Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » i have nothing


i have nothing

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.imgur.com/V43dAqd.jpg
хоронить отца петра приезжает одна, из тепла и солнца перепрыгивает в хмурый кель, на узкие улочки, к запахам ягод, темноты и ладана, приезжает так быстро, как у неё получатся — к бумагам, долгим и монотонным дням, к соболезнованиям от незнакомцев, и способность чувствовать застывает в груди пока она не поднимает глаза на сообщившего ей о смерти папы. голосом, без улыбки и сопереживания, проговорившим в трубку пару усталых фраз, которые она навсегда запомнила — возвращайся, петра. приезжай.
https://i.imgur.com/c0XQsan.jpg


walter jäger & petra escoffier

[nick]petra escoffier[/nick][icon]https://i.imgur.com/YwFOLlq.jpg[/icon][char]петра эскофье[/char]

+11

2

[nick]walter jäger[/nick][char]вальтер йегер[/char][icon]https://i.imgur.com/ksTOCSh.jpg[/icon]

вальтер – заложник своих привычек.
ему не нужен будильник, чтобы просыпаться. даже если всю ночь перед глазами мелькает вихрь из образов, которые он пытается ухватить – не получается; даже если шум дождя и ударяющиеся, как маленькие снаряды, об подоконник капли, не дают провалиться в забытье; даже если он не может сомкнуть глаз, что-то внутри заставляет встать.

тянущее чувство тревоги расцветает с рассветом. деревянные половицы раздражающе скрипят и совсем не удерживают тепло, даже с расставленными обогревателями по всему дому. вальтеру неприятно, но привычно. тяжёлое покрывало падает на кровать, расправляется с геометрической точностью, выучку не забудешь, даже через век.

через шум воды в кране, вальтер слышит лай собак с первого этажа. йегер становится с каждым годом всё более сентиментальным: раньше он предпочитал, чтобы собаки на ночь оставались в уличном вольере. теперь он пускает их в дом и надеется, что утром не придётся ходить по новым осколкам.
зеркало над раковиной запотевает, комнату обволакивает тонкий пар. вальтер смотрит на себя через дымку, так же как смотрит на мир – с трудом узнавая.
у его отражения то же лицо, что он видит несколько десятков лет, те же черты, морщины, пигментные пятна и шрамы. он будто застрял в этом убитом и раздробленном теле, которое залили формалином и не дают сгнить. он не знает, почему это происходит.
от этих мыслей начинается мигрень и в голове будто что-то стучит, пытаясь вырваться наружу, как птенцы изнутри разбивают скорлупу. вальтеру даже страшно, что может вылупиться из него.

трое псов радостно лают, когда вальтер чешет их за ухом и отпускает на улицу. они разбегаются в разные стороны, он думает, что даже в них больше жажды свободы, чем в нём. сложно об этом думать, когда так долго жил по правилам, расписанию, по линейке. он всё ещё не может спокойно смотреть на чуть покосившуюся картину на стене, непараллельно поставленные стулья и развод на светлой скатерти от кофейной чашки.

он ждёт, когда на плите нагреется чайник. можно было давно купить электрический, но в этой глуши часто перебои с электричеством и выбивает пробки, а за столько лет вальтер так и не научился понимать в электрике. оправдание, конечно, выдуманное. с этим старым чайником – привычнее.
вальтер потерял чувство дома ещё после войны. он думал, что долгая жизнь в испании привяжет его к одному месту, но всё не складывалось. возвращение в германию почти его задушило – несколько лет голова болела не переставая. врачи качали головой, говорили, что это не неврология, ничем не можем помочь. предлагали пить аспирин – вальтер глотал его, как полноценный приём пищи.

свист чайника заставляет вздрогнуть от неожиданности. он не замечал за собой реакций на резкие звуки. он не они – не те его друзья, которые писали про кошмары, галлюцинации и вспышки агрессии. сохранность собственной шкуры затмило для него рефлексию о войне. он сам захотел, чтобы его жизнь застыла в моменте.

с чашкой кофе – всё ещё растворимого, потому что за все года научиться делать приличный напиток он так и не смог – в руках, он отодвигает тонкую штору на кухонном окне, чтобы увидеть куда убежали собаки. внимание цепляется за яркую машину, стоящую за деревьями. в их местности немного постоянных жителей, а приезжих совсем не бывает. большая дорога проходила в стороне, съехать с неё случайно – невозможно.

но вальтер вспоминает.
он опять это чувствовал. как холодный ветер обволакивает в объятья. это ощущение, оно преследовало его десятилетиями. скорее – предчувствие, лёгкое покалывание, схожее с онемением. когда мысль крутится в голове, но ты не можешь её поймать и понять, что это.
в тот день, он не мог найти себе места. ходил кругами, хватался за любое дело, но не мог довести до конца. это раздражало. под кожей что-то скреблось, тревога пробегала ознобом по всему телу. вальтер не хотел обращать на это внимание, пытался отогнать от себя наступающее помутнение.
он даже почти справился.
в тот дом его привела хайди – самая старшая из трёх собак. вырвалась с поводка и убежала через перелесок к соседкому дому. вальтер не хотел идти за ней, тревога снова вернулась.
подходя, он знал, что найдёт.

вальтер промаргивается, отгоняя наваждение. люди умирают каждый день – это не новость. да, жаль, но ведь они с герром эскофье не были друзьями. раз в месяц могли обсудить последние новости, перекинуться с дежурными фразами и уточнить расписание автобусов. если бы хайди не сорвалась, он бы не увидел уже остывшее тело без признаков жизни. он бы не вызывал скорую, не звонил его дочери.
он бы снова не прикасался к смерти.

ладони неприятно вспотели от горячей чашки. он ставит её на столик и потирает виски. мигрень снова вернулась. от боли он прикрыл глаза и под веками заморгали кадры. не те привычные воспоминание, похожие на военную хронику, а что-то другое. уцепиться за них никогда не получалось.
«ерунда». – вальтер дёргает головой, отгоняя навалившийся морок. 

он просто пойдёт позовёт собак есть. это просто убитая горем дочь приехала, чтобы заняться бумажной работой по вступлению в наследство. это не его дело.
это не его дело. даже когда он подходит настолько близко, что может разглядеть прибывшую девушку. вальтер прищуривается. опять это покалывание. он всегда думал, что у него хорошая память на лица, но иногда он смотрит на людей, проходит мимо них и чувствует, что-то не так. как тонкая нить оплетает его ноги и не даёт сделать шаг, чтобы уйти.

тело становится тяжёлым. он ловит на себе чужой взгляд издалека – попался. ухмылка рассекает лицо вальтера, придавая ему чуть жутковатый вид.
– фрау эскофье. – глупо делать вид, что его тут нет. – герр йегер. вальтер. это я вам звонил.

это я вам звонил и сообщил, что ваш отец мёртв, как вы себя чувствуете?

вальтер видел много мертвецов. он сам один из них, просто тело почему-то отказывается гнить в земле и всё ещё носит его душу в себе.
от эскофье могло бы пахнуть фруктами, цветами или сладостями – так представляются вальтеру молодые женщины. но он ошибается.
от эскофье веет сырой землёй. он легко узнаёт этот запах, потому что сам всегда его чувствует.

– примите мои соболезнования.
настолько неискренние, что, если бы это был театр, его выгнали со сцены. на секунду перед глазами почернело – снова этот вязкий запах умирания, как в детстве.
вальтер удерживает себя от вопроса: вы что, не вывезли труп?

+9

3

осенью всё умирает, незаметно и медленно, так, чтобы не зацепился глаз — резкая, рублёная картинка, обращающая мир вокруг в безмятежное, серое ничего напугала бы зрителей, — потому природа подстраивается, изменяя пейзаж неспешно, так, чтобы за детали не хватался глаз, она спутывает образы, усиливает ветер и понижает температуру почвы, крадёт хлорофилл у зелёных листьев, оборачивает их в кровь и янтарь. жизнь утекает по капле, выцветает и вываривается, как в овощном супе истончаются овощи, превращаясь в хлипкие влажные шарики, отдавшие уже всё, что могли — вместо ядовитой, наполненной жизнью зелени, на полях созревает виноград, облепиха и шишки хмеля, последние дары перед тем, как придёт зима, слижет все подарки с кустов и ветвей, укроет мертвенной тишиной, смертельной белизной снега, впустит ледяной холод в крохотные деревянные дома.

люди больше не боятся зимы так, как боялись её раньше, когда она забирала надежду на выживание, вдавливала в набитый соломой матрас, под шкуры и шерсть в поисках спасения, провоцировала восстания и разрушала города, снижала экспорт и крала человеческие жизни; мир изменился, наверное зиму переиграли, укрылись от неё под современными системами отопления, у обтянутых нержавеющей сталью печей и батарей, под кондиционерами, наполненными сухим горячим воздухом, под обжигающими струями душа, поверни краник с красным ободком — и защитись, спаси себя от замерзания. смерть — единственное, что ей осталось, зима не разжала объятий, не выпустила руку ближайшей подруги, смерть всегда прогуливалась где-то рядом, в колючей метели или на мягком, тёплом снегу, в котором хочется вздремнуть всего часик, что плохого может произойти, на горных альпинистских возвышенностях, рядом с вмерзающими в сухой лёд людьми, со сжатым в лёгких воздухом, колким, наполненным ледяными кристалликами. смерть гладила зиму по голове, а до неё, в мареве охровой осени, приходила к петре подышать. несколько дней назад зима позвонила, у неё был низкий, мужской голос, у петры по пояснице побежали мурашки — ваш отец умер, фрау сказал незнакомец на том конце и петра посмотрела на мать, стоящую в столовой, возле своих хрустальных бокалов и вязаных кружевных салфеток, планирующую сразу несколько ланчей на следующей неделе. хорошо, что зима и смерть дозвонились не ей.

осеняя германия отличалась от осенней франции всем, петра переступила через рейн — и оказалась в другом измерении, в янтарном, абрикосовом келе, с его небольшими парками и деревянными беседками, людями, кажется помнящими друг друга в лицо, их искренними, улыбчивыми сочувствиями, — петра не знала всех приятелей отца лично, но неизменно кивала, принимая рукопожатия и объятия, молния от её чёрного, траурного наряда заедала на спине, утром петра прищемила палец, пытаясь вытянуть кусочек застрявшей ткани из стального язычка. она должна была что-то чувствовать — боль, скорбь, скрежещущую пустоту, страдающая под немногочисленными посторонними взглядами, — но чувствовала только запах: зимы и смерти, слышала в голове голос, оповещающий о кончине отца, полтора часа простояла под обжигающе-горячим душем — вытравливала из себя привкус, прогоняла из головы слова, которые не прекращали звучать. ваш отец умер, фрау проговаривал он — по звукам, буквам и слогам, — это зима его забрала, подарила смерти, чтобы та никогда её не оставляла, чтобы осень взяла петру за руку и привела сюда, из солнечной, тёплой франции, от гудящих неоновыми огнями витрин — на столетие назад, в мир, где люди ещё страшатся смерти, потому что не справляются с ней так, как им хотелось бы. её отцу было рано умирать, повторяли все, ужасное горе, он мог бы ещё жить и жить — но кто-то (голос на том конце провода) решил иначе. её отец умер — чтобы петра вернулась в зиму и смерть, чтобы вернулась осенью, когда солнце ещё согревает, когда можно сорвать созревшее яблоко и вонзиться в него зубами, у таких яблок остаётся месяц жизни, а потом — чёрные, сморщенные, с ледяной коркой по краю, они уже никому не понадобятся.
как её отец, может как она сама.

когда забирают тело и растекаются люди, петра выходит на крыльцо покурить — под накинутую на плечи шаль, прямо на платье, забирается прохладный ветер, это обнимает зима, она везде остаётся рядом, с того самого момента, как петра пересекает границу. она щёлкает зажигалкой, затягивается, поднимает глаза — чтобы заметить идущего к ней мужчину, — в какой-то лёгкой, тёмной куртке, со странным взглядом; режется о его кривую ухмылку, как и о бутафорную карикатуру сочувствия, делает ближе шаг, выдыхает дым.

— очень приятно, — так же беззастенчиво врёт, улыбаясь краешком губ, — можно просто петра, герр.

зима смотрит на петру из глаз герра йегера — смеющаяся, мёртвая по-настоящему, если его принесут к ней, попросят вскрыть грудную клетку и сделать чучело, внутри петра не найдёт ничего кроме черноты и снега в глубоких, уродливых рытвинах, она тянет носом запах свежей изморози, ледяной, безмятежной свежести, и рядом с ним легче дышится, здесь нет сладковатой гнили, медленно увядающей осенней природы, винограда и яблок, он уже перешагнул за грань, туда, где всё выцвело, умерло и потемнело, сделалось свежим и пустым, почти чистым — исповедавшимся в грехах. петра делает ещё одну затяжку, а потом и другую — рассматривает блестящие светлые глаза, пытается представить, как он нашёл её отца, а потом ухватился за телефонную трубку, прямо в его кабинете. кто привёл его: зима, взявшая за руку, крепко-крепко, чтобы не сбежал — или в их танце ведущим, указывающим зиме дорогу, оказался он сам? почему-то выбрал именно её отца, почему-то проводил зиму до самой двери, до тёплого, ещё не успевшего остыть трупа, безжизненного тела, когда-то державшего петру на руках и улыбавшегося ей лучистыми глазами, с морщинками в уголках.

— вы ведь случайно его нашли? — проговаривает она, стряхивая пепел. — расскажете, как так получилось? можем прогуляться, если вы не заняты.

петра добавляет в лицо обязательной, привычной другим скорби, мутной и болезненно тянущей, как будто она ещё может это исправить — прогнать смерть и вернуть папу обратно, чаще приезжать, отказаться от хаоса в его бумагах и всех нюансах наследования, без составленного завещания, обращения или записки. петра не помнит, что они обсуждали в последний раз, когда отец был жив — удобрения? или дикторов на радиостанции, предрекающих конец света?

— не хочу оставаться одна.

[nick]petra escoffier[/nick][icon]https://i.imgur.com/YwFOLlq.jpg[/icon][char]петра эскофье[/char]

+3

4

[nick]walter jäger[/nick][icon]https://i.imgur.com/ksTOCSh.jpg[/icon][char]вальтер йегер[/char]

жухлые осенние листья превращались в обычную грязь под массивными ботинками вальтера.

ему была приятна кладбищенская прохлада и тишина. на отшибе города, подальше от случайных глаз, раскинулось поле, усеянное каменными плитами – на первый взгляд идентичными, будто кто-то специально рассыпал их в ряд, как семена цветков смерти. большинство деревьев были срублены в угоду пространству и дополнительным местам, поэтому даже в спокойные дни ветер с рейна расходился здесь в полную силу, заставляя пригнуть голову и плотнее закутаться в тонкую куртку – потрёпанную от времени, но привычную, удобную, что никак не выкинешь, постоянно штопаешь. 

странно было бродить тут ранним утром или вечерами, он понимал это, поэтому приходил раз в пару месяцев или когда становилось совсем тяжело. когда от бессонницы глаза щипало, как от попавшего песка; скинуть мигрень с головы не получалось; тело горело, покрывалось испариной – можно было подумать на сезонную простуду, отмахнуться – он делал это несколько десятков лет, не помогало.
надо было начинать делать выводы.
выводы были неутешительные – его притягивала смерть. не болезнь, не умирание, а безвозвратный конечный уход.

ходить среди гранитных памятников, чувствовать гробовую тишину, ощущать тяжесть при каждом вздохе – нервы играли, напрягались, рассудок кричал, что это ненормально. место скорби превратилось в прогулочную площадку, чужое горе – в досуг в плохие дни.

превращать страшное в бытовое – привычка из прошлой жизни. привыкнуть можно ко всему – к несправедливости, жестокости, отчаянию, одиночеству.
постоянство сглаживает углы. вальтер со старанием скульптора создавал себя из, оставленных позади, гранитных плит. камню всё равно, он не переживает, его не волнует изменчивый окружающий мир.
он остаётся неизменен многие года.
вальтер сделал свою посмертную маску и забыл её снять.

смерть уравнивает всех – стариков и детей, богатых и нищих. не имеет значения, что у вас в кармане или за душой – на мягкой внутренней обивке гроба никакие достижения и ценности греть не будут.

у петры в глазах серость угасшей надежды. так смотрят те, кто уже не верит в лучшее, смирившиеся с прозой жизни. можно думать, что ты не успел сказать, сделать, прожить вместе, но вернуть ушедшего уже не хватит никакого времени.
– петра, – он пробует имя на зуб, оно удобно ложится на губы, – стоять будет холодно, пойдёмте правда прогуляемся.

вальтер всегда считал, что время года молодых девушек – это весна. расцветающая, с каждым новым днём, согревающая всё сильнее, дающая силы и жизнь новому, включающая звуки вокруг, будящая мир после зимней спячки. они улыбались, надевали лёгкие платья в цветочек и заламывали ноги на грунтовой дороге в их деревне.
никотиновый дым вокруг петры убивает любые мысли о девочках в платьицах.

он закидывает голову, разворачивается в сторону лесной полосы между его и герра эскофье домами. 
– вашего отца нашла хайди – моя собака. вырвалась и побежала в сторону дома вашего отца, а я за ней. – он пожимает плечами, отмахиваясь от незримых объятий холода смерти. ему бы не вспоминать, но ей важно. – мы не были друзьями. периодически заходили друг к другу. знаете, как два одиноких соседа.

наверное, это ужасно. быть найденным малознакомым человеком и его собакой. не уходить спокойно и безболезненно в тёплом родном доме, в кругу родных, а быть остывшем телом посередине коридора, покрытого тонким слоем пыли, накопившимся за неделю.
вальтер был бы рад умереть так, чтобы тело не нашли. но у судьбы другие планы.

о чём говорят люди, когда рядом с ними пахнет смертью? о скорби, сочувствии, ушедшем времени, потраченном впустую. делятся историями, как они потеряли ещё кого-то – у вальтера за спиной тел на отдельное кладбище, оборачиваться не хочется.
призраки прошлого не уходят, они всегда будут с тобой. стоит на секунду отвлечься и вот лицо напротив уже размывается, меняет, память подменяет реальность воспоминаниями – и перед тобой тот, от кого остались лишь кости в холодной земле.

– если хотите, можем дойти до моего дома. тут совсем близко. с хайди и её сёстрами познакомитесь. вы, наверное, замёрзли?

смерть встречает тебя как старого друга, протягивает руку и не даёт шанса отступить. её прикосновения убаюкивают, призывают отпустить всё бренное и провалиться в вечный сон.
вальтер бы с удовольствием провалился – существование с годами похожими друг на друга порядком утомило. когда ты сам не меняешься, закостеневаешь, становишься памятником себя прежнего, надгробной плитой своих надежд – мир останавливает вместе с тобой, зарастая сизой дымкой.
петра пахнет табаком, серой землёй и чем-то родным – вальтер смотрит чуть дольше приличного, цепляется взглядом за черты лица, думая, что это всё наваждение, усталость и недостаток общения.
вальтер привык быть один, но хотел ли?

+1


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » i have nothing