себе: как ты хочешь? где ты хочешь? что мне сделать? ванда думает, что если даст ему все, ему не понадобятся таблетки, не нужно будет уходить вместе с радо в безрадостный новиградский рассвет, что больше никто, кроме нее, не коснется его руки, не будет призывно и готово смеяться ему в шею, звать в горячий клубок тел, потому что это зграда, здесь все общее — бери, что понравится. ванда думает, что пьетро забудет о том, что должен был сделать, что можно потеряться в комнатах с рухнувшими потолками и узких каморках, похожих на кельи, а наутро можно будет оправдаться чем-то.

радо находит их сам. ванда знает, что это он еще до того, как его видит пьетро — в потоке движущихся тел радо скала. о него бьются, торопятся отойти, не попасться ему на глаза. страшные святые зграды, с чьих рук она кормится. милоша нет, он один, но это ванду пугает еще больше — милош как третейский судья, милош много говорит, объясняет истины, гасит острые углы. радо же — палач. он делает все равнодушно, но она уверена: это приносит ему удовольствие. ему нравится тошнотворный звук лопающихся внутренностей и раздавленных в прессе костей. ему нравится крик.

ему нравится она.

пьетро прячет ее за своим плечом — ванда так сильно удерживает их пальцы сцепленными в замок, что готова их сломать, чтобы нельзя было их просто вытащить из этого паза. радо смотрит на нее как на пустое место, напускное равнодушие, ее нет, поэтому можно не таясь протягивать пьетро глок со спиленными номерами, из краденного или конфискованного оружия, и тогда все-таки приходится разорвать связь, отпустить, и ванде моментально становится холодно.

"надо ехать" говорит радо, подчеркивает: "только ты", и ванда слышит свой собственный голос:

— нет. я поеду с вами. — радо смотрит на нее с удивлением. его уродует легкая насмешка, и в какую-то секунду ванде кажется, что он ее ударит хорошо так, с оттяжкой, как бьют все мужчины, считающие, что женщине следует молчать (джанго никогда не поднимал на марию руку, но делали другие — никто, казалось, не замечал сизых синяков и заплывших кровью глаз, ведь это традиции). но радо этого не делает, только спрашивает (у него голос, звучащий как выделанная кожа, такой же глубокий, чуть расцарапанный дешевыми сигаретами):

— послушай, ванда. если поедешь, ты с нами до конца. уверена, что хочешь этого?

как объяснить ему то, что мария всегда называла ведьминским даром? как убедить его в том, что она должна быть рядом с пьетро, или сегодня случится что-то очень плохое, что лишит ее воздуха, зрения, голоса, слуха, и ради того, чтобы это не произошло, она готова на все? она больше не держит пьетро за руку, и свободную ладонь, сначала осторожно, потом смелее кладет на тупой край челюстной кости. кожа радо горячая, кончики пальцев чуть покалывает щетиной, татуированная змея шипит ванде в запястье.

это обещание. потом он получит больше, все, что он захочет, по законам зграды нужно делиться (и собой — тоже).

— уверена.

+1

7

тяжесть глока он прячет за пояс, сразу, только чтобы не чувствовать больше обжигающе холодный металл, а радо следом похлопывает его по плечу, сжимает в подобии одобрения так что ладонь скрипит надсадно кожаной перчаткой. правила сквота пьетро железно уяснил, ему достаточно предоставить безопасный ответ, дать в распоряжение то время что можно было потратить на короткий дефицитный сон, бездумное веселье, сестру, что угодно, чтобы дать себе остановиться и отдохнуть — и тебе нечего бояться. а еще усвоил что тебе принадлежит то на что ты успел предъявить права что он и делал будто случайными жестами: положить ладонь на плечо, на волосы, ладонь в ладонь. имеющему глаза было не сложно понять что его заветная территория — сестра, и им не нужен никто лишний. чтобы принять кого-то в свой круг нужно расцепить руки, а ее он держит за обе, но иногда, как сейчас, приходится отпустить — времени здесь не существовало и все делалось или сейчас или никогда, поэтому выбора у него не было.

он поворачивается удивленно когда слышит что ванда делает безрассудную глупость, а когда говорит добавляет в голос больше тепла чем стоило бы. пьетро морщится как от зубной боли, мотает несогласно головой и хочет ответить за сестру, как всегда, наружу рвется колючий, вызывающий тон, которым случается им распалисто и примитивно ссориться по каким-то мелочам. пока длится странная, долгая заминка радо поворачивает к нему покрытое неглубокими оспинами лицо где проглядывает оскал, но разрешения не спрашивает, никто и шанса ему не дает применить весь спектр спасительного вранья. раньше он пытался сделать вид что не замечает хищное неравнодушие к сестре, а теперь жалел что не закрыть ее в щитках ладоней, не спрятать в карман. впервые ему так страшно оставлять тесный сквотовский мирок, пульсирующую толпу беззаботных ровесников, руки в метадоновых струпьях тех кто пришел на наркотический рейв, а остался в зграде навсегда.

он оборачивается только один раз, пройдя тусклые лабиринты зграды, на освещенной слабо луной улице, надеется что ванда поймет по лицу как ему страшно, придумает запоздалую отговорку, сбежит, но когда оглушительно громко щелкнул центральный замок, как тугая пружина мышеловки, в машине их необратимо трое. без особо толка голова продолжила работать придумывая как провернуть все назад, он разбирал и просеивал мысли, сбивался с них на охриплый кашель радо, скрип металлического корпуса старой машины на ямах. незаметно пьетро опускает правую руку за сидение, к ладони ванды чтобы пальцами как паутинками ниток скрепиться мелкими стежками, перехватиться крепким плетением. он не помнит какой час пошел без сна и держится на расстоянии от забитой в каждой клетке тела усталости только одной натянутой тревогой, легко щекочущим затылок страхом что судорогой свел плечи, и то, не за себя.

город под черным небом неразличим, скупое освещение прячет пустые улицы с мелодичными названиями, будто мазутом залитые, фонарей почти нет, окна смотрят вслед черными провалами пока автомобиль разрезал пласты грязной непрозрачной воды луж. изношенный, мутный дальний свет фар за пластиковым корпусом в шершавом налете и глубоких царапинах чертит им дорогу за пределы города, к охраняемым складам, забытым пустырям, остановленным заводам. максимофф чувствует слабое облегчение, то знакомые места, никаких сюрпризов, потом становится чуть легче когда забирает из рук радо пару полных канистр, и почти совсем беззаботно когда ванде велено остаться в машине. может, привычных четверть часа на проведенное не впервые дело, даже меньше, и ничего страшного не успеет случиться.

он пытается успеть за его крупным, устойчивым шагом по освещенной плохо территории — в городе множится разруха, а за его пределами еще хуже, отсутствие электричества, сорванные замки и разорванные петли высоких заборов никого не удивляют. радо вскидывает руку отлаженным, механическим жестом, выбивает хлипкий замок, приглашает пьетро идти первым, разделить канистры и самим разделиться. от взгляда радо на затылке будто муравьи за шиворот заползают и близнец даже радуется что вскоре перестает тот ощущать.

в одном из помещений где он задерживается дольше на ящиках густо скопилась пыль, на некоторых можно было рисовать пальцами как на снегу, пьетро думает зачем им этот заброшенный склад, какой от этого толк, но поздно задавать вопросы. он обходит обстоятельно каждый угол, там было слишком темно и максимофф не заметил как керосином намочил рукава и тканевые носы кроссовок потемнели от густых капель, ладони были все в маслянистой жидкости как в перчатках.

— радо? — он поздно понимает что это трещит огонь, под закрытой отчего-то дверью помещения тонкой вуалью стелится дым, а радо не отзывается. только теперь становится по-настоящему страшно, пьетро в ужасе пытается выбить подпертую чем-то небрежно дверь стесывая кожу с ладоней о пористый грязный бетон и выкрашенное дерево, а когда удается, на секунду перестает дышать. в основном помещении яркие огненные языки скользили по стенам, распадались черными хлопьями, ему кажется будто он видит их прошлый дом и забравший все пожар. горящие ящики оседали кусачей, жирной сажей на стенах, одежде, лице, та выкладывала выжженную дорогу до легких, стесала слизистую горла, отчего даже снаружи он своего голоса почти не слышит, но продолжает кричать, — ванда! ванда! ванда!

0


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » фандомное » потому и страшно