Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » fall apart without me


fall apart without me

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

с приходом цири в каэр морхене постоянно пахнет смертью, золой с погребального костра весемира, крошевом костей, плохо поддающихся жадному пламени; это же пламя проскальзывает к цири во снах, облизывает ладони, забирается в зрачки. оно белое, говорит с ней голосом эмгыра — пойдём, ласточка, твой дом не здесь, сколько ещё людей должны умереть, чтобы ты, поняла, наконец? и цири делает вид что понимает, рассказывает аваллак'ху, в глаза йеннифэр и геральта пытается не смотреть. они не одобрят, но хотя бы будут в безопасности — она поступает правильно, так будет лучше для всех.

https://i.imgur.com/kGeqGSH.jpg https://i.imgur.com/8oQqrTe.jpg https://i.imgur.com/b2dSigo.jpg https://i.imgur.com/a9HbQtm.jpg https://i.imgur.com/c4BOfRY.jpg


yennefer & cirilla

[icon]https://i.imgur.com/oL9JPE3.jpg[/icon]

+13

2

[icon]https://i.imgur.com/Sp2KtLH.png[/icon]

Смерть редко забирает ведьмаков из постели, и еще реже дарит право быть погребенными с честью. Смерть подбирает ведьмаков с обочин дорог и слепых ответвлений Пути. Смерть забирает ведьмаков в ночи, уводя из нагретых купленным теплом пролежанных постелей. Смерть вонзается в ведьмаков когтями, разрывает зубами плоть, разносит внутренности по лесной чаще и всюду за собой оставляет их кровь.

Смерть так долго была к ведьмакам несправедлива и немилосердна, что даже когда Геральт подносит горящий факел к сложенным ровными рядами поленьям происходящее не кажется реальностью — старик был вечным. Если он не сдох на Пути, он должен был жить вечно. Бродить по Каэр Морхену, ворчать, вечно сетовать обо всем, что пришло в негодность, чихвостить ее за то, что она как-то не так обошлась с его драгоценным воспитанником, не прислушалась к его, Весемирову, бесценному совету и не приняла всерьез ведьмачий кодекс. Нелепость. Весемир погиб так правильно и так нелепо, так по-человечески, а не по-ведьмачьи, не за новиградские кроны и голову чудовища, а за то, что дороже всего злата мира, что его смерть отзывается в душе Йеннифэр необычной и непривычной тяжестью.

Йеннифэр все глядела на дымок, таявший в темнеющем небе, и пыталась понять, с каких пор чужая, к тому же не близкая, смерть вынимает что-то из ее души. Может быть, все дело в том, что их и так не очень много против Дикой Охоты, а теперь стало на одного меньше? Или в том, что Цири теперь станет вечно винить себя? В том, что Геральт обозлится и наделает глупостей? В том, что погребение, прощание и траур отнимают силы, которых у них и так не очень много, и лишают скорбящих возможности мыслить трезво, которой здесь и так могут похвастаться немногие?

Нет.
Ответ приходит к Йеннифэр, когда уходят уже и Ламберт, и Эскель, и Кейра, и даже Геральт с Цири, и остаются только они вдвоем: Йеннифэр и обуглившийся остов очередного ведьмака, которого смерть утащила не из постели. Ты был моей последней надеждой, Весемир, вот кем ты был, думает Йеннифэр. Ты был моей последней надеждой, что даже вы стареете и умираете от старости. Что если ты смог, он тоже сможет. А ты взял и подвел нас обоих. Забрал нашу общую надежду — то немногое, что у нас с тобой было одним на двоих.

Я распрямилась, и ты не согнись, шепчет за правым, чуть опущенным, плечом Янка, и Йеннифэр понимает, как сильно она устала — кажется, что все, за что она держалась так долго, тоже обуглилось и почти рассыпалось в пепел в этом пламени, и не от того, что это Весемир погиб, спасая Цири, а от того, что каждый из них мог сегодня погибнуть. Все они могли погибнуть. Напрасно — так и не достигнув цели. Йеннифэр уносит эту усталость с поляны, баюкая ее, собирая рассыпающийся в руках пепел, складывая из усталости то, что всегда помогало ей идти вперед — злость.

Йеннифэр бродит по Каэр Морхену до ночи. Поднимается по гулким винтовым лестницам, что приводят ее к закрытым дверям или к ощерившимся в беззвездное небо башням. Спускается к ржавым, давно не знавшим рук, мечам. Задерживается в ленно баюкающем тепле кухни. Вдыхает прохладный, выстуженный воздух внутреннего двора. Пробегает взглядом по маятнику, ловя в воображении его безжалостно монотонное движение. Считает все незалатанные дыры в могучей кладке и зачем-то думает, что некому будет встретить в Каэр Морхене зиму, и еще одна великая крепость скоро исчезнет с лица земли, обезглавленная и безжалостно вытащенная на холод.

Сколько еще людей должно умереть, чтобы они могли вздохнуть спокойно? Сколько еще нужно вынести, чтобы смерть отцепилась от девочки? Что еще нужно сделать, чтобы больше не быть в меньшинстве? Думай, думай, думай. Я распрямилась, и ты распрямись. Распрямись, распрямись, распрямись.

Наконец Йеннифэр чувствует и другую усталость: не от бесплодных раздумий и тяжести, что надолго легла на сердце, а от лестниц и залов, сквозняков и прохладного воздуха. Обыкновенная усталость, что равняет чародеек и ведьмаков, и тех и других с обыкновенными людьми, очищает разум, и мысли становятся четче и яснее. Йеннифэр не любит быть с ними равной. Не любит уставать, как все, когда ей достаточно лишь подумать, и оказаться в другом месте. Йеннифэр не любит чувствовать гудящие ноги, одеревеневшую спину, холод, который от кончиков пальцев пробирается выше и выше. Она наконец злится на саму себя за эту глупость и думает, что нужно вернуться к Геральту и Аваллак’ху. Отгоняет от себя скверную мысль, что вернуться нужно было раньше, пока Аваллак’х не наплел своих сладких речей и пока ведьмаки не решили наделать глупостей, обезглавленные, как башни Каэр Морхена. Отгоняет от себя все мысли, которые так долго таскала за собой по крепости, прикрывает глаза и оказывается в холле. Пусто и гулко разносятся по нему чужие шаги — совсем легкие, девичьи шаги, которые услышал бы всякий, не опьяненный собственной печалью.
— Далеко собралась? — спрашивает Йеннифэр, поворачивается и упирается взглядом в Цири.

+8

3

тело весемира горит почти восемь часов, трескается кожа, плавится, как свечной воск, жир, сохнут и растворяются, подвластные пламени, мышцы — смотреть на это невыносимо. не геральт, а смерть гладит цири по волосам, и страшно осознавать, что её прикосновение понятно и привычно — за руку на этот костёр можно было бы отвести всех остальных, кого смерть забрала у неё раньше, кого у жизни забрала цири, выдернув за собой в пустоту. где они теперь? есть ли за чёрной непроницаемой гранью что-то — ну хотя бы что-то, — в достаточной степени обнадёживающее, чтобы суметь потом сказать, что всё было не зря, что дядюшка весемир в лучшем мире, а не растворился без следа: как со временем, вслед за ламбертом, геральтом, эскелем, чародейками и ей самой, растворится и память о том, что такой ведьмак существовал когда-то.

уходящая от костра цири сжимает зубы; вместо боли внутри — злость, укрытая ледяным крошевом, снегом, принесённым дикой охотой, белым хладом, стучащимся к ним на порог. если прикрыть глаза, она увидит, как улыбается эредин, а пальцы имлериха в стальной перчатке сжимаются вокруг шеи весемира; хрупкая человечность вонзается ей в спину, как вонзилась ему, слишком хрупкая для выходцев из других миров, для aen elle, для старших рас, и даже пресловутая кровь не помогает цири справиться — она проигрывает пока не убегает. возвращается чтобы испортить жизнь остальным.

когда цири было шестнадцать, это болело и ныло у неё внутри, склизкая и отвратительная слабость, постыдная, помноженная на переданное могущество — она носила в себе возможность попасть в любой мир, оказаться где угодно, но только не на континенте, она выбирала приносить смерть и страдания другим, а не своей семье; геральт и йеннифэр снились ей, и нравилось представлять, что у них всё наладилось, что они построили надёжный дом в котором всегда пахнет духами, тёплой кашей и ведьмачьими настойками, и смерть больше не ступает на их порог, не снуёт поблизости, не вымаливает любви: потому что смерть и любовь идут раздельно, и никогда-никогда не соприкасаются.

цири, конечно, проебалась.
казалось, что от боли внутри — жалкий отголосок, что она выросла вокруг этой боли и стала сильней, что аваллак'х будет рядом и у них получится справиться; каэр морхен шумел соснами и елями, пахло зимой, кровью, и не вышло ничего из того, что планировалось. кто-то опять умер — ради неё, из-за неё, была ли вообще разница? от смерти не убежать если смерть живёт внутри, если смотрит на других из тёмных зрачков, цепляется за плечи и пальцы; лучше бы все ушли, прокляли её и прогнали, перестали искать любви и выгоды, отказывали с помощью, было бы правильней, было бы честней.

она забрасывает вещи в сумки, не глядя, и благодарит аваллак'ха за то, что он ничего не спрашивает: можно сколь угодно долго притворяться, что есть иные варианты, что если пожертвовать достаточным количеством людей, то дикая охота оставит в покое, что если убежать, спрятаться, и забыть о сожжённых деревнях и впаянных в лёд искореженных трупах, то жизнь наладится: но цири устаёт себе врать. она срывает с боли заботливо прилаженный бинт, отбрасывает прочь припарки — улыбки, объятия, обещания, тонущие в родных голосах, тепло обнимающих рук, — всё это предназначалось кому-то другому, не девочке, в очередной раз повинной в смерти, не цири, повёдшейся на уловку, почти потерявшей всех, кого она любит, а если бы аваллак'х не очнулся вовремя, если бы он тоже погиб? что сейчас осталось бы от тех, кто сражался и умирал в полуразваленной цитадели?

в холле холодно, под сводами — зимний ветер, и невольно цири вспоминает устройство других миров и как можно было согреться, нажав одну единственную кнопку; там не пахло зимой, кедровыми шишками, и не было ничего родного: только мнимая безопасность и очередная вереница смертей, от которых больно было не так остро, ведь умирали чужие друзья, матери и отцы, чужие наставники. а она бежала, едва не разучившись останавливаться.

— йенна? — знакомый голос вынуждает повернуть голову; цири вздрагивает и усмехается, она могла бы уйти прямо из своей комнаты, просто взяв аваллак'ха за руку, без порталов и долгих переходов пешком, седлания лошадей, и почему-то кажется, что все бы поняли, что может быть — на долю мгновения, — испытали бы облегчение. цири смотрит на уставшее лицо йенны внимательно, пытаясь что-то в нём разглядеть — желание выдохнуть и расслабиться, осознать, что ты больше не под угрозой по вине опасного ребёнка, что больше никто не умрёт.
а если бы это был геральт, хочет спросить цири, что тогда? если бы из-за меня на костре догорал сейчас он, как бы ты смотрела?

— я.. — она пытается глядеть решительно, — ухожу.

это слово — простое, тяжёлое, как двиммеритовые кандалы на запястьях, в которые когда-то сковал йеннифэр вильгефорц, — единственно возможное, необходимое, правильное. цири внутренне подбирается, готовясь к спору: утешает только то, что в любой момент она убежит, и никто её не остановит, пространство и время здесь на её стороне. но так уходить не хочется.

— прошу, не делай вид, будто не понимаешь, что без меня будет лучше — ты ведь работала на эмгыра, геральт сказал.. — цири вздыхает, — там появятся хоть какие-то шансы, с силой целой империи даже эредину придётся считаться. а что здесь? ведьмаки, погибающие порой от рук утопцев? это невыносимо, я не хочу чтобы моей милостью ещё кто-то умер. не хочу жить с этим грузом, не могу.

цири сжимает кулаки; она злится, и ей больно, но магия внутри всё равно спит, выброшенная недавно одним огромным потоком, насытившаяся смертью и страхами, надёжно прикипевшая к ней, проросшая внутрь, как паразит, как фамильяр, грызущий по ночам. что ей от этого фамильяра? она не в силах даже контролировать подобное.

— не отговаривай меня, я всё твёрдо решила.

цири тянет воздух носом, хочет почувствовать духи йенны, крыжовник, сирень, иллюзию благополучия, но в груди глухо и пусто, и запах смерти — единственный, что сейчас рядом с ней.

[icon]https://i.imgur.com/oL9JPE3.jpg[/icon]

+8

4

[icon]https://i.imgur.com/Sp2KtLH.png[/icon]

Долгая жизнь — долгая скорбь, девочка, бормотала когда-то юродивая старуха, бродившая по улицам Венгерберга и нараспев читавшая каждому встречному свой приговор. Долгая жизнь — долгая скорбь. Долгая скорбь. Долгая жизнь. Янка слушала, глядела сочувственно и думала, что ей такой скорби не выпадет: ее скорбь будет короткой и мимолетной, как та, что нет-нет да мелькнет во взгляде обреченного за миг до того, как его голова окажется на плахе. Ее скорбь будет короткой, как зимний день, и такой же холодной. Она протянется к ней из застывшей грязи во дворе, позовет зычным и грубым отцовским голосом с хмельной хрипотцой, схватит за руку как нищие у входа на рынок, сожмет крепко-крепко и не отпустит, как одна любовь на всю жизнь, о которой Янка мечтала от отчаяния и неумения зацепить себе еще какую-нибудь мечту — большую и уважительную, независимую от чужой милости и чужой привязанности.

Но Янкина скорбь оказалась длинной, как летний день. Тягучей и красной, как июльское закатное марево. Ленной и неторопливой, как течение вод Сансретуры. Долгая скорбь — долгая жизнь. Жизнь Янки все длилась и длилась, и хоть бы сто раз еще распрямилась ее спина, хоть бы в тысячу раз стал холоднее и пронзительнее взгляд, пророчество, разбросанное юродивой старухой на улицах Венгерберга нет-нет да мелькало у нее в голове, как у обреченного за миг до того, как его голова окажется на плахе.

Чего та старуха не знала, так это того, что долгой скорби конец подчас приходит прежде, чем долгой жизни. Йеннифэр столько всего повидала за те годы, что жила на свете, столько сменила городов, королей, союзников, любовников, соперников и соперниц, друзей и подруг, что скорбь в ней истончилась, как истончается в сентябре летнее тепло, и обратилась в пепел, а после и пепел развеялся в ничто. И тогда Йеннифэр вздохнула свободно — показалось, словно она обхитрила судьбу, напророченную ей по случайности, просто потому, что она шла с рынка, задумавшись о своем, и вовремя не закрыла уши.

Чего Йеннифэр тогда не знала, так это того, что долгая скорбь, собравшаяся на плечах, пригодится ей, когда к ней в руки попадет Цирилла. Пригодиться, чтобы использовать во благо: не для того, чтобы напророчить зло, а для того, чтобы уберечь от горечи, что у такой, как ее девочка, непременно соберется где-то на сердце рано или поздно. Короткая жизнь, долгая жизнь — скорбь же все одно.

Йеннифэр смотрит на девчонку и узнает в ней и себя, и Геральта. Говорят, когда смотришь на детей, всегда немного глядишься в зеркало. Когда-то это страшило Йеннифэр недосягаемостью мечты, а теперь отчего-то приводит в ярость. В холодную, как сам белый хлад, и острую, как сталь. Упрямая, упрямая идиотка, хочет сказать Йеннифэр. Так и не выросла, гадкий утенок, так и не разобралась, что к чему, хочет сказать Йеннифэр.

Цири сжимает кулаки, и Йеннифэр знает, что она чувствует — бессилие. Так бывает, когда больше всего рассчитываешь на магию, которая щедрым морем плещется внутри и тут же пересыхает, когда нужна больше всего. Бессилие и беспомощность, потому что когда магия отступает и прячется где-то, ты остаешься просто женщиной или вдруг ставшей складной девчонкой — и больше ничего не можешь, если ничему другому не научилась. А ты пока не научилась, девочка моя. Ничему ты пока не научилась.

— Хорошо, — говорит Йеннифэр, не отводя от нее взгляда, как прежде, когда спрашивала выученный урок. — Не стану. Коли ты твердо решила возложить на их плечи груз вины — твое дело. Они готовились умереть за тебя. И то, что ты жива и живы они — это единственная победа, которая им досталась. Досталась дорогой ценой, но не сомневайся — Весемир заплатил бы ее снова и снова. Оставь их виноватыми за то, что они сделали недостаточно, и ступай к Эмгыру. Принеси ему в дар радость, что он зря отправил за тобою неотесанного ведьмака, который прошел бы за тобой полземли, а потом еще половину, потому что ты прибежала к Эмгыру сама. Оставь Геральту на память сожаление, что с той минуты, когда он увидел тебя впервые, всего, что он для тебя делает, для тебя недостаточно — недостаточно, чтобы отвести от тебя беду.

Цири славная девочка, Йеннифэр это знает даже слишком хорошо. Хотела бы знать хуже. Или не знать вовсе. Так было бы легче Цири отпустить и легче не заметить в девчонке идиотского ведьмака, который думал за нее и для нее жизнь, что им обоим не суждено прожить.

Цири, должно быть, хочет как лучше. Все так или иначе хотят как лучше: лучше для себя, для других, для мира. Для жизни большой и малой, частной и общей, ничьей конкретно и ужасно близкой и персональной. Вот только не у всех получается. И на добро не всегда весят ценник.

Йеннифэр подходит ближе, и что-то в ее взгляде меняется — теплеет и становится сочувственным. Так когда-то давно она смотрела на Геральта, когда знала, что он не видит.

— С силой целой империи придется считаться в первую очередь тебе самой, — тихо говорит Йеннифэр. — Но тебе и без Эмгыра нужно считаться со всеми — с Авалак’хом. С Эредином. С самой собой.

Йеннифэр помнит, что когда-то давно, когда у Янки на душе было пусто и больно, ей хотелось, чтобы ее мать ее пожалела. Чтобы поняла и озвучила за нее все тяжелое и неприглядное, что ворочалось у Янки внутри, и обняла, принимая все, что было в ее дочери плохого и хорошего.
Памятуя об этом, она кладет Цири руку на плечо и легко тянет на себя, оставляя за ней право отстраниться или сделать вид, что ничего не заметила.
— Ты устала, — говорит Йеннифэр еще тише. — Но ты не одна только дурная весть. Ты жизнь. Спасение. И даже любовь.

+8

5

цири сжимает зубы — вот бы не слышать, думает она, провалиться сквозь землю, или в другой мир, может ещё стоит так поступить, только бы убраться подальше, — но замирает, послушно проглатывая слова. она расправляет плечи и впивается пальцами в мягкие ткани на ладони, оставляя там неулыбчивые бледные следы: насмешливые, ироничные зрители, глазеющие на представление изнутри. по ночам такие приходят к цири, скалясь усмешками, приветственно машут руками кайлей и мистле, заливисто хохочущая искра, сжимающая её запястье, кагыр без шлема, иногда дохрамывающий до постели высогота с неизвестным ребёнком на закорках, бледная аэлирэнн и ещё сотни призраков, взирающих из темноты — может это лица убитых красными всадниками в слепой и бездумной погоне, украденные aen elle женщины, будущие рабыни без имён и биографий, ничего не значащие фигурки, которыми раскидываются эмгыр, эредин, и все остальные, стремящиеся заполучить и её в безраздельное пользование.

цири хочет закричать и оскалиться, фыркнуть, убежать, но она удерживается, прирастая к земле; смотрит на йеннифэр, с которой они не виделись многие годы, и вспоминает растерянную себя в тринадцать, мечтающую быть на неё похожей — никогда не плачущую, сильную чародейку в чёрном и белом, с по-лисьи лукавыми глазами и гордым, прямым станом, насмешливой иронией в каждом ответе, умением не огрызаться, а саркастично отвечать, укрывая боль за давно выбранным образом.

— а для тебя достаточно того, что он делает? — склоняет голову цири, пожимая плечами, — тебе хватило заботы и любви?

она собирается продолжить, но йеннифэр делает шаг ближе — и её настроение меняется, теплеют слова и интонации, она тянет цири на себя, будто предлагая объятия, и та не сопротивляется, только вспоминает аваллак'ха, идеально умеющего совмещать кнут с пряником, обходить острые углы, и утешающего её высоготу, не дававшего зеркала чтобы посмотреть на шрам. йеннифэр отмеряет ей не слишком много правды, материнская нежность внезапна, цири растерянно моргает, осторожно обхватывая её руками, тянет носом знакомый запах. глаза невыносимо болят — краснеют в уголках.

близкими не надышаться, и воспоминания постепенно выцветают на задворках, как выцветает боль — из острой обращается привычной, фоновой, она существует вместе с цири в каком-то смиренном потоке (не можешь исправить — прими), лицо бабушки понемногу стирается из памяти, паветту цири уже не помнит совсем, следом за ней уплывают крысы, растворяется образ пугавшего её всадника, сменяясь побеждённым мальчишкой, вильгефорц умирает, риенс теряет пальцы на ледяном катке, и цири привыкает жить в абсолютной темноте, учится пробираться на ощупь, убегать, не оглядываясь. воспоминания о йеннифэр и её наставлениях, страхах, упорном стремлении к желанной цели теряются точно так же — а сейчас она, стоящая так близко, что можно не размыкать объятий, навсегда в них затаившись, тянет на свободу всё, что казалось цири прожитым. наверное, наивно и глупо было полагать, что от памяти можно просто избавиться — цири разворошила её, вернувшись в этот мир, спасая геральта от дикой охоты, полагая, что из возвращения домой сможет выйти что-то хорошее. признавать, что дома давно нет, было сложней — он сгорел десятилетие назад, у морских берегов цинтры, выпал из окна башни вместе с королевой калантэ, а сейчас эредин почти отобрал у неё каэр морхен, вырвал весемира из глухо стучащего сердца. может вместе с ним умерло её последнее воспоминание о доме — больше никаких различий между гулями и альгулями, бессмысленной и весёлой беготни по лесу, шумных ужинов и горьких овощей в недоваренном супе. пепел — вот и всё, что она знает о любви, пепел догорающей цинтры, пепел костра для весемира, пепел кметских хат, проклинающих себя за то, что приютили беглянку, разжалобившись.

она осторожно высвобождается из материнских рук (сердце пропускает удар) и опускается на лавку, стоящую рядом — а потом снова поднимает на йеннифэр глаза, убирая с лица волосы.

— я не знаю, почему они готовы умереть за меня. или за геральта, — говорить больно, но цири пытается, — но кому станет лучше, если умрут абсолютно все? их вины нет в том, что мы не справляемся с всадниками. если бы с ними можно было управиться так легко, я бы не видела людей в рабстве в тир на лиа. а их там в избытке. я действительно считаю, что совершила ошибку, придя сюда. им жить с сожалениями — а мне с чужими смертями, и их так много.. их больше чем живых. больше во много раз. понимаешь?

цири царапает шероховатое дерево лавки ногтями, чувствуя его плотную текстуру под пальцами, аваллак'х говорит, что ей нужно сосредотачиваться на физических ощущениях — так проще прогнать панику и выжать из себя хотя бы что-то, напоминающее внятный текст. она всматривается в лицо йеннифэр, укрытое тенями, в её гладкий лоб и тонкие, изогнутые губы, и чувствует себя ребёнком, провинившимся после неудачно выполненного задания. на язык просятся грубости, но она удерживается — если сорвётся на крик, толку не останется вообще. а что, если этот разговор последний, если потом её вопли станут именно тем, что йенна о ней запомнит?

— по-твоему геральт виноват, что ему в предназначение досталась я? разве о таком предназначении он просил? и теперь должен разгребать все последствия? или он обязан преподнести мне свою смерть, вместе с остальными смертями.. а дальше? к эмгыру можно идти только тогда? — она вздрагивает. — я найду способ договориться с эредином, я.. попытаюсь прекратить бежать, потому что иначе..

потому что иначе что отрешённо думает цири, иначе белый хлад, тихая пелена забвения, стылое и горькое одиночество, эльфские мудрости на завтрак, обед и ужин, какая-то чужая, отрешённая от реальности жизнь, которую она со временем научится воспринимать со стороны, проживать, наблюдая за собой — как за незнакомкой. ведьмачка, беглянка, княжна — будет ли хоть какая-то разница?

— мы не отводим друг от друга беду, йенна, — сипло проговаривает она, — мы приговариваем друг друга к беде.

и этому нет конца.

[icon]https://i.imgur.com/oL9JPE3.jpg[/icon]

+7

6

[icon]https://i.imgur.com/Sp2KtLH.png[/icon]

Вот ведь какая беда, девочка моя… Никто не просит о предназначении. Мальчишки по деревням мечтают, пока бегают с кое-как стесанными деревянными мечами, о ратных подвигах и иногда — о прекрасных принцессах. Девчонки, стряхивая холодную речную воду с покрасневших рук, грезят о том, что не придется нести корзину с бельем домой, к вечно недовольной матери, потому что их заберет, ровнехонько от узкой деревенской речушки рыцарь на могучем скакуне, что увезет их в Туссент, край вечного лета и вечной радости. Мечты в бедности становятся выпуклыми и яркими — такими, какими никогда не станет жизнь, как ни старайся. Мечты пронизывают хрупкие детские тельца, прошивают их насквозь и связывают мир наяву с миром грез, и порой делают мир наяву лучше, а порой — окружают мороком. И тогда мечта прикидывается Предназначением.

И вот уже мальчишка, мечтавший о ратных подвигах, оказывается в плену у ведьмачьего ремесла, а девчонка, грезившая о принце, — у сына мельника из соседней деревни, что на могучем скануне возит мешки с мукой (если повезет) куда-нибудь в Новиград.

Йеннифэр нагляделась на таких мечтателей в Ринде — они выстраивались в очередь у нее под порогом, спеша накопленными, украденными, взятыми в долг монетами обменять мечту на предназначение, потому что верили, что если кому и под силу исправить ошибку, допущенную мирозданием, так это чародейке, что глядит на них равнодушно и насмешливо, будто знает о них больше, чем они хотят рассказать.

Вот только ты же не глупая, моя девочка. Не столичная клуша. Не избалованная княгинька. Не запертая в башне принцесса. Не деревенская девчонка. Ты — ведьмачка. Ты — внучка Калантэ, львенок из Цинтры, Старшая Кровь. Кому как не тебе знать, что мечты и предназначение путают только дети и глупцы.

Йеннифэр чувствует, что опоздала с этой мудростью на целую жизнь. Когда Цири доверчиво заглядывала ей в глаза и незаметно выпрямляла спину, чтобы быть на нее похожей, для этой истины казалось, было слишком много времени впереди. Пусть сначала прочтет книгу о магии земли. Изучит историю Туссента. Прочтет про Старшую Кровь и наизусть на ночь расскажет ей, вместо сказки, полюбившийся отрывок. Пусть набегается по лесу. Пусть напрыгается на маятнике. Пусть насмеется вдоволь, потому что успеет наплакаться. Пусть выпрямит сначала спину так, чтобы больше никогда не согнулась. Пусть научится вести беседу с королями, кметами и жрицами. Пусть, пусть, пусть… Все ее планы упали в пропасть, что случайно разверзлась между ними, и не закрылась до конца даже теперь. Тебе выпали великие скорби, девочка моя. Тебе выпало так много скорби, что самой себе ты стала казаться старше и мудрее, чем ты есть на самом деле.

Цири говорит, говорит, говорит и, должно быть, думает, что она бьет наотмашь — иначе зачем это все. В тринадцать она мечтала стать на нее похожей. А теперь ей, должно быть, кажется, что в чем-то даже стала. Что если научилась задавать вопросы, на которые нет такого ответа, что можно озвучить, не отводя взгляда. Что научилась смотреть дальше своего «хочу» и сквозь всякое «нельзя». Что выросла. И выросла вдали от них с Геральтом — там, где ни один из них не смог ее защитить. Вот только если бы Старшая Кровь да тяжелая судьба делали людей мудрее и благоразумнее, способнее бороться и защитить любимых и сделать мир лучше… В ведьмаках бы отпала нужда, девочка моя. Да и в чародейках тоже.

— Мне ее оказалось слишком много, — просто отвечает Йеннифэр, прижимая Цири к себе. — Столько, что не по силам было нести.
Она говорит Цири то, что никогда не говорила Геральту, и говорит ей это на ухо, чтобы слышала только она и не слышал обступивший их упрямый Каэр Морхен. В том не великий секрет, конечно, потому что секреты у них с Геральтом, кажется, остались в том беззаботном далеком прошлом, когда ни одна их беда еще не родилась, и он мечтал для нее глупую жизнь и просил их у джинна.

Цири садится на лавку, вцепляется в нее руками, и Йеннифэр на миг кажется, что вот такую Цири она совсем уже не знает. Йеннифэр напоминает себе, — и напоминание колет сердце острым шипом — что Цири выросла без нее. По-настоящему выросла — без нее. Поэтому и путь ее, вероятнее всего, лежит в одиночестве. Вот только Йеннифэр не готова с этим смириться. Однажды жизнь уже отняла у нее право быть матерью, и если перед мирозданием чародейка вынуждена склонить голову, то перед Аваллак’хом, Эредином и Эмгыром она не склонится никогда.
Йеннифэр садится рядом.

— Они готовы умереть за тебя и за него по той же причине, по которой ты хочешь уйти. Они боятся за тебя. Они любят тебя. Если бы с Эредином можно было управиться воинством Нильфгаарда или договориться, разве были бы рабы на Тир на Лиа? — помедлив, спрашивает Йеннифэр и накрывает ладонь Цири своей. — Никто не виноват, что ему досталось предназначение. Никто не просит у судьбы то, что в конце концов получает. И если Геральту суждено отдать тебе смерть так же, как он отдал жизнь, он умрет в когтях утопцев на пути в Нильфгаард. Нельзя бежать, чтобы прекратить бежать, Цири. Когда мы бежим, когда оставляем при себе важные слова, когда хотим уберечь кого-то, позволяя ему блуждать в неведении — вот тогда мы приговариваем друг друга к беде.

+4

7

цири не знает, были бы рабы в тир на лиа, если бы с эредином можно было договориться — она вздыхает, нервно, неровно, и клокочущий в груди воздух сворачивается там клубком, — ей бы хотелось, чтобы у неё получилось. ей вспоминаются стальные, безжизненные глаза ауберона, глядевшего не на неё, а как будто бы сквозь, через округлость мыльного пузыря, бесцветную и цветастую плёнку, наверное он тоже видел в ней лару — мёртвую, не справившуюся ни с грузом ответственности, ни с тем, чтобы бежать достаточно быстро. цири кладёт йенне голову на плечо, утыкается в плотную, тёмную ткань носом — едва не задыхается, когда смерть отходит на задний план, образ весемира со сломанной шеей смазывается хотя бы ненадолго, и ничего, кроме затянутого одеждами плеча в её мире не остаётся: призрачное, иллюзорное тепло, в которое не выйдет поверить полностью.
цири могла бы опять вспомнить бабушку, её тонкие руки, пахнувшие корой самшитов и, кажется, шафраном, но от йенны пахнет иначе — за картинками сожжённых хат и вывернутых наизнанку трупов, укрытых тонкой корочкой изморози, запорошенных снегом, она различает что-то, напоминающее дом. хочется завыть и заскулить, прижаться тесней — как она вжималась в матрас, выпутываясь из липких ночных кошмаров, в твёрдую деревянную стену у кровати, слушая шумные голоса, в спину аваллак'ха, в конце-концов, когда близость стала позволительной, прикосновения перестали пугать. цири всё ждёт момента в котором окончательно вырастет, и сделается больше и сильнее своей боли — достаточно смелой, достаточно самостоятельной, чтобы не искать поддержки и принятия, — но пока расти удаётся лишь вместе с болью, словно они делят её напополам: немного мастерства и немного чужой смерти, немного решений и страха ответственности, тянущей вниз, немного желания сбежать — и очень много желания остаться, а потом похоронить вообще всех, и пусть тогда всё кругом укрывает белый хлад, плевать, плевать.

она размыкает губы, с трудом, слегка отстраняясь — отводит взгляд, вперивается им в каменную стену.

— мне кажется что у меня получится с ним договориться потому что.. — она прикусывает губу, — когда мы разговаривали, всё было.. как будто решаемо. может я просто привыкла постоянно бежать. я только и делаю, что бегу — от наёмников, риенса, бонарта, — вздрагивает, — эмгыра, охоты.. это не закончится пока я не вернусь в.. цинтры больше нет нильфгаард.

говорить с йенной легко — отбросить боль и цири даже понравится, она снова её ученица в храме мелитэле, и шлем на голове кагыра это самый большой страх, ночные кошмары случаются не так часто, как теперь, скоро приедет геральт, и тогда всё сделается совсем хорошо. цири усмехается — и давится этой усмешкой; ей уже двадцать, она должна была повзрослеть, а не сильней поломаться — аваллак'х заботливо склеивает её травмы, наносит на шрамы мазь, но выбоины внутри мешают нормально функционировать. чародейки не распускают сопли, часто повторяет цири себе, держат спину прямо, а плечи — широко расправленными, но сама она по ночам ползает, судорожно сгибаясь.

— ты ведь не зря пошла помогать эмгыру в поисках? он не оставит меня в покое, а если я сбегу с континента, это ничем не будет отличаться от того, что я делала прежде.. дикая охота не победила, вдруг эредин согласится пойти на переговоры и из этого что-нибудь выйдет?
цири ёрзает на скамье.
— раз никто не виноват в предначертанном, сколько мне бежать от собственного? я ведь, якобы, должна спасти эльфов от вымирания, — она усмехается, — я была в тир на лиа, видела, как мало их осталось, и я не знаю, чего хочет эредин — спасения народа или завоеваний. аваллак'х не верит ему, но какие у нас варианты? нельзя перебить всех aen elle, на смену одному королю потом придёт другой.

цири, нервничая, перебирает её пальцы, разглядывает бледную кожу, укутанную полумраком, давится ворохом смутных, неясных воспоминаний, образов, роящихся в голове — смертей в шаэрраведде и на танедде, сгорающих на костре эльфов на новиградских площадях, их переломанных тел, сваленных в кучу, вырванных с одежды вышивок, утащенных представителями власти драгоценностях, выплюнутых на каменную мостовую проклятий. может всё так и закончится, они уничтожат последних представителей старших рас, на континенте уцелеют одни люди — и огрызки чужих культур, с городами, возведёнными по образу других городов, библиотеками, где древнейшие из книг написаны на старшем наречии, и для его изучения придётся обращаться к отголоскам памяти, ошмёткам того, что было утрачено. белый хлад схлопнется вокруг, укутает морозом, отберёт остатки тепла — цири с ним не справится, ей не хватит ни обучения, ни самоконтроля, ни стимула жить дальше. страшно говорить о привязанностях, что она гонит из сердца и памяти, а сейчас доверчиво заглядывает йенне в глаза — хочется рассказать обо всём, обнажить всю правду, чтобы она действительно поняла.

— поехали со мной? — робко проговаривает цири, возвращая ей взгляд, — в нильфгаард.

сперва в чужую вызиму, увешанную чёрно-золотыми знаменами, а позднее — в город золотых башен, к солнечным вышивкам, голосам, проговаривающим слова на искажённом эльфском наречии, нормам, правилам и обязанностям, в которых цири неизбежно запутается, и от одной мысли, что рядом не только креван, но ещё и йенна, ей делается тепло. геральт не поехал бы — не ко двору, не к дублетам и длинным сводам должностных норм, иерархическим поклонам, но что если йеннифэр да. до того, как в волосы цири вденут корону, а на шею — ярмо, до того, как она совершит ворох очередных ошибок, они смогут говорить, и говорить, и может тогда она станет больше и решительнее собственной боли, а побег сделается выходом, а не предательством, самым последним побегом из всех. больше бежать будет некуда.

[icon]https://i.imgur.com/oL9JPE3.jpg[/icon]

+2


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » fall apart without me