Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » no time to die


no time to die

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

[icon]https://i.imgur.com/Ozm2HaC.png[/icon]

I let it burn
You're no longer my concern
Faces from my past return
Another lesson yet to learn
That I'd fallen for a lie
You were never on my side
Fool me once, fool me twice
Are you death or paradise?
Now you'll never see me cry
There's just           
no time to die

https://i.imgur.com/7abD4jn.png

+7

2

- До Стены Ма… а, ну, дотуда еще миль тридцать, - как на клочках уцелевшей земли разрастается, вопреки всему, живое и зеленое, так и уцелевшие парадийцы там же мостятся – скученно, в тесноте да не в обиде, как говорится, приветливые, чуть истерично-радостные – с облегчением людей, избежавших неминуемой  и ужасной гибели.

- А ты чего? Подмогни-ка тут, - Райнер подставляет плечо под обломок балки, как когда-то тягал в милях не тридцати, но трёхстах от этого места пни да коряги, расчищая поле под распашку. Чтобы те, кого на его родине именовали демонами («я сам – наполовину демон»), могли сеять хлеб, и продолжать жить в своем временами тревожном, но все-таки благостном неведении. Браун оглядывает торчащие из земли ребра железнодорожных путей, смятую, как яичная скорлупа, деревянную вытянутую коробку станции. Тела отсюда унесли – то, что смогли найти, а само дерево вспыхнуло, да так и прогорело дотла, приплюснутое к земле.

На мили и мили кругом – пустыня. Нечем зарастать, нечему прорастать - верхний плодородный слой почвы выжжен Гулом, обнажившийся песок застывает неровным бугорчатым стеклом. Иногда под ним находят сохранившиеся тела, застывшие в миг агонии. Райнер сам вынес несколько таких за недолгий вечер, проведенный возле разрушенной станции.

Поставленные людьми времянки поскрипывают на ветру, качаются на натянутых веревках какие-то тряпки. Смеется ребенок, перепрыгивая через торчащий из развороченной земли камень, на него прикрикивает какая-то женщина. Вечер идёт над Парадайзом – долгий, золотой, с проступающими на дальнем конце неба звездами.

«Как тогда», - Райнер отирает большим пальцем пот со лба. Над Парадайзом другие звезды – в это время года они стоят по-другому, не как на метрике. Раньше всех это заметил Бертольд, как обычно, озвучив наблюдение совсем негромко. Ладонь сама поднимается над головой, в ямке между безымянным и мизинцем загорается серебряная искра.

Так они определяли направление, неизменно беря поправку на зюйд-зюйд-вест.

- Что, пойдете? Ночь же на дворе, - нет двора, а слова остаются. Нет ничего привычного, все перемешано, словно похлебка в котелке, а люди говорят неизменное, беспокоясь о наступлении ночи, о чьей-то дальней дороге.

- Поешьте хоть, - откуда они взяли продукты? Вырастили что-то на этой больной, чахлой земле? – Райнер благодарит, уходит с глиняной плошкой подальше от костра, чтобы никому не мешать.

- Дяденька, а ты откуда? – давешний пацаненок, переднего зуба нет, светлый чуб торчком, конопатый нос – тоже.

- С северо-запада, - там, где в горах была маленькая деревенька. Титаны пришли поутру. Ничто не предвещало беды, но скот…

Скот так… беспокоился, - скрии-ип, скри-ип, - раскачивается висящее тело. Серый снег падает, словно пепел. «Ты что, особенный? Давай помогай!»

Они снимали тело с веревки, вдвоем с Бертольдом, снимали тело повесившегося мужика из горной деревеньки на северо-западе Стены Мария.

- Это яблоня была, - с сожалением объясняет ему пацаненок. – А теперь ничего не растет! Сгорела, - закатное солнце трогает его вихры, те вспыхивают золотом.

- Сгорела…

- Эй, мистер, долго сидеть собираетесь? – его трогают за плечо. Солнце село, на небе – пожар, звезды все крупнее.

- А… извините, я задремал, - кругом – темные полосы взрытой земли, чахлые постройки, обломки, мусор. Костер, у костра – люди.

- А где… мальчик? – женщина, что кормила его похлебкой, удивленно смотрит.

- Да нету тут детей. Приснилось, небось. Так бывает, - так бывает, что кормят убийцу. Так бывает, что не видят угрозы – устали видеть. Откуда он? - не спросили. Одежду для путешествия Райнер надел максимально далекую от военной формы, шел, слегка сутулясь, опустив глаза, надвинув кепку – ни дать ни взять, потерявший что-то… а черт его разберет, марлиец или парадиец.

Привычка прятаться не исчезнет, привычка притворяться кем-то другим – возвращается. Если его здесь узнают, то ему несдобровать, - Райнер поднимает руку над головой.

Звездочка в ямке между мизинцем и указательным становится ярче.


Нелепо думать, что королеву не охраняют. Нелепо надеяться, что она не в Стохессе – районы теперь считаются городами. Нелепо – королева, и на ферме.

Нелепо – Райнеру, и находиться здесь, но, когда между материком и проклятым островом стало возобновляться морское сообщение, он прошмыгнул на один из уцелевших после гула пароходов. Вымазанное сажей лицо пытались разглядеть; Райнер привык к этому на вторые сутки. Люди ищут тех, кто мог бы выжить. Не находят. Не найдут.

По высокой траве бегут серебристые волны. Ветер, - «зюйд-зюйд-вест». Тридцать миль оказались недолгими, а за ними - и еще тридцать, и ещё. Ферма, на которой живет королева Парадайза, последняя из Рейссов, мелькает сквозь кроны деревьев красной крышей.

- Хистория, - золотые волосы, голубые глаза, белая кожа.

Дитя на руках.

Отредактировано Reiner Braun (2022-01-27 06:24:09)

+7

3

[icon]https://i.imgur.com/Ozm2HaC.png[/icon]

Ферма скалится в ночи частоколом заточенных бревен, полукружьем вогнанных в свежевспаханную землю. Не забор и не стена, лишь иллюзия безопасности, но более того - ограничение. Стен вообще больше нет, - напоминает себе Хистория. Стены не хранили их от мира, стены укрывали мир от них - дьяволов Парадиза. Пеленали в тугие путы страха, заставляя бояться собственной сущности. И, возможно, не зря, - думает Хистория, скользя взглядом по обугленным скелетам деревьев, поминальной процессией выстроившихся вдоль вздыбленной дороги и провожающих с немым укором свою королеву. Королеву без королевства.

Если гул превратил в обугленную, застывшую искореженным стеклом груду камней само сердце Элдии, то что стало с остальным миром? Хистория не хочет знать. Редкие корабли приносят с осколков большой земли тревожные вести: гул породил не только страх. Когда страха слишком много - тот исчезает, истлевает под жаром адреналином бьющегося сердца, остается мазком сажи меж судорожно сжатых кулаков. Вместо страха остается злость. А у злости стальные кулаки, способные раскрошить в труху целый мир, не то что один маленький остров, - уж Хистория это знает.

Иногда ее гложет мысль: быть может, Эрен был прав. И нужно было довести дело до конца, сравняв весь мир с землей, отстояв свое право на существование полным изничтожением всех прочих народов. Вылепить Новую Элдию из праха сожженных не-элдийцев, пепла сгоревших городов, песка, из которого Имир по крупицам собирала их человеческие тела.

Хистории противно от этих мыслей, как будто бы это ее крик, а не титана-прародителя, пробудил гигантов, столетье спавших под кладкой каменных стен - охраняя. Мир людей от них - титанов. Эта она закричала, когда ребенок, бывший не ее желанием, а необходимостью (была ли она в самом деле - эта необходимость?) разрывал ее чрево, и стены дрогнули. Земля дрогнула.

Когда Хистория не думает о том, стоил ли того гул, в ее голову закрадывается мысль: быть может, прав был Зик. Им стоило отказаться от будущего, спрятать мечи в ножны и объявить капитуляцию. Отказаться от борьбы. Им стоило умереть, чтобы их… полюбили? Ведь кто скажет плохое слово о тех, кто умер героем? Кому как ни Хистории понять эту убежденность. И Хистория понимает. Как понимает и иллюзорность этой убежденности - такой же зыбкой, выстроенной на лелеемом самообмане, как безопасность, которую им дарили стены.

Королеве, погрязшей в лицемерии, той, что вылезла из скорлупы девочки, что врала всем вокруг и в первую очередь - себе, претит ложь. Впрочем, в этом она уже давно честна с собой - себя она никогда не любила.

Стал бы мир без них чище? Перестали бы люди убивать друг друга? Всего лишь сладкая ложь. Если в мире не осталось бы элдийской крови, то убивали бы за разрез глаз, за оттенок кожи, за земли и ресурсы. Чтобы мир стал чище, стоило умереть им всем до единого.

И все же, и все же… Ребенок на ее руках подает голос - громкий и требовательный, звенящий в ушах эхом покойника. Хистория смотрит на маленькое, искривленное в плаксивой гримасе личико почти с искренним недоумением: ради этого все было, Эрен?

Хистория качает на руках ребенка. Меланхолия качает Хисторию.

В дверь скребется мальчик с фермы. Хистория не помнит его имени, помнит только, что тот обижал ее в детстве и швырялся камнями. Мальчику уже давно за двадцать, и ей бы испугаться разворота его широких плеч, когда она говорит ему тоном королевы рухнувших стен:

- Уйди, - но страх остался лишь мазком сажи меж ее с силой стиснутых кулаков. Если бы он посмел хотя бы помыслить, чтобы замахнуться на нее, то остался бы без головы быстрее, чем успел сжать пальцы в кулак. У Хистории нет охраны, но она та, что прошла через жернова разведкорпуса неперемолотой. Та, что раскроила затылок собственному отцу в обличии титана. Что ей какой-то мальчик с фермы?

Раздаются удаляющиеся шаги: мальчик с фермы - прикрытие. И ему хорошо за это платят. Наверное, отрешенно думает Хистория, он просто хотел составить ей компанию. Наверное, думает Хистория, он сам хотел компании: он больший узник на этой ферме, чем она, изображающая затворничество. Но Хистория не хочет разговаривать с живыми: она ведет беседы с мертвецами.

С Микасой они молчали. Стояли в двух шагах друг от друга под тенью исполинского дерева, похожей на огромную кляксу, в звенящей тишине, когда все прочие, даже самые верные последователи преданного земле героя разбрелись по домам (тому, что от них, смятых сотней гигантских ступней, осталось). Возможно, это дерево, это место имели какое-то особенное значение для Эрена, раз Микаса решила похоронить его здесь. Хистория не спрашивала. Как и не спрашивала: “это ты его убила?”.

- Как ты ее назвала? Это же девочка, да? - кивок на копошащийся кулек на перекинутой через плечо Хистории перевязи. Микаса не спросила: “Кто отец, Хистория?”. Микаса куталась в красный вязаный шарф, как будто бы ей было холодно. Солнце, катящееся к закату, пекло: по виску Хистории стекал пот.

- Ее зовут, - Хистория сглотнула, - Имир.

Она не сказала: я назвала ее. Она бы никогда не назвала ее этим именем. Именем, приносящим несчастья. Эрен Йегер был мертв, и восставшей Элдии нужен был новый символ. Новое начало. Новая вера.

Что знали эти люди, еще вчера даже не открывшие для себя большой мир: украдкой взглянувшие на самый его краешек через замочную скважину запертой двери? Что знали они о той, которую насильно нарекли этим именем и посадили на трон своей веры в марлийских подпольях? О той, что говорила ей, что любить нужно только себя, а сама - пошла на убой? И уж тем более, что знали они о первой, что носила это имя и пронесла его через века - тонкокостном призраке, звенящем эхе многовековой боли, блуждающем по закольцованным во времени путям. Хистория видела ее - сначала мельком, как полузабытый по утру сон, - когда Эрен склонился перед ней, сидящей на троне, в поклоне и прикоснулся губами к ее руке. И позже - ярким болезненным видением, выжигающим своим холодным светом глаза: Имир слепила из песка нечто, больше похожее на комок грязи, чем на ребенка, и протянула Хистории.

Наверное, думает Хистория, ей никогда не стоило касаться Эрена Йегера. Наверное, думает Хистория, прав был отец и все Фрицы, отказавшиеся от войны, до него.

Закат давно догорел, на западе тлеет рассвет. Хистория говорит с мертвецами.

От стука в дверь Хистория вздрагивает.

- Я же сказала, - она дергает на себя ручку двери и отшатывается: за порогом стоит не мальчик-прикрытие. По ту сторону двери стоит ее лживое прошлое. Плечи шире, на лице - щетина и пятна сажи (это осталось от твоего страха, Райнер?). Впрочем, все они лжецы. Лгал отец, лгал Зик, лгал Эрен. Лжет Микаса. Когда она сама в последний раз говорила правду?

От Райнера тянет дымом походного костра и тревожными новостями. От Райнера тянет войной, которую тот продолжает нести в себе.

- Входи быстрее, - Хистория сама не замечает, как начинает говорить тише, выглядывает во двор, удерживая ребенка одной рукой: не следит ли кто? - и захлопывает дверь, запирая ту на ключ.

Хистория отходит к столу, заваленному документами: здесь ворох дипломатических переписок, здесь планы по ведению восстановительных работ, здесь - тайные поручения по смещениям и арестам. Хистория ведет беседы с мертвецами и пишет письма.

- Зачем ты здесь? - ей хочется спросить, где остальные. Но страх, оставшийся мазком сажи меж стиснутых пальцев, растет, ползет по руке вверх, стискивает удушающей хваткой горло: живы ли они вообще?

- Там, - кивает она на дверь с облезлой краской, - есть умывальник.

Ребенок на ее руках (она никогда не зовет ее по имени) заходится плачем.

Отредактировано Historia Reiss (2022-02-13 17:00:56)

+3

4

Он уверен был, что она закричит. Обознается, прогонит – но большие, на пол-лица, голубые глаза лишь расширились узнаванием, тревогой, скакнули Брауну за ухо, словно это было чем-то привычным. Хистория будто не удивляется ему – а с кровавого заката над огромным полем, со скачки, погони, побега, и неизбежного поражения миновало уже почти пять лет.

Когда он перестал считать оставшиеся ему годы? – честно говоря, так и не перестал.

«Может быть, не хочет беспокоить ребенка лишним шумом», - утешительная мысль проскальзывает следом за Райнером, который переступает порог, чуть наклонив голову – притолока низковата. Домик выглядит добротным, но не роскошным. Не так должна жить королева, наверное? – но ему ли знать, ему ли разбираться. Здесь должна быть охрана, слуги… где все? – машинально сдернув кепку с взъерошенной головы, встав у двери, Райнер осматривается – незваный гость, нежданный, нелепый здесь.

«Как я и думал», - на разостланные на большом обеденном (не так уж он и нужен для обедов, да?) столе карты, документы и письма он не смотрит, нарочно отводит взгляд, чуть задирая подбородок, смущенно - будто от вида неубранного женского белья. Спохватывается на негромкое приглашение пройти – дальше? Умыться? – торопливо утирает скулы тыльной стороной запястья, сглатывает. Пальцы дрожат.

«Наверное, напугаю перепачканной рожей малыша. Вон как разошелся», - чужой, чужой человек в доме, приговаривает про себя Райнер, так буднично проходя по скрипнувшим половицам в полутемный коридор, брякая умывальником (в Либерио, в доме матери, почти такой же, только немного больше).

Отстоявшаяся, тепловатая вода стекает по ладонями. Кусок самодельного мыла смутно пахнет полевыми цветами. Обстановка, правда, немногим лучше, чем в любом другом доме Парадайза, каким его помнил кадет 104го Браун. Все добротное, но простое, без роскоши. Это решение Хистории, или она по другим каким-то причинам… живет вот так?

Не время разбираться в политике Парадайза, почему у королевы на окнах занавески ситцевые, а не шелковые, одергивает он себя. Неважно, вопрос ведь… был задан.

Был задан так давно – «зачем ты здесь?» - когда он ступил на изуродованный берег Парадайза, когда смешался с то ли беженцами, то ли беглецами, то ли кем-то еще – так и спрашивал себя, бесконечно – «зачем я здесь?»

Хистория. «Криста», - вздрагивают губы. Что-то огромное (титан?) будто бы протягивает руку внутрь Райнера, вынимает из него несуществующий ответ. Выворачивает ему хребет – без боли, выгибает к себе, спрашивая – зачем ты здесь?

Хистория. «Я хотел тебя спасти», - кто хотел? Прозванный Солдатом, тот, кто появлялся изредка и незаметно, пока не подменил собой Воина, говорящий с парадийским акцентом, улыбчивый, веселый и ворчливый, очертя голову бросающийся в любые затеи, но не теряющий при том головы. «Он нам как старший брат», - о Райнере Брауне говорили радостно и с гордостью. Он был тем, на кого можно положиться – поддержит, поворчит мимоходом – но необидно, пошутит, подбадривая. С ним – как за Стеной, с ним…

«Почему никто не видел, что это – не я?» - теплый воздух дома Хистории, пахнущий молоком, хлебом, уютом и чистым бельем вдруг застревает в легких. Хистория – Криста – тоже не видела. Но об этом вспоминается только в десятую очередь. Дом – простой, но уютный, пахнущий молоком и хлебом, ребенок…

Малыш на руках Хистории заходится плачем, но она даже не шевельнет рукой, пытаясь его укачать – стоит, неподвижно глядя на незваного гостя, недвижимая, красивая, как статуя. Статуэтка – хрупкая и невысокая, как пять лет назад, но в красоте, как это называют, расцветшей женщины. Или Райнеру это просто кажется из-за увиденного – он не может отвести взгляда от барахтающегося кулька на согнутой, закаменевшей руке Хистории.

- Я… - зачем я здесь?

- Разреши… он так плачет, - сам не ожидая, он протягивает руку к ней, и поражается тому, как Хистория передает, перекладывает в широкую ладонь младенца. Словно батон хлеба – на, держи.

Маленькое красное личико  сморщено, рот с маленьким зубиком-рисинкой раскрыт, кулачки сжаты. Завернутые в пеленки ножки энергично сучат.

- Тш-ш. Ну, тихо, малец, - наверное, от неожиданности, но малыш слегка стихает, с удивлением хлопая большими глазами – голубыми, ресницы длинные, черные, на незнакомца. Наверное, и пахнет от него по-другому, и держит он его иначе, чем мать, да? – это ребёнок Хистории, у неё есть дитя, а значит, она как минимум замужем.

- Ти-хо. Да? Тшш, - Габи, помнится, была неукротимой крикуньей, намучаешься, пока укачаешь. Иногда дядя и тетя оставляли ее у матери Райнера, и он до поздней ночи, сидя за тонкой перегородкой, слушал, как мать пытается успокоить её. У него контрольные, у него учеба, тш-ш, Габи, не мешай Райнеру учиться, - он все слышал, даже закрывая уши ладонями. И, бывало, сидел над уроками, одной рукой держа маленькую кузину на коленках.

- Тихо, тш-ш, - шершавая, грубоватая ладонь поглаживает малыша (это девочка или мальчик? спрашивать неловко) по спинке, большим пальцем – теплый пушистый затылок. Ребенок тянется к его лицу, отдергивает ручку – колючая щетина, холодная после умывания кожа – но смеется.
Хихикает, жмурится, смеется.

- Я… приехал увидеть тебя, Хистория, - он когда-то поставил под угрозу задание – снова, снова почти предал родину, ради того, чтобы доставить ей последнее письмо Имир. Имеет ли он после этого на что-то (на что?) право, горе-почтальон?

Малыш снова трогает его подбородок. Ладошка мягкая, как суфле, – Райнер улыбается ему. Славная кроха, теплый такой.

- Не подумай чего-то. Просто… хотел… увидеть тебя, - улыбка остается на лице, а голос – голос не улыбается.

+4


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » no time to die