Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » mercy is such a painful thing to show


mercy is such a painful thing to show

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

all this running around, well it's getting me down

https://i.imgur.com/ml2mqdA.jpg https://i.imgur.com/9OqqVjz.jpg https://i.imgur.com/fjCG6Gp.jpg https://i.imgur.com/8GhuAzA.jpg
eredin & cirilla

в конце концов, говорит кто-то по ночам цири на ухо, не останется ничего кроме уязвимости — она выберется на свободу, проползет по каменной мостовой и улыбнётся в темноте алым неоновым огоньком. страшно, но красиво.
магия в последний раз уползала в пустыне корат, тогда обратно выковырять получилось — сейчас внутри ничего нет (может ты просто не хочешь), по утрам цири собирается на работу, кофе к её пробуждению всё ещё горячий.
иногда эредин кофе не оставляет и она ночует где угодно только чтобы не дома. где угодно только чтобы не.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

2

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Сколько раз они уже ссорились за время пребывания в этом мире? Не пересчитать, даже если задействовать все пальцы на руках и ногах. Цирилла абсолютно невыносима, единственное, что она полезного сделала, так это достала им документы. Даже то, что она нашла себе работу было сомнительным преимуществом, ведь основной заработок приносил Эредин, именно благодаря его работе они смогли позволить нормальные, по меркам этого мира, условия. Из места, где в одной комнате уживаются сразу несколько человек (хостел, кажется, называлось это человеческое изобретение), а кухня и ванная - одни и для всех, они переехали на нормальную квартиру. С кухней, с ванной, с кроватью для этой неугомонной и диваном для Короля Дикой Охоты.

Если задуматься, то это до боли в животе смешно. До чего они докатились из-за поспешности выводов и упрямства Ласточки - уму не постижимо. Королю целого народа приходится спать на диване (чтобы дать агрессивному созданию немного личного пространства) в бетонной коробке, среди множества таких же. Ходить на работу. Смешно, но, сжав зубы, можно и потерпеть, просто принять всю концепцию и работу этого общества и успокоится, что Эредин и сделал, спустя какое-то время. Его стали заботить другие вещи.

Доверия к Цирилле не было от слова совсем. Да и с чего бы? Эредин не был глупым, чтобы думать о том, что как только силы к ней вернутся - она не сбежит. Сбежит так, что опять придётся искать её месяцами, гоняясь, как за неуловим и диким зверьком. Но постоянно следить за ней в нынешней ситуации не представлялось возможным. Нет, конечно, её местоположение он знал всегда, но что это давало? Примерно ничего.

От этих мыслей оставалось только недовольно поморщится и порывисто выдохнуть облачко тепла в пронзительный морозный воздух. Была середина зимы, но Эредину не привыкать к пронзительному холоду, поэтому его лицо, открытое колкому ветру даже не покраснело, оставаясь таким же бледным, как и до этого, правда приобретая какой-то совсем бледный оттенок на фоне всеобщей белизны.

Его рабочий день окончился. У него был плавающий график, разной длительности. Ему даже не приходилось ничего делать на этой работе. Просто быть. Просто врать, что рост и острые уши - результат мутации. Все покупались, что не могло не радовать. Эредин имел определенный успех в сфере своей работы. Да даже на улице его рослая фигура и пустой взгляд полупрозрачных зелёных глаз, иногда превращающихся в настоящую сталь, привлекали внимание. Dh'oine были так падки на что-то красивое.

Эредин поправляет ярко-зелёный шарф и подходит ближе к тому, зачем он, собственно, оказался в торговом центре. У Цири сегодня рабочий день: она вьётся в центре детской толпы, будто это ей привычно и по началу у неё не было проблем с коммуникацией. А дети и вовсе обожали необычную девушку, помогающей им научиться кататься на коньках. Непонятно было, что она наплела работодателям, а потом и посетителям про свой шрам, но взрослые не обращали внимания, а дети и вовсе смотрели, как на героя. В принципе, так оно и было: Бреакк Глас не мог отказать Ласточке в героизме.

Цири совсем не замечала тёмную фигуру, хотя казалось, она должна узнавать и на периферии глаза этот силуэт, ведь столько страданий и боли доставлял его хозяин и даже воспоминания были сладко-горькими. Эредин же следил за ней своими цепкими глазами, сжав челюсти.

У них были странные отношения. Цири бы могла скрыться от него в гуще городской толпы, как только они сюда попали. Но почему-то не сделала этого. Может, ей было так страшно застрять тут без магии и надолго в одиночестве, что компания убийцы и предателя показалась ей соблазнительной. Эредин слабо понимал её мотивацию в этот раз.

Их парочка держалась вместе, на первых порах даже не особенно цепляясь друг к другу. Даже не разговаривая по-большой части. Будто бы резко нечего было сказать. Но, наверное, просто оба не знали, чего ожидать. А сейчас всё вошло в привычное русло, исключая то, что они продолжали держаться вместе. Эредин по понятным причинам: он поймал свою ласточку и теперь надо было только дождаться возможности забрать с собой, оберегая. Но Цири... Что было в её посеребренной голове - не ясно.

Король действовал осторожно. Их ритуалом стало кофе по утрам. Он всегда встаёт рано и уходит, оставляя ей немного спокойствия для утренних сборов. Откуда в нём появилось столько такта к девчонке, что попортила ему столько крови, эльф не знал, однако наладить контакт было разумным шагом. Поэтому он оставлял кружку и лишь иллюзию своего присутствия. Маленький жест заботы, без нарушения личных границ и разговоров о том, кто из них гад. Разве не чудно? Но иногда им приходилось сталкиваться друг с другом.

Сегодня кружки не было. Бреакк Глас ушёл, не позаботившись. Значит, Цири не придёт сегодня ночевать в квартире. Это тоже было каким-то странным, негласным договором, который нервировал эльфа донельзя.

До конца рабочего дня оставалось полчаса. Эредин мирно ждал у бортика. До этого он никогда не встречал её с работы. Это так походило на обычное поведение обычного заботливого dh'oine, что вызывало тошноту. Но Цири придёт сегодня домой. И больше никогда не будет ночевать неизвестно где.

Шаг, два, три - Дикая Охота у самой двери. Походка у Эредина неслышная, лёгкая и пружинящая, поэтому в суматохе народа перед закрытием торгового центра он подбирается совсем неслышно, Цири врезается в него. И куда пропала вся хвалёная сноровка, которой её научили где-то в мире, который отнял у них Старшую Кровь? И из которого брали бы только рабов, но который подарил что-то более ценное. Гораздо более.

От вновь промелькнувшей мысли о том, что Цири и её сила - его, черты заостряются, приобретая вид совсем хищных.

- Zirael, - приветствует её же именем, хотя и приветствием это можно назвать с натяжкой. В голосе отчётливо доносится хрип и скрип стали об сталь, но за счёт тональности это не режет уши. Эредин смотрит безразлично, лишь уголки губ кривятся в недовольстве: уже предвкушает реакцию. - Ты закончила?

+3

3

Каждый раз, когда Цири заходит в торговый центр, она силится вспомнить укрытую льдом реку на Скеллиге — снежное покрывало, сугробы вокруг и вьющуюся серебряную ленту, светлее неба над головой, светлее её рук и волос. Надрезающие эту ленту лезвия коньков, тонкие борозды на льду, почти что светящиеся полосы, детский смех, каштановые кудри Хьялмара (никто не мог догнать её). Тогда голос бабушки с берега, прямо из-за спины, непрошеным гостем забирающийся в это море изморози, был в состоянии заставить Цири вернуться — раскрасневшуюся от нагрузок и удовольствия, умеющую широко улыбаться, кушать праздничные сласти, засыпать под двумя одеялами. Воспоминания прячутся где-то внутри её головы, никогда не выходят по приглашению, иногда появляются сами — выглядывают из-за угла, показывают в неё пальцами и заливаются хохотом. Цири скрипит зубами от злости, вкус горького кофе без сахара стоит у неё под языком — ничего от мороза и сладостей, которые она любила когда-то; в торговом центре пахнет прогорклым маслом, в котором обжаривают ужасно солёную картошку, потом и сахарной ватой. Дети вьются вокруг неё шумными стайками, хватают за руки, от личного пространства остаются воспоминания — Цири шарахается от людей первые две недели, потом заставляет себя привыкать.
Ей удаётся с трудом. Память напоминает решето, порой вместо замёрзшей воды в него что-то протискивается; отголоски погони, картинки из других миров, кардинально отличающиеся друг от друга и абсолютно одинаковые, запах одиночества, застоявшийся и мутный, густой. Цири застревает в нём как в болоте — выплыть не получится, особенно если постоянно пытаешься. Поэтому она замирает, губы ещё виднеются над водной гладью — дыхания хватает ровно на то чтобы выжить.

Здесь люди, старше её на несколько десятков лет, первый раз становятся на коньки и доверчиво заглядывают в глаза, прося помощи. Пятилетки цепляются за колени, ноют если оступаются и размазывают сопли по лицу. Эредин оставляет ей кофе перед уходом, и Цири выпивает его залпом, горячий и совсем несладкий. Места для одиночества не остаётся вынужденно, её выдёргивают из болота, но тина не смывается, путается в волосах, пачкает ладони.
Цири смаргивает её по утрам, растирает по телу в горячем душе вечером, но она всё равно не уходит — в отличие от Геральта и Йен, бабушки, Мистле и Кагыра, остаётся с ней навсегда. Иногда, когда от оставленного кофе тоже пахнет болотом, Цири выливает его в раковину и разбивает очередную чашку. Злость, привычная и понятная, ощущается острее одиночества — в неё Цири охотно ныряет с головой.

я смаковал что лакомство, ведь знал любую кульминацию заранее - разгадывал как квантовый скачок

Присутствие Эредина рядом кажется дурной насмешкой воспеваемого эльфами Предназначения; воздух в одной с ним квартире в лёгкие приходится проталкивать. Цири набирает кислорода в грудь и выдыхает чистую ненависть, алые пятна пляшут перед глазами и временами по тихой заводи одиночества она начинает скучать. Под подушкой Цири держит нож, ещё один постоянно носит в сумке, кармане тёмных джинс, гладит лезвие пальцами перед тем, как заснуть. Эредин просыпается раньше, уходит на работу и Цири вслушивается в ритм чужих шагов из нервной полудрёмы — обещает себе ударить если дверь её спальни откроется, но отключается раньше, чем он выходит в подъезд.

Спустя неделю Цири на пальцах может пересчитать, что раздражает его особенно сильно — громкая музыка по вечерам (с первой же зарплаты она покупает колонку в комнату), слишком мягкая пища, ужин без овощей или фруктов, её присутствие рядом. Разговаривать с Эредином она не умеет — скалится и рычит, отделывается односложными фразами, обещает себе сбежать прямо завтра, но заснувшая магия внутри не отзывается. Сила сворачивается клубком, уходит под болотную воду, просит покоя и восстановления — Цири разводит руками, ничего из этого у неё нет. Она упорно соскальзывает в бесполезные медитации, вспоминает все наставления Йенны, все слова Знающего из Тир на Лиа, и ни в чём не может найти помощи. Магия, кажется, тоже над ней насмехается — даже та, что уже стала знакомой; Цири привыкает, что может сделать шаг в любое из доступных ей пространств, а сейчас вселенная внутри и снаружи уменьшается до размеров этой квартиры, торгового центра неподалёку и рынка со свежими овощами, куда она убегает из дому на выходных.
Порой становится так невыносимо, что Цири не приходит ночевать — слоняется по скверикам и паркам, с удовольствием бьёт морду приставшим местным. Зимний ветер забирается под светлую куртку, выбивает волосы из пучка и улетает в любом направлении — ему доступны абсолютно все, а Цири не может похвастаться тем же.
Если она всё же приходит домой, то засыпает в объятиях злости, уставшая после работы — перед сном напоминает себе вызвать мастера и поставить на дверь замок, следующим утром проглатывает безвкусный кофе и уносится на каток.

притягивало то что боль твоя - волос седых пучок, - страшит, но, кажется, не ранит

Нахуя ты здесь хочет спросить Цири, но молчит, буравит взглядом чужой подбородок и не поднимает глаз. Тошнота подбирается к горлу одновременно со злостью, где-то внутри живота становится мерзко и горячо, словно её выставили на всеобщее обозрение чтобы посмеяться, потыкать пальцами. Девка со шрамом, седая; слова кметов из деревень перемешиваются с другими, и все они одинаковы.
Сейчас на Цири смотрит только Эредин, совсем непохожий на Короля Ольх ни в этом пальто, ни в доспехах, оставшихся где-то в другом месте. На короля был похож степенный и спокойный Ауберон, задумчивый, меланхоличный — Цири невольно отмечает, что Эредин напоминает её саму; колкий, кусачий и очень опасный. Гораздо более опасный, чем она.
Но ничего королевского.

— Ты какого хера тут забыл? — негромко интересуется Цири, повыше поднимая воротник. Понимает, потом, что забыла собрать волосы после того, как переоделась, и заправляет их за уши — нервно. Дыхание изо рта вырывается морозным облачком, ночь почти что сменяет собой вечер (зимой ночь приходит сразу же после обеда). Цири понимает, что хочет спать, есть и убить Эредина — именно в такой очередности.

— Я закончила учить толстозадых идиотов стоять на коньках ровно и теперь иду куда хочу!
Она всё же поднимает взгляд, цепляет зелёный шарф, такую же зелень глаз — в этом освещении они кажутся серыми, но Цири точно помнит, что цвет похож на её собственный. Эредин выглядит незаинтересованным и Цири сжимает руки в кулаки от несправедливости — ей хочется кричать и убивать от одного его облика. Она сдувает с лица прядь волос, и делает в сторону улицы шаг, пытаясь сохранить расстояние.

— И кофе, кстати, у тебя дерьмовый — я просто всё забывала сказать!

Она чувствует себя идиоткой — горечь в горле и жар в животе кивают в согласии.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

4

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Как и ожидалось, Цири взрывается мгновенно и ярко. Но эта вспышка не вызывает никакой реакции, ни единая мышца на лице Эредина не напряглась и даже в голове не пронеслось ни одной раздражённой мысли. Если она пытается его выбесить - надо стараться лучше. Сейчас он только лениво моргает, наблюдая внизу серую макушку. Даже не смотрит в глаза, словно там маленький ребёнок бурчит себе что-то под нос.

Цири не зрелая разумом от слова совсем и, кажется, не хочет вырастать. Ей проще быть инфантильным ребёнком, не контролирующим своё поведение, поддающимся каждому импульсу, что подаёт её разум или окружение. Она гордая, думает, что ни от кого не зависит. Как, наверное, будет неприятно осознать, что на деле каждое сказанное слово, каждое мнение кованным железом выжигается на подкорке и она живёт им. Она как свободный водный поток, который можно направлять, как хочешь - с условием того, что остаёшься на хорошей стороне девчонки.

Поднимает тонкими руками воротник выше. Закрывается, защищается от него, даже не осознавая. Эредин довольно прищуривается, однако, не меняя общего выражения лица. Цири до сих пор продолжает забавлять, будто и не проста, а с подвохом. Она была удивительным существом: на ней всё всегда сходилось клином. Это её бунтарство, упрямый отказ учиться на собственном опыте - всё это заставляло находить юную Цириллу интересной (пока подростковый максимализм в ней не доводил до желания вырезать целые поселения в назидание).

- Ты можешь идти куда угодно, - пожал плечами Бреакк Глас, с удовольствием отмечая, как сжались безобидные кулачки. Она была такой маленькой и похожей на мышонка с этими серыми волосами, что желание прихлопнуть её лапой, пусть и не в прямом смысле, становилось сильнее с каждой секундой, - но я пойду за тобой и позабочусь о том, чтобы не забирать оттуда твой хладный труп.

Эредин ставил ультиматум. Либо они идут в квартиру, расходятся по своим углам и наслаждаются (с натяжкой, учитывая любовь Цири выводить его из себя) одиночеством, либо Цири идёт по своим делам в его обществе. Она не пойдёт: скорее удавит Короля, а потом и себя. Но поступаешь неразумно - жди, что с тобой будут нянчиться. И совсем не так, как это делал драгоценный Знающий, которому она так легко доверилась тогда, посчитав своим защитником.

Эредин смотрит ей прямо в глаза, не отрываясь, когда Цири делает шаг в сторону. Шарканье сапога об асфальт кажется слишком громким в данной ситуации. Зрачки в стальных глазах расширяются от этого движения.

Может, Бреакк Глас и производил в мирной обстановке впечатление чинного спокойствия, хорошенько сдобренного уверенностью - с Цири он был таким ровно до тех пор, пока пташка не упорхнула из его когтей в Тир на Лиа. Тогда в нём заворочался, а потом и проснулся охотник. Эредин не зря был и остаётся командиром Dearg Ruadhri: все знали, что этот эльф, несмотря на холодность, опасен, и точно не своими колкими и точно разящими фразами.

После слов про кофе на лице расплывается эта мертвецкая улыбка, что так не нравилась Цири с самого начала. Она сделала шаг и замерла, а он всё так же стоит неподвижно, наблюдая, обнажая белые зубы.

- Zirael, - он взял за привычку не обращаться к ней никак иначе. Он тоже умел раздражать и бесить сверх того, что уже делает, - если тебе не нравится, то почему ты тогда выпиваешь его каждый день за редким исключением, когда у тебя нет настроения и ты бьёшь чашки? Но, если тебе уж так не нравится, то ты можешь потратиться на кофемашину. Или вставать вместе со мной, - "и терпеть моё присутствие дополнительное время, жутко злясь из-за этого", - пораньше и варить в турке. Правда, для этого нужно определённое умение. Или просто каждое утро пить покупной.

У Цири голые руки, уже покрасневшие от холода, но она их не убирает, всё так же упрямо то сжимая, то разжимая кулаки. Снова забыла перчатки. Становится рассеянной и злой всё больше. Эредин делает всё, чтобы снизить напряжение между ними, потому что скандалы небезопасны: сила может проснуться от грубого тычка и тогда она убежит. А он останется здесь, пока его не найдут. И пока вновь не начнётся охота.

Но сейчас Цирилла полностью в его власти. Она знает, что в прямом столкновении проиграет, а больше мостов в ближайшем окружении не наблюдается. И сила спит внутри, не откликаясь на каждодневный стресс хозяйки. Бреакк Глас берёт на себя бо́льшую часть расходов - именно поэтому она может позволить себе купить колонку, чтобы раздражать громкой музыкой не только самого своего ненавистного врага, но и всех соседей. Она может купить кофеварку, может покупать кофе по утрам и тогда её личные финансы уменьшатся. Но ради принципа Цири может и удавиться, а личная выгода в любом проявлении - пустой звук.

- В любом случае, можешь просто сообщить о том, что решишь, - Эредин задумчиво качает головой, переставая улыбаться. - По поводу кофе. Но твои "прогулки" не обсуждаются. И нет, меня не заботит твоё мнение в этом случае и то, что ты закатишь истерику, как девочка-подросток и попытаешься убить меня, пока я сплю.

Он насмешливо фыркает, наблюдая за тем, как Цири закипает снова. Вспоминается их первая встреча на полях рядом с Тир на Лиа: как она тогда вспыхнула от его слов и впервые показала этот гневный огонь в глазах цвета листвы с жёлтой окантовкой у зрачка. Но было в этом взгляде и много чего другого. Интерес, опасение, пламя на самом дне, показывающее, что она зацепилась за него. Но, кажется, он тогда переоценил её заинтересованность, или просто не довёл до нужной степени.

И вот теперь она нападает на него, он пытается её приструнить и вернуть туда, где ей положено быть: пусть она этого не принимает и не понимает. Невыносимая принципиальность. Невыносимое упрямство. Невыносимые идеализм и максимализм.

Эредин вздыхает и протягивает ей перчатки. Как ребёнку. Абсолютно невыносимому, но требующему заботы о себе.

- Возьми, а то руки обморозишь, - говорит просто и безэмоционально, ожидая того, что она сделает что угодно, но не примет "подачку". Выбросит подальше, оттолкнет руку, развернётся и уйдёт, но, конечно, не примет. Им нужно больше времени. И если уж кому-то надо налаживать контакт, чтобы сгладить болезненное прошлое, то пусть это будет он, как более умудрённый опытом. Тем более, скоро близится время, когда их найдут Красные Всадники.

Лучше, если всё пройдёт безболезненно.

+3

5

Реальность расслаивается, её можно перелистывать как страницы — Цири застывает где-то между ними, буквы вдавливают её в неровную, старую бумагу, не позволяют ни убежать, ни навсегда остаться; она рвётся, скалится и трепыхается, не получая ничего в ответ. Магия не умирает — спит, нуждается в отдыхе, переводит дыхание, что-то внутри разговаривает с Цири измотанным и уставшим голосом, просит остановиться хотя бы ненадолго. Цири злится, скрипит в подушку зубами, рычит, закусывая самый край. В её комнате то холодно, то слишком жарко — она распахивает окна по ночам, щурится в темноту, зябко кутается в какую-то толстовку, вынесенную с распродажи. Иногда ходит бегать в парк, или рассматривать разноцветные специи на рынке — там улыбчивые женщины с мягкими плечами, широкими лбами и скулами смеются, переговариваются друг с другом и тянут к ней тёплые ладони, рекламируя товар. Дышать без привычной магии Цири тяжело, дышать возле Эредина почти невыносимо — в этом мире для людей давно придумали кислородные маски, даже животным, порой, помогают; может ей тоже стоит сбежать в больницу, хотя бы для того чтобы просто подышать.

Разорванная реальность вспорота эльфийским клинком, с губ капает яд, кажется, и застывающая от его слов Цири резко разворачивается спиной, втягивает в грудь воздух. Клокочущий гнев поднимается по пищеводу, застывает в горле — раньше он мог выплеснуться волной силы, что Эредин так отчаянно жаждет, сейчас же ощущается пустой и бесполезной эмоцией, которая всё равно ни к чему не приведёт. Ярость водит Цири за руку и подталкивает в спину, обнимает по ночам и целует в лоб — Цири привыкает бить и бежать, можно даже одновременно. Сейчас, посреди улицы, в незнакомом городе, она чувствует себя загнанной добычей, участь которой предрешена. Озноб забирается под её куртку, ветер треплет пепел волос, небо улыбается — и раскрывает свои ладони, забрасывает редких прохожих снежными хлопьями. В детстве, на островах Скеллиге, Цири смеялась и ловила такие языком.

— Смотри чтобы твой хладный труп не пришлось забирать отсюда местным стражам правопорядка.

Она огрызается, лишь слегка оборачиваясь — следит за стоящим позади Эредином краем глаза, склоняет голову вниз. Он над ней, конечно же, насмехается — но задевает Цири не это; его фальшивые попытки в заботу встают поперёк горла, окончательно перекрывают кислород. Эредин заслоняет собой образы Лео Бонарта и Стефана Скеллена, даже ненавистный лик Вильгефорца подёргивается дымкой и отходит назад, уступая Королю Ольх украденный трон.
Цири слышала, где-то, что ненависть — слишком громкое, значительное чувство; сейчас ей кажется, что только ненависть и проникает в её лёгкие, наполняет клетки воздухом, проталкивает сквозь сердечные клапаны кровь. Она снова отворачивается и смотрит вниз — на грязный асфальт, устланный серым снегом.

burn the truth and tell
another lie through your teeth

Все слова о кофе, перчатках и утренних подъёмах из его уст звучат противоестественно; словно кто-то, грубо вторгнувшийся в её маленькую реальность, решил навсегда остаться там. Что Aen Elle знают о том, почему живые существа вокруг нуждаются друг в друге? Сколько научных трактатов о важности социальных связей читал Эредин, и как мало может рассказать об этом Цири, в какой-то момент отказавшаяся от них?
Вкус кофе, оставляемого им по утрам, она помнит даже сейчас, легко воспроизводит под языком горечь и терпкий осадок на задней части нёба — вот жидкость соскальзывает по горлу вниз и у неё перехватывает дыхание. Кофе ничем не выдаёт того, кем он приготовлен, но Цири заставляет себя помнить — здесь. никому. нельзя. доверять.
Эредину кто-то сказал, что маленькие человеческие Dh'oine падки на проявления внимания; она, наверное, в его глазах выглядит совсем слабой — забитая скотина, лишившаяся своего основного преимущества. Цири разворачивается к Эредину в полной готовности напомнить: он здесь точно такой же пленник, как и она сама.

— Тебе надо — ты и покупай кофеварку. Я больше горячий шоколад люблю! И чтобы сладкий. Ты такой не умеешь всё равно.
Цири складывает руки перед собой и вздёргивает подбородок, сдувает с лица лезущие в глаза пряди — их с Эредином будто бы укрывает пологом тишины, звуки автомобилей и чужих разговоров почти не доносятся издали, не дотягиваются до случайных свидетелей. Кто-то выходит из служебного входа — Цири узнаёт коллегу и приветственно кивает, — провожает взглядом низкую женскую фигуру в ярком малиновом пуховике.
Куда она сейчас? Домой к семье?

— Чтобы убить тебя мне не нужно дожидаться пока ты уснёшь, — усмехается Цири, вспоминая густой и дурманящий запах садов в Тир на Лиа, узкую лодку и клинок в руке. — Мне стоило сделать это ещё тогда. Что ты можешь без своих Красных Всадников, Ястреб? У тебя перебиты крылья без чужой магии. Поэтому ты хочешь присвоить то, что тебе не принадлежит.

Отплати злу бросает она когда-то в лицо Высоготе, и ей кажется, Эредин приходит чтобы вернуть ей все выброшенные на свободу слова. Он приносит их в горсти, усеивает её тело ранами. Злость позволяет Цири не чувствовать боли — до той поры, пока в её комнате не закрывается дверь, и в квартире не становится слишком тихо.

cause i don't hear a word you
say to me you la la lie you la la lie

Стальные глаза Эредина светятся в темноте, зелень радужки расплывается, тёмные зрачки усеяны снегом. Он застывает на его бледной коже, Цири смотрит на это и мёрзнет, волком глядит на протянутые перчатки. Ей не хочется принимать от него ничего, но на другие денег нет — вдруг он выбросит, если она не возьмёт?
Она делает вперёд крохотный шаг, протягивает руку и вырывает перчатки из его ладоней, а после натягивает на пальцы. Тепла не чувствует, только странное ощущение лишнего слоя брони, укрывающей её от чужого взгляда. Цири рассматривает Эредина ещё несколько секунд — выражение лица, шарф, пальто, наверняка более тёплое, чем её лёгкая куртка. Раздражение растекается по телу вместе с крохой тепла, собирается внутри перчаток вместе со снегом. Ей хватает пары секунд чтобы решиться на очередную глупость.

— Ну, раз мне решать, то сообщаю: я иду не домой, а ты можешь следить за мной хоть до утра!

Она разворачивается и устремляется вперёд, лихорадочно перебирая окрестности в памяти. Проносится мимо давно закрывшейся булочной на углу, магазина праздничных игрушек, кондитерской, куда вчера заходила на обед и в итоге ничего не купила — чувствовала себя грязной и глупой на фоне нарядных детей с розовыми эклерами в зубах. Она даже слово такое только вчера узнала — эклер.
Улица заворачивается змеёй, петляет, и Цири следует прямо за ней — проходит под сломанным фонарём, не оборачиваясь, и цепляется пальцами за серую дверь, из-за которой доносится музыка. Она улыбается (музыка звучит громко) и проходит внутрь.
Толпа людей в цветастых одеждах подхватывает её — танцевать Цири не собирается, упрямо пробиваясь к барной стойке. У бармена волосы розовеют на кончиках, он протирает пыльный стакан и таращится на какую-то парочку у края танцпола; Цири становится неуютно, она вздрагивает, опускаясь на свободный стул, и прикрывает веки на пару секунд. В последний раз в подобном заведении она была много лет назад, тогда Крысы кликали это таверной, вплетали в её волосы разноцветные ленточки и называли Фалькой. Сейчас у Цири в волосах нет ничего кроме снега, и имя Фалька абсолютно чужое — она смотрит на перчатки на руках несколько секунд, после чего снимает их и запихивает в карман куртки.

— А можно мне чего-нибудь.. чего-нибудь покрепче, — не находится с конкретным заказом Цири, разглядывая меню. Она расстёгивает молнию на куртке и сбрасывает её с плеч — духота помещения уютно располагается за спиной, у горловины свитера.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

6

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Эредина всегда интересовало: почему многие не видят доброты к себе. Хорошо, даже не доброты, а снисхождения. Цири так уверенно говорит о том, что может его убить, что он ничего не может ей противопоставить. Это заявление колет прямиком в эльфийскую, огромную гордость, заставляя гнев пронестись яркой вспышкой в мозгу, до искр в зелёной радужке.

Эредин мог бы удушить Цири голыми руками, если бы захотел и это было нужно. Он мог бы вместо нормальной квартиры запихнуть Цири в холодный подвал и не выпускать, давая ей есть только воду и хлеб. Он мог бы уже сейчас заняться тем, ради чего, собственно, гоняется за ней: зачатие наследника с драгоценным геном. Насиловать её несколько раз на дню, запихивая в неё таблетки, помогающие забеременеть.

Но нет. Он не пользуется её беспомощностью, не пытается унизить её достоинство и раздавить волю, хотя это и звучит соблазнительно и было бы явно более действенно, чем обращаться с ней... Как там говорят? Ах, да, по-человечески. У Эредина есть всё, чтобы превратить её жизнь в ад. И всё без магии, без других всадников, без нового статуса. Но Цири никогда не думает о том, как мягко с ней обращаются: как с непослушным ребёнком, которому только грозят пальцем, но не порят. Потому она полагает, что может делать то, что захочет, может швыряться любыми словами и не нести никакой ответственности. Эредин не зря тогда, ещё в Тир на Лиа, подумал о том, что распороть кожу непокорной девушки розгами было бы хорошим воспитательным моментом.

- Я многое могу, Zirael. То, что ты не хочешь знать и испытывать, - в итоге лениво отвечает Эредин, хотя в изгибе губ и по обострившемуся скрипу в голосе понятно, что сказанное Цири его вовсе не радует, а подталкивает к ненужной им жестокости. Но вместо действия реального, он прокручивает в голове картинку: крепкая рука на белой шее, кожа, которая стремительно наливается красным под пальцами. Цири пташка отчаянно рвётся, хрипит пищит, в руках когтях, лишающих кислорода, оставляющих синяки шрамы на нежном теле.

Эредин резко выдыхает через нос облако пара, пытаясь успокоиться. Всё внутри ноет, желая действия, а не простого эфемерного видения в воображении. Тело хочет всего и сразу, злость мешается с яростным, больным возбуждением от мыслей о том, что он мог бы, если бы не сдерживался. Что мог бы, если бы не питал хоть немного жалости и уважения к Ласточке. Если бы считал её за обычного человека, очередного раба, просто более дорогого. Драгоценный камень в куче перегноя.

"Я присвою тебя, по-хорошему или по-плохому. Я либо сломаю тебе крылья, уничтожу всех твоих близких и зашвырну в самую паршивую клетку, либо ты научишься понимать, что для тебя делают, и зайдёшь в золотую сама - а я постараюсь быть добр с тобой", - с остервенением думает Бреакк Глас, пока Цири, на радость его демонам, продолжает глупое и опасное шоу.

Бреакк Глас практически не мог терпеть, когда эта девчонка крутилась перед его носом, провоцируя, думая, что он то ли немощный король, то ли мотающий сопли на кулак Знающий, то ли драгоценный (из множества) дружок, который будет терпеть все выходки. Иногда казалось, будто у неё отсутствовали чувство реальности и инстинкт самосохранения.

Единственное, что его останавливает - её робкая, но быстрая ручонка, молниеносно выдернувшая перчатки. Благодаря такому поведению и таким ситуациям Эредин вспоминает, что она всегда была загнанным зверем и совсем не ждёт доброты от окружения. Особенно от тех, кто уничтожил её зону комфорта, от тех, кто практически остановил её побег, от тех, кто говорил ей больше правды, чем остальные. Того, кого она приняла за Короля Ольх и была права. Именно он. Именно он теперь - олицетворение всего самого плохого, учитывая грехи его народа. Поэтому, выбивать из неё спесь и заблуждения нужно в последнюю очередь. Если не останется выбора и она сама выберет такую судьбу.

Эредин расслабляется, вновь погружаясь в спокойствие и снисхождение к столь побитой жизнью пташке. Пусть борется, звонко и злобно чирикает на ястреба, вьётся в воздухе, пытаясь поймать мушек - свою былую жизнь, которая ничего не стоит, людей, которые рано или поздно смирятся с исчезновением Цириллы. Пусть. Пусть разменивается на мелочь, которая всё равно ничего не изменит в предначертанном.

Цири снова раздражается по одной ей понятным причинам и взбрыкивает, своим гордым видом и решительной фразой. Она снова забыла, что Эредин не совсем беспомощен без Карантира под рукой. Крылья у него не подбиты, а сложены без надобности: поэтому ему не составит труда, потеряв из виду свою Ласточку, найти её вновь. Он позволяет ей унестись вперёд, оставаясь на месте мрачной фигурой хищной птицы. А потом медленно и неспешно, плавным шагом пойти за ней, ориентируясь по одному ему известным маячкам.

В клуб он заходит на минут пять позже, и безошибочно определяет её местоположение. Воздух просто удушающий, воняет алкоголем, потными телами и разложением, а со стороны уборных отчётливо тянет самыми разными продуктами жизнедеятельности. Эредин морщится выбору Цири, практически сразу же его начинает отчётливо мутить, от этой тошнотворной духоты под висками разливается тихая, но колкая боль, только укрепляемая громкой музыкой и басами, что сотрясают все внутренности и замирают комом в горле. Когда Охота найдёт своего короля, это место будет сожжено дотла.

Эредин развязывает шарф и снимает пальто на ходу, являя полностью чёрную одежду клубной полутьме, с бегающими по ней разноцветными и белыми кружками. Рубашка застёгнута на все пуговицы, но ради своего же блага приходится открыть шею, ослабить давление на горло. Волосы небрежными прядями ложатся на плечи: отросли. Сложив одежду себе на руку, он подходит к Цири, сидящей за барной стойкой. Пальто отправляется на колени, как раз когда Цири приносят какой-то алкоголь. Не хотелось бы даже выяснять, что это.

- Чего ты пытаешься этим добиться? - задаёт он вопрос вникуда, раздражаясь от мешающей музыки. - Мне действительно интересно, Zirael. Ты же понимаешь, что твои настойчивые взбрыкивания не изменят моих планов. Они ведут к тому, что будет хуже тебе же, а не мне. Так нравится показательно страдать после своих же ошибок?

Отмечает, что надо бы предоставить Цири что-то потеплее. Она так сильно ёжится от душного воздуха, как будто бы за свою короткую пробежку успела околеть.

- И ещё тебе наверняка нравится строить из себя безгрешную и огрызаться на всех остальных - хотя ты ничем не лучше, Ласточка. Ты тоже предательница. Убийца, обманщица. Чем ты лучше меня? Ничем, кроме того, что тебе многое прощено. Частично из-за Силы. Тебе не кажется? - он не даёт Цири продыху и бьёт то туда, то сюда своим спокойным голосом, который всегда так раздражал её. Параллельно утягивает стакан у неё из-под носа. - Пожалуй, затуманенное сознание тебе ни к чему.

Передаёт стакан сидящей рядом женщине с очаровательной и острой улыбкой, буквально на секунду отвернувшись от своей собеседницы, чтобы повернуться вновь.

- Алкоголь не решит твоих проблем, пора просто повзрослеть, Zirael. Для начала, можно начать говорить и не огрызаться.

+3

7

Цветные огни гуляют в клубе по стенам и потолку, забираются к незнакомцам в глазницы, разукрашивают их одежду, расползаются по ней неоновыми пятнами. Ритмичный шум музыки заглушает голоса, душное тепло оседает у Цири в распущенных волосах, и она то и дело заправляет их за уши с непривычки, убирает с лица. Сейчас волосами можно укрыться как пологом — куртку у неё отбирает тепло, перчатки тоже, и в джинсах и свитере Цири ощущает себя голой.
Этот мир совсем не похож на её родной, но люди, кажется Цири, ничем не отличаются, сбиваются в стайки, а некоторые зажимаются в одиночестве в тёмных углах, просят повторить выпивку и прикрывают тяжёлые веки, прячут страхи под густыми ресницами. Время нанизано на браслеты на запястьях у незнакомок, продето сквозь бусины на коротких юбках и небрежно расстёгнутых рубашках, заморожено и брошено кубиками льда в чей-то коктейль; перед приходом Эредина она успевает сделать ровно один глоток.

В горле становится жарко, Цири даже чувствует, что почти согревается — обхватывает руками гранённый стакан и замирает на месте. Эредин приходит к ней без оружия, приносит ворох каких-то слов, и Цири слушает, пробует на вкус каждое. Горечь от алкоголя внутри перемешивается со злостью — её гневу Эредин не даёт отдыха, кормит прямо с рук. Пока Цири противится, злость подставляет ему голову для поцелуев, наслаждается грубыми прикосновениями — забавно, думает Цири, что Эредин роет могилу всем Aen Elle с таким поразительным упорством. Огонь в ней сейчас не пробуждается, но ведь когда-нибудь он точно вернётся — вернётся и вспомнит все слова, произнесённые Королём Ольх.

она говорит жизнь лишь на десять процентов
состоит из святой воды

Губы бармена едва заметно кривятся пока он рассматривает её шрам; Цири, убеждающая себя, что к этому привыкают, переводит взгляд на Эредина, вцепляясь в стакан пальцами. Она коллекционирует их — жалеющие, осуждающие, испуганные и непонимающие, лихорадочные метания зрачков, голоса фальшивые и обеспокоенные, где же ты была, что делала, ну как так, бабе восемнадцать — а уже изуродованная. Цири морщится, злость внутри утешительным жаром пробирается к ней на щёки и в ладонь — ты была плохой девочкой, Zireael, а остальным шрамы не грозят, если они будут хорошими, разумеется.
Тело Цири — узор из шрамов и неправильных воспоминаний, расчерченная дорога подальше от предназначенного, сеть грубых рубцов, алых и светлых полос, чем-то напоминающих сказочных монстров. Она предпочитает не смотреть на себя в зеркало даже перед походом в душ, быстро проходить мимо, вглядываться только по утрам, умываясь — когда остальное уже спрятано под одеждой. Линии у наспех сделанной татуировки размазываются по краям, и порой Цири подумывает совсем свести её к чёртовой матери. Если ей снятся глаза Мистле, то они всегда осуждающие — не спасла, не помогла, всем кругом принесла беды.
Иногда Цири думает, что сблизиться с Эредином, переступив через ненависть — отличная идея; скорее всего, он сдохнет как только окажется близко в достаточной степени.

— А меня так ебут твои планы, — выдыхает Цири, — особенно та их часть, где я — бесправная пленница, а ты захватываешь другие миры с помощью присвоенных сил.

Злость копошится у неё в животе, ощущения похожи сразу на сотню мелких жуков — они переползают с места на место, перебирают короткими лапками. Цири вздрагивает и отшатывается когда он забирает её стакан; хочет ударить, но удерживает руку, цепляясь за лакированную стойку пальцами.

— Не делай вид, что ты что-то знаешь обо мне! — сбивается в злой шёпот она, царапая поверхность бара. — Я не нуждаюсь ни в чьём прощении потому что делала только то, что должна была сделать, чтобы выжить.
Слова вырываются из Цири единым потоком — ей кажется странным говорить с кем-то о собственном прошлом, но остановиться не получается.
— Я не убивала королей, не предавала свой народ, не загоняла в ловушки детей и никого не удерживала силой! Не истребляла другие расы, не захватывала рабов. В моих планах нет ритуальных изнасилований и ограничения чужих свобод!
В планах нет вообще ни черта, на самом деле. Путь Цири давно превращается в бесконечный побег — она знает, от кого бежит, но не понимает, где следует останавливаться.

Голос дрожит, становится много громче шёпота — музыка заботливо перекрывает его, а бармен устремляет всё внимание на улыбчивую женщину с её стаканом в руках.

— Повторите мне, пожалуйста, — угрюмо бросает она, возвращая Эредину взгляд. — Ещё раз отберёшь у меня выпивку — и я разобью стул о твою голову. И мне насрать на последствия, которые ты сейчас примешься описывать.

и на девяносто
из смертей твоих близких

Злость и алкоголь укутывают Цири теплом; она делает второй за вечер глоток и морщится, ненависть на привкус тоже отдаёт виски — чернослив, карамель, кофе. Блядский аромат кофе она улавливает даже тут, ей кажется, что Эредин бросает в пустоту острые камушки — те долетают до Цири, рикошетом забираются ей под кожу, раскрываются там алыми соцветиями. У неё внутри пахнет одиночеством, горем, страхом, и всё кругом красное — сидящих на цепи чудовищ дёргает за уши Эредин, пытается спровоцировать и прикормить пока Цири сопротивляется. У темноты его лицо, его зелёные глаза, темнота приходит за ней посреди ночи, вдавливает в кровать, рвёт цепи и запускает руки внутрь, нащупывает там кошмары. Прикасается к ним бледными губами, и Цири просыпается в слезах — злых и горячих. Ненависть и желание пузырятся внутри, идут носом и горлом, иногда Цири долго и мучительно рвёт — она гонит кошмары прочь, хочет чтобы они ушли, но темнота всегда возвращается.

— Ты — моя проблема, — произносит Цири, не решаясь сделать ещё один глоток — опьянеть в его присутствии боится. — Хочешь её решить? Спрыгни с крыши! Скажем Всадникам по прибытию, что ты преисполнился совести, не смог жить с бременем ужасных грехов и принял самое логичное решение. Или давай я просто перережу тебе горло!
В конце Цири почти рычит — вздрагивает и бьёт ладонью по барной стойке, буквы под языком тоже делаются алыми.
— Говорить? Ну мы говорим, смотри — я что-то не припомню, как просила тебя учить меня жизни!

Она подавляет ещё одно стремление убежать прочь, отворачивается, втягивает в лёгкие воздух, считает до десяти и только тогда выдыхает.

Магия не откликается, и Цири прогоняет злость, ищет спокойствия, — но с каждым разом ей всё больше кажется, что она проваливается в пустоту. Пальцы скользят по гладкому чёрному камню, зацепиться не за что — лица мёртвой бабушки, Мистле и Кайлея, ушедшего Геральта и отвернувшейся Йен над ней потешаются пока темнота заливисто смеётся, сверкает двумя изумрудами и тянет к Цири пальцы. На одну крохотную секунду ей внезапно хочется расплакаться, но она закусывает губу и вцепляется ногтями в ладонь чтобы вернуться в реальность.
Единственное, что есть у неё в этой реальности — Эредин.

Эредин, стакан с виски и смена на катке по нечётным числам.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

8

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Цветные точки пляшут по окружению, выхватывая то блестящий рядок стаканов, то розовые концы волос у бармена, то хищный профиль Эредина, что делается ещё острее из-за глубоких чёрных теней. Когда кружки света добираются до Цири, они выхватывают болезненно блестящие глаза и шрам, обрамляющий одну половину лица, словно ласковая рука.

Концы пальцев легко, наливаясь теплом и навязчивым покалыванием, поглаживают складку на штанине, пока глаза впиваются в неровность, в эту изрезанную борозду на молодом лице. У эльфа тоже есть шрам, он сам запретил его залечить без следа, хотя мог бы и дальше оставаться идеальным, ведь медицина Ольх позволяет убирать любые изъяны, если вовремя прибегнуть к помощи. Шрам на бедре, куда Ласточка ловко ткнула, заставив окончательно потерять равновесие на той чёртовой лодке. Он хорошо отрезвлял и напоминал, что не стоит недооценивать свою пташку, если обстоятельства ей благоприятствуют.

От его рук у Цири не осталось шрамов, видимых глазу, а вот на душе их слишком много: даже учитывая то, каким кратковременным было их общение. Но в итоге вина за всё, что только можно представить, легла на его плечи, потому что Цири надо было найти козла отпущения.
Но правда в том, что Ауберон сам виновен в своей смерти. Не рассчитал дозу в этот раз, а организм был слишком слаб. Именно поэтому, когда Цири сказала, что Король мёртв - Эредин удивился. И потом ему же пришлось расследовать это дело, чтобы снять с беглянки вину за это. И с любого, кто мог бы быть причастен - нечего проливать эльфийскую кровь зазря. Это и стало решающим фактором для того, чтобы именно его сделали правителем Ольх. Да, он использовал ситуацию себе во благо, но важно было то, что он мог дать народу то, что ему нужно.

- А меня так должно... Как ты выразилась?.. ебать твоё мнение, учитывая, что ты всего лишь инструмент, - елейно говорит эльф, морщась от ругательства. - Однако, почему-то я пытаюсь хотя бы сгладить ситуацию для всех нас, ведь исчезнуть из твоей жизни я не могу и ты сама это прекрасно знаешь. И даже если умру я - придёт следующий. Пока ты будешь бежать, ничего не закончится.

Так и было. Эта сила нужна им не только ради получения благ, к которым они давно привыкли и считают за должное, но и ради простого выживания. Белый Хлад никогда не дремлет, захватывая один мир за другим, а Ольх, которые и так немногочисленны, хотят выжить. Как и все остальные.

- Откуда ты знаешь, что я сделал или не сделал, - кривится от старых-новых обвинений, - если ты даже не потрудилась узнать, прежде чем сбежать? И лучше скажи: люди, к которым ты себя так рьяно причисляешь, отвергая свою суть, никого не порабощали? Никого не истребляли? Тебе напомнить историю Aen Seidhe?

Эредин презрительно хмыкнул. Все такие безгрешные, когда нужно. Все делают всё только ради выживания и праведные, словно древние старцы. Лицемерие, людское лицемерие страшнее всяческого эльфийского замалчивания. Эредин хотя бы не отрицает того, что он сам или его народ сделал. А были ли все так виновны в убойном списке Цириллы? Навряд ли.

На фразу про ритуальное изнасилование он смолчал. Вместо слов, он сел на самый край стула, поближе к Цири, нависая над ней, как ястреб над добычей. Даже сидя он был значительно выше, поэтому пришлось склониться к её уху, чтобы тихо прошептать-процедить-прорычать слова в кожу, пахнущую усталостью, отчаяньем, раздражением и горьким ароматом трав, который к концу дня практически выветрился:

- Надо было тогда взять тебя прямо в той беседке, чтобы даже не пыталась говорить о насилии сейчас, - Эредин всегда любил острые ароматы, которые ощущаются, будто колкая изморозь вокруг его фигуры. Сейчас этот холод мешался с перепуганным и измученным, тёплым ароматом трав, перебивая его, удушая ростки горьковатой полыни и полевых цветов. - Я не хочу тебя насиловать, но если тебе нравится быть жертвой - прошу.

Эльф отклонился, поднял голову, разрушая ледяной кокон вокруг них, давая душному, тошнотворному духу клуба вновь разделить их. Цири он приятнее гораздо больше, чем назойливый ночной кошмар, который всё никак не хочет отпустить из пелены сна. Хотя она сама превращает то, что могло бы быть не таким уж и ужасным, в кошмар.

- Давай обговорим одну вещь раз и навсегда. Мне плевать, что ты думаешь обо мне, но никогда не смей меня обвинять. Я гоняюсь за тобой не из-за своей прихоти, - в игру вошла полуправда, - а из-за того, что тебе не повезло иметь ген, который необходим не только мне, но всем Aen Elle. Поэтому я не предавал народ, и поэтому я не остановлюсь, не спрыгну с крыши, не перережу вены, не оставлю тебя в покое. Потому что доставить тебя обратно в Тир на Лиа, чтобы ты исполнила Предназначение - мой долг. Но это слово тебе незнакомо.

Эредин глядел злобно, мерцая глазами из полутьмы, пока круги света то и дело вылавливали из него горящую зелёную радужку. Голова была поднята высоко и царственно, на лице отражалось такое презрение, что можно и за секунду почувствовать себя ничтожеством. Бреакк Гласу надоело это шоу, он устал.

- Ауберон переусердствовал с очередной вариацией наркотика и умер от передозировки, я его не травил, чтобы ты там не думала. Он был моим Королём, именно из-за уважения к нему, именно из-за того, что был ему предан, я не трогал тебя. Именно поэтому я просил дать ему это чёртово средство, чтобы ты поскорее понесла и родила ребёнка. И ты, после этого, могла убежать без преследования, если бы захотела. Почему мне надо это всё тебе объяснять, Цири?

Её человеческое имя он выплюнул, как ядовитая змея - яд. Оно всё было пропитано им.

- Если ты сама не понимаешь, то я буду учить тебя жизни столько, сколько посчитаю нужным, буду взнуздывать, словно строптивую лошадь, пока ты сама не начнёшь осознавать устройство мира и суть вещей. И не смей спрашивать, зачем я это делаю, - Эредин закончил свою речь, поджав тонкие губы. - Я надеюсь, что мы поняли друг друга. А теперь ты можешь дальше пить.

Король отвернулся от Цири, уставившись на стройные ряды бутылок в баре. Текила, виски, ликёр... Чего тут только не было, но не разноцветные бутылки занимали голову эльфа.

"Вроде бы должна уже повзрослеть, но всё равно ведёт себя словно ребёнок. И даже не понимает, что бежать ей незачем и некуда. Родной мир отторгает её, не принимает, делает больно и травит, словно заразу, пытается препарировать. Те немногие, что пытаются защитить - ничто против мира, который стремится уничтожить то, чего не понимает и страшится. Ласточка никогда не сможет свободно летать и резвиться с людьми. Она действительно драгоценность в куче перегноя из человечества. Они не заслужили.

Заслужил ли народ Ольх? Не знаю, но я о ней позабочусь лучше, чем кто-то ещё где-либо ещё".

Вновь басы из колонок дрожали где-то в груди, раскачивая судорожно бьющееся сердце на волнах музыки. Люди резвились как могли: напивались, кто-то точно был под воздействием веществ, целая группа резвилась на танцполе, то ли действительно пытаясь забыться в танце, то ли чтобы привлечь к себе другого для скрашивания грядущей ночи. Бреакк Гласу всё это претило. Он был бы рад оказаться в своём мире, пусть и заработанном чужим страданием, - но не таким ужасно грязным и животным.

- Итак, ты собиралась за этот вечер разбить мне об голову стул, как минимум если я заберу у тебя алкоголь, - Эредин кладёт большую, но остающуюся изящной, ладонь на столешницу совсем рядом с рукой Цири. Вновь приподнимает руку, практически кладя ладонь на ладонь. - Но сначала, всё-таки, стоило проверить, прикручены ли они - до того, как что-то обещать.

Эредин кладёт свою руку на руку Цири и обхватывает стакан. После таких разговоров с длительным раздражением и злобой возникало желание поиграть. Возможно, что с физическим ущербом.

+3

9

Слова Эредина — колкие, острые, — забираются к Цири под одежду; вот одно, вот второе, надрезают кожу со знакомыми ухмылками, остаются внутри, вымазываясь в крови. Она чувствует, как пульс учащается, как страх липкими пальцами ощупывает позвоночник, склоняется к уху поближе, и Цири замирает, не прикрывая глаз.
Вокруг нет людей, лица бармена и девушки справа стираются ластиком, мир укрывается белоснежной пеленой; Цири поднимает голову вверх и разглядывает мотивирующие надписи за широкой спиной отсутствующего человека, делает вид, что не замечает страха, слушает произносимое. Внутри так пусто без магии — словно украли всё, с чем ты родилась, и ничего взамен не оставили; в Цири не достаёт пазлов, картинка не сходится и потому рассыпается по краям, надрывает свои же контуры.
Ей, почему-то, делается больно — так ранит чужое пренебрежение, когда устаёшь себе врать, так у неё вязло в горле когда Эмгыр обхватывал руками и прижимал к себе, пытаясь утешить, а после — изнасиловать. Слово насилие звучит как насмешка, как привычная парадигма действа — декорации меняются, и даже актёры приходят новые, но все они повторяют одни и те же слова. Ключевые фразы записаны на вспомогательных листиках — ген, должна, Старшая Кровь, Предназначение; некоторым подсказывает дублёр, но Эредин справляется сам, акт отыгран прекрасно.
Волосы закрывают её лицо, но Цири не убирает их; голос звучит глухо.

— О, да неужто ты правда думаешь, что за такое благодарят? — Цири не удерживает смешок и всё же снова разворачивается к Эредину; всем корпусом, сжимая пальцами дурацкий стакан. — Ты сглаживаешь ситуацию потому что тоже здесь застрял, потому что опасаешься, что я сбегу, не проникнувшись к тебе хорошим отношением! А бегать, как ты сам отметил, мы можем очень долго. И в процессе я могу умереть. Случайно попасть в засаду, и никому не передать этот идиотский ген, который вы же когда-то и просрали.
Цири делает ещё один небольшой глоток — жидкость горчит и она морщится, перебрасывает волосы за спину.
— Не думай, что инструмент поверит, будто ты хочешь как лучше. Не для меня. Для тебя — возможно. И для этого лучше ты будешь врать, скрипеть зубами и терпеть человеческую девчонку; правда, не слишком долго — пока не воспроизведётся достойное эльфское наследие.

Цири отворачивается когда перехватывает подбирающийся к горлу спазм; гнев перемешивается с непониманием так тесно, что у неё больше не получается их разграничить. Злость подталкивает в спину, гонит подступающие слёзы, и Цири ей благодарна — не хватало ещё пред светлым ястребиным ликом сопли на кулак наматывать.

— Как же мастерски ты обращаешься со словами, Эредин, — произносит она, усмехаясь, — ведь я, очевидно, лично истребляла Aen Siedhe? Или мне нести крест за весь род человеческий? Ты сравниваешь деяния моей расы с тем, что творил сам — сколько крови единорогов на твоих руках? Не на руках других Aen Elle. Сколько рабов ты сам приволок в Тир на Лиа? Долго ли будешь раздумывать прежде чем отдать меня в обещанную когда-то Знающим лабораторию?

Цири закусывает губу и затыкается, когда чувствует, что голос начинает дрожать; Эредин укутывает её в боль и усталость попеременно, фигуры людей всё ещё не проступают вокруг, оставаясь неявными тенями, мутными пятнами. Всё, что видит Цири — это его лицо, и свои сжимающие чёртов стакан пальцы.

                               использовать самые неработающие системы, в угоду
— Я буду говорить о чём мне вздумается!

Голос Эредина делается мягким и тихим, как бесшумная звериная поступь — вот-вот прилетит удар в спину если расслабишься. Его слова пробуждают ворох неясных воспоминаний, и он сам склоняется к ней вслед за страхом — с ним вместе приходит упоительный запах цветов, крови, картинка узорной резьбы по краям беседки, мягкие подушки и солнце, игриво скрывающееся за седым облаком. Всего два года прошло, а Цири кажется, что это словно бы кадр из другой жизни — она тогда волновалась, у неё пересыхало в горле, и некому было верить (сейчас тоже нет). Музыка разливалась по напоенным жизнью окрестностям, и Цири бросало в жар — а сейчас укутывает холодом, даже свитер не помогает. Белый Хлад тянет к ней свои руки, смотрит через ядовитую зелень зрачков Короля Ольх.

— Не смей говорить мне о долге. То, что ваша раса считает себя властителями этого гена, не обращает его в мой долг, — Цири сжимает кулаки и поворачивается к нему только когда Эредин отстраняется.

Слова единорогов вертятся у неё в голове (беги, не доверяй) и Цири думает, что все, в сущности, действительно твердят ей одно и то же. Её магия была необходима Ложе, Эмгыру, Вильгефорцу — список можно продолжать бесконечно. После смерти одного, кто-то ещё делает в колонну шаг, и цепь обязательно замыкается. Если единственная судьба, уготованная ей — выбрать пленителя лично, то лучше всю жизнь провести в бегах.

— Нет, не поняли, — зло выплёвывает Цири, снова вздрагивая. — Если ты хоть раз попробуешь поднять на меня руку, то пожалеешь, что родился на свет!
Уродливое лицо Лео Бонарта проступает в памяти и застывает перед глазами, Цири заново видит узор из ссадин и синяков на измученном теле, чувствует в горле животный страх, раскусывает его чтобы высвободить ненависть.
Страх и злость, понимает она, здорово утомляют.
— Будешь усмирять своих эльфов и взнуздывать кобыл.

Слова про Ауберона долетают до неё слишком поздно, натыкаются на стену и Цири не успевает перехватить их; ну конечно, ну разумеется, он ни в чём не виноват. Преданный король, великий предводитель своего народа. Эредин легко искажает правду, ему отлично удаётся подмена понятий — любопытно только, размышляет Цири, для себя тоже или исключительно для неё?

                               поддержания себя в живом рассудке.
В тишине время делается мягким, как кисель, и таким же студёным — болтается где-то на фоне, проливается в опустевший стакан, заглядывает в глаза безмолвно доливающего ей виски бармена. Цири буравит лакированную стойку взглядом, шевелит озябшими плечами и старается не смотреть в сторону. Музыка глухим и тяжёлым набатом стучит в ушах, отдельные звуки почти неразличимы — только странный и очень громкий гул; примерно с тем же ритмом её сердце начинает биться о рёбра когда Эредин вновь раскрывает рот.

У него тёплые руки замечает Цири; во всяком случае, точно теплее её собственных.

— Я откручу если понадобится, — невпопад мямлит она, застывая.

Ощущать чужое прикосновение странно, и Цири теряется — дети, которых она учит кататься на коньках, легко и просто обнимают друг друга смешными короткими руками, хватают за волосы и пальцы родителей, облизывают яркие леденцы. Всё в этом мире у людей получается легче — подруги целуют щёки при встрече, пары не стесняются проявлять чувства на публике; всё интимное внезапно оказывается на поверхности — и Цири приучает себя не шарахаться хотя бы от случайных касаний. Смерть — единственная, кто трогает её постоянно, маячит где-то за левым плечом, отвергая всё, что не способно помочь убежать.
Прикосновение Эредина намеренно и сознательно — Цири морщится, не зная, как реагировать; тепло кажется ей приятным, по руке вверх уползают мурашки. Ладонь вздрагивает, на несколько секунд раньше чем ей вторит всё остальное тело — и Цири думает, что это почти предательство, глупое и бессмысленное. Зверьков в лесу загоняют в капканы, над добычей смеются, с ней играют, а потом подают к столу.

— Думаешь, я сразу сделаюсь покорной если погладить? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Гордость тебе позволяет?

Горечи в один момент делается больше чем злости, может быть злость отпускает погулять Эредин — выталкивает из тела прочь одним намеренным прикосновением. Цири кажется сама себе нелепой и уставшей, несобранной, разучившейся нормально дышать.

— Мы не в беседке, кстати.

Шутка срывается с её губ и улетает на танцпол, к расслабленным парочкам, прячется вместе с яркой таблеткой под языком у круглолицей незнакомки.

— Ты, если бы был на моём месте, если бы от тебя требовали вернуть чужой долг, остановился бы, Ястреб? — спрашивает она, заранее зная ответ. — Ты был сдался в плен? Позволил обращаться с тобой как им захочется?

Цири ловит ещё один взгляд бармена — и встряхивает волосами так, чтобы они закрыли шрам.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

10

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Эредин ни на секунду не удивляется тому, что Цири половину слов пропустила мимо ушей, а половину истолковала по-своему. Она всегда всё делает так, как сама считает нужным, без оглядки на других, без разглядывания полутонов серого, среди чёрного и белого в жизни. Можно назвать это идеализмом и независимостью, а можно и глупостью: но Эредин лишь качает головой на свои раздумья. Сейчас они слишком на разных сторонах, чтобы друг друга слышать, особенно учитывая то, что говорит только один из них. Будет правильнее оставить этот разговор.

Ладонь у Цири до сих пор холодная, когда у него же тёплые руки. Она вся замирает, вытягивается натянутой струной от касания, мямлит себе под нос, что открутит. Картинка того, как Ласточка будет с отвёрткой откручивать барный стул, вызывает тихий смех; Эредин пару секунд беззвучно вздрагивает, а потом окончательно поворачивается к Цири лицом и зелёные глаза уже не такие пронзительно-ядовитые, с более мягким выражением в побледневшей радужке.

Ладонь чувствует дрожь чужой, не препятствует возможному бегству, но в итоге всё остаётся как было. Одним пальцем Эредин тихо отодвигает стакан по искорябанной столешнице, вновь полностью погружается в касание кожи к коже, которое не прерывается.

- Нет, - коротко отвечает он на вопросы Цири, склоняя голову набок, словно огромная птица, заинтересовано что-то разглядывающая. - Тебя невозможно приручить, если ты сама этого не позволишь. Ты не бываешь покорной, Zirael, что бы с тобой не делали. Твоя сила воли - это то, что я уважаю, пусть это же и доставляет мне проблем.

Эредин прикрывает глаза, прокрадывается пальцами под лёгкую ладонь, сжимает её не сильно, практически незаметно. Пусть греется, пока гордость позволяет Ласточке подобное. Пока можно осторожно разворошить мягкие перья, гладя их переливчатое множество, согревая маленькую птичку в руках. Птичку, которой надо постоянно быть в движении, чтобы жить. Постоянно бежать, бежать, бежать... Даже если это выбивает её из сил, даже если бежать больше некуда. Потому что дороже всего - свобода, ветер в лицо. Постоянный путь, никакой статичности.

Эредин понимал: они с Цири были слишком похожи. Оба колючие, непокорные, постоянно куда-то стремящиеся, и всё равно в достаточной степени разные чтобы ужиться спокойно. Она, много раз удерживаемая в клетке, много раз оказывающаяся с подбитыми крыльями, слишком любит свободу и возможность жить без оглядки. Бреакк Глас не мог позволить себе того же, но вполне мог позволить повесить на себя вину за украденную жизнь, потому что так было нужно. Так было нужно поступить. Пусть это время от времени и претило: Цири действительно не виновата в том, что оказалась избранной. Ей просто очень "повезло".

- Да, к сожалению. Тогда всё было гораздо проще, - отвечает слишком серьёзно, будто не понял. - Ведь тогда мы гонялись друг за другом только в шутку.

Он помнил эти гонки, честно проиграл заезд маленькой и резвой Ласточке и её лошади - Кэльпи, чёрной и норовистой, как смоль, кобыле. Это адское создание полностью соответствовало своему имени и своей хозяйке, именно из-за неё родились те самые фразы, что Эредин до сих пор припоминает, а Цири огрызается ими в ответ.

- Ты же знаешь, что я не могу ответить тебе. Что бы я не сказал - всё будет в твоих глазах ложью или попыткой на тебя повлиять, - Эредин качает головой, а потом медленно переводит взгляд на бармена, который тут же находит себе занятие получше, чем нервировать Цири пристальным взглядом и ретируется в иной конец бара к остальным клиентам, которым внимание явно нужно больше, чем напряжённой парочке на другом конце. Это и правда не было его делом, и взгляд Эредина в достаточной степени красноречив. - Здесь нет правильного или неправильного выбора. Он просто есть - и есть последствия от него. Ты должна понять, что для тебя является меньшим злом. Но, учитывая, что ты ничего не знаешь о последствиях от других вариантов - ты выбираешь знакомое и простое. И самое тяжёлое.

Да, бесконечное бегство без возможности остановиться, без возможности где-то осесть, найти своё место и прервать одиночество считалось тяжёлым. Хотя, может это Эредин привык к тому, что у него есть дом. И целый народ, от него зависящий. А у Цири вся жизнь - побег. Может ей и не тяжело, не трудно. Может, ей никто и не нужен. А может наоборот, но страх потерять близких сильнее, поэтому проще даже не начинать привязываться?

- Я не знаю, что бы я сделал, окажись на твоём месте. Но поступать бездумно не стал бы.

Цири вновь и вновь смотрит на окружение волком, закрываясь пеленой серебряных волос. Прячет свой шрам, на который все любят пялиться. Но Эредин не придаёт ему особенного значения: он просто есть. Черты у Цири, в каком-то смысле, почти эльфийские, но более плавные и не такие острые, не столь агрессивно правильные. Только глаза - нетипично большие, ярко-зелёные, и отражалось в них абсолютно всё. Ласточка не умела хранить секреты и лукавить: всё было так явно на дне зрачков.

Эредин берёт стакан другой рукой, всё ещё продолжая скептически смотреть на алкоголь. В тусклом свете бара даже цвет было трудно различить.

Горький, с едва заметным оттенком сладости в конце, который хоть как-то скрашивает первосекундный ужас.

- Нет, я всё же не понимаю, почему ты это пьёшь, - Эредин ставит стакан обратно, не препятствуя бармену вновь его наполнить и тут же отойти. - Ты всё ещё собираешься разбить об меня стул или у тебя появились более интересные затеи на вечер? Или может вопросы, на которые я смогу дать прямой ответ?

+3

11

i’ve calculated the distance
from my steady hand to your heart

Усталость до Цири всегда добирается неожиданно, обычно она приходит вместе с теплом, или с горячей пищей, ещё, порой, с возможностью на мгновение остановиться и выдохнуть, рухнув на твёрдый топчан — у усталости руки длинные, горячие, и когда она дотягивается, сопротивляться почти невыносимо. В этом мире, под сенью тёплых и твёрдых стен, с ворохом нескольких одеял, возможностью раз в неделю стирать постельное бельё, а чашку от кофе сразу же мыть под прохладной и чистой водой, усталость становится постоянной гостьей; проскальзывает следом за ненавистью и злобой, ступни босые, попадают точно след в след — чтобы не спугнуть прежде времени.
Эредин по квартире ходит вместе с её эмоциями, с ними ест, спит и живёт — даже если не знает об этом; но Цири кажется, почему-то, что он прекрасно осведомлён. Иногда, когда воздух в груди заканчивается, и всю ярость Цири выплёвывает, просыпает в гостиной на паркет, за руку Эредина берёт именно её усталость — мягко сжимает тонкие эльфские пальцы, разглядывает зелень в зрачках, гладит по волосам. Сейчас, наверное, в бар снова приходит она — добирается сквозь снегопад, расправляет длинные космы, капли оказываются у Цири на коже; усталость обнимает Эредина со спины и его рукой прикасается к ней, его ладонь обхватывает её собственную — осторожно сжимает, опасаясь реакции.
Цири ищет её в себе — реакцию, — ворошит руками спутанную вязь мыслей, заглядывает в каждый угол, разбрасывает по сторонам пыльную боль, привычную злость, но они смеются над ней и прячутся глубже, ускользая, уступая усталости место. От алкоголя в Цири остаётся только приятное, ноющее тепло — похоже на шерстяной плед на её кровати, на прикосновение Эредина, на истому после долгого сна, приходящую вместе с пониманием, что утром тебе никуда не нужно.

— Ты постоянно говоришь так, словно знаешь меня, — ворчит Цири.
Похвала ей приятна — Ястреб стелет сладко; там, где не помогает кнут, под язык Цири опускают пряник, и она послушно кусает, ворошит и пробует непривычную мягкость. Гордость, убаюканная, засыпает, злость не видит угрозы, усталость улыбается — и Цири морщится, потому что ни на мгновение ему не доверяет.
Она удерживает порыв убежать — ноги ватные, горловина свитера царапается, Цири переводит дыхание и несколько раз моргает. Бармен отходит, а Эредин остаётся рядом — волосы всё ещё укрывают шрам, на который все реагируют одинаково. Отвращение Цири впервые пробует на вкус когда разглядывает себя в зеркало в крохотной лачуге Высоготы — тогда оно настоящее, жестокое и непоправимое, и след от непоправимости Цири носит на своём лице до сих пор. Вместе с ним таскает и остальное — взгляды и пересуды, сморщившиеся губы, подрагивающие зрачки. Некоторые пытаются не смотреть на её шрам намеренно, матери цыкают на детей, приходящих на каток; Цири верит, что если достаточно долго повторять мне всё равно то это окажется правдой.

and i honed the blade on my anger
now I stand behind you in the dark

Расслабленность кажется Цири проигрышной, тепло — обманчивым; эльфы всегда охотились иначе, жертву проще усыпить, заговорить — после она сама послушно зайдёт в капкан. Порой ей снится, что Эредин продумал своё пребывание здесь, что провалился следом совершенно один с единственным намерением — выиграть не битву, а всю войну целиком.
Руку Цири не убирает — и чувствует, что сама себе отвратительна; дело, в кои-то веки, оказывается не в шраме — на долю мгновения чудится, что она тоже заебалась бежать. Постоянное одиночество пахнет чужой кровью — из ран Геральта, которые она залечивает перед уходом, из отрезанных голов Крыс, сваленных в гору; кровь её бабушки на мостовой укрывается пеплом, перестук копыт нильфгаардских коней выносит всем кругом приговор.
Этот мир улыбается Цири когда отбирает магию; запирает в душном плену собственных рук, заставляет есть, спать, говорить — принуждает остановиться. Страх живёт у Цири на простынях, порой она всё ещё бежит от него — в другую комнату, в парк или на рынок, только чтобы не думать и не прекращать побег. Одиночество и бессмысленность происходящего острее всего ощущаются именно в такие моменты — поэтому Цири не любит чужих прикосновений, редко переводит дух, постоянно находится в движении.

— Я не доверяю тебе, — просто признаётся она. — Никому не доверяю.
Всех боюсь замирает между ними несказанным; вот она, думает Цири — слабость, глумливо тычет на неё из-за угла пальцем, растягивает бледные губы в широкой улыбке, обнажает клыки. Зло нужно наказывать, не вести с ним разговоров, бить — чтобы больше никогда не вернулось. Цири смотрит на Эредина и вспоминает про утренний кофе, про ключ к выживанию — поговорить с ним об Aen Elle, о том, чего именно они хотят от неё, кажется разумным.
Но у Цири не раскрывается рот. Усталость укутывает её коконом, веки тяжелеют, музыка в баре обращается неудобным фоном — шумом за окном, мешающим тебе выспаться перед важной встречей, гомоном соседей, что иногда ссорятся громче всех кругом. Цири следит за отпивающим виски Эредином, чуть усмехается — вместо ясности и привычной горечи, напиток приносит ей комок из невнятных ощущений; но забыться, наверное, получается. Она ограждается от мира коричной стеной — не успевает вытолкнуть за неё Эредина и остаётся с ним наедине. Его рука всё ещё удерживает её руку — и Цири мучительно ждёт, кто из них первый разорвёт эту ниточку, у кого закончатся силы изображать, что это нечто нормальное и привычное, что простое прикосновение доступно для них обоих и значит не больше, чем подразумевается под чужими пальцами на твоих собственных.
Цири передаёт эстафету с прерыванием контакта Эредину — вяло, ленно, с безмолвным интересом на дне зрачков.

— Виски в мирах, подобных этому, ещё не так плох, — констатирует она. — Не знаю, пробовал ли ты крепкий алкоголь на Континенте, но если всё ещё нет — не советую. Голова потом три дня словно тебя лошадь в неё лягнула.
Цири вспоминает ягодный привкус вин из Тир на Лиа — запахи вишни и каких-то поздних осенних цветов, незаметно проскальзывающих в сознание. Тогда она вязла в них не меньше, чем увязает сейчас — опасность равная. Эредин приносит с собой не только мороз со Спирали, порой в зелени его глаз Цири угадываются знакомые луга, и она вспоминает, что в родном мире Ястреба время течёт медленнее. Словно сама жизнь обходит их стороной, то ли опасаясь, то ли, напротив, превознося.

— У меня много вопросов, — согласно кивает Цири в объятиях у усталости. Она обещает себе задать их завтра — если, проснувшись, надобность всё ещё будет стоять.

Что конкретно ты мне предлагаешь?
Что я получу взамен?
В какой роли я буду находиться в Тир на Лиа?
Что ты станешь делать с моей силой?
Мысль о детях мне отвратительна.
Зачем вы истребляли единорогов?

— Ты умеешь кататься на коньках?

Она цепляет стакан с виски свободной рукой и делает глоток.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

12

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Гнев, опасения, недовольства медленно утихают, засыпают, уже даже не приоткрывая один глаз, чтобы грозно порычать на непрошенного гостя. Но Эредин убедителен, а главное терпелив и настойчив: он вытягивает из Цири сначала все эмоции, а потом мягко погружает в ленивый покой и усталость. Они, смешиваясь с алкоголем, делают Цири мирной, только иногда протестующе ворчащей. Она плавится, словно горячий сахар, тянется к теплу, едва ли себя отдергивая. Эта слабина, разморенная, ласково стелющаяся перед ним, словно кошка, на руку и очень вовремя.

Эредин чует эту перемену, разве что не скалится довольно и пока не начинает дальше шептать в уши то, что ему нужно. Пташка слишком хорошо чувствует подвох, иногда пёрышки ещё трепещут, порываясь вырваться из плена резкого тепла после сковывающего холода. Ястреб не глуп: Цири так и не пережила скорбь, находясь в постоянном беге, постоянно теряя, постоянно находясь в одиночестве. Все вокруг и она сама отсекают Ласточку от общества, всё отдаляясь и отдаляясь. Это очень удобно, если поймать нужный момент особой незащищённости.

И, кажется, Ястреб бьёт в нужную точку, в нужное время внезапной поддержкой, уходом от неудобных вопросов и ненапряжённой атмосферой. Цири просто не может злиться сейчас. Она может ему не доверять, но это пока что. Взгляд Эредина становится острым и напряжённым, хищным на пару секунд, когда веки складываются в напряжённый прищур. Хищник заметил изъян, наметил цель и только ждёт. А Цири чует, боится, но это легко исправить.

- Я понимаю, - прикрывает глаза, а потом вновь смотрит, улавливая изменения на лице. Цепко. - У тебя нет причин доверять. Но не только мне, Zirael, не только мне.

Эредин улыбается, вновь показывая то, насколько ему это не идёт. Всё вновь скатывается в усмешку. Эта усмешка скорее растерянная, чем отражающая реальные эмоции.

Когда проваливаешься в иной, незнакомый мир, в котором приходится выживать, то иногда забываешь о своём истинном месте.
Рутина этого места одолевает Эредина сильнее, чем медленное и тягучее время в Тир на Лиа. Обычные дни, которые ничем не отличаются от вчерашнего и не будут отличаться от завтрашнего. Тихое пробуждение под одеялом из-за того, что забыл задёрнуть шторы в гостиной. Ритуал по приготовлению кофе, пока сон ещё одолевает. Остановка у двери Цири с непонятной целью, ведь открывать её он не собирается. Будто останавливается, чтобы подумать о ней один раз за день и больше не вспоминать до завтрашнего утра. А потом работа. Допоздна, поэтому большую часть времени Цири может существовать спокойно. Отрабатывать смену и приходить в квартиру, где о существовании Эредина напоминает только стойкий запах колкой изморози. Наслаждаться выходным без его присутствия рядом.
Это очень удобно, будто их двоих и нет здесь друг для друга.

Но, когда Эредину предстояло оставаться одному, всё оборачивалось иначе. Он знал каждое место для ножа в квартире, знал, что Цири держит один под подушкой. Оставалось только гадать, спит ли она вообще или постоянно находится в ожидании вторжения. Это, в каком-то смысле, напоминало ему о том, кем они являются на самом деле, потому что идиллия рутины заставляла стирать в сознании границу. Но, кажется, сейчас она действительно поистерлась, если они позволяют себе сидеть в баре и держаться за руки так, будто делают это каждый день.

- Знаешь, тогда я рад, что не пробовал. Мне и без алкоголя хватает головной боли, - в глазах снова появляется этот ироничный всполох, который даруется Цири даже сквозь завесь полутьмы. - Даже затылок начал ныть. С чего бы?

Губы дёргаются, на секунду образуя знакомый весёлый изгиб, но через секунду он пропадает. Эредину не нравится, как он сам себя ведёт. Словно мальчишка, зелёный юнец, который пытается кого-то впечатлить. Но это работает, да и не столь уж противно по ощущениям. Он хмурится, отворачиваясь от Цири, но при этом сжимая её руку. Это просто смешно.
Поворачивается, лишь готовясь отвечать на вопросы. Он обдумывал ответы сотню раз, прокручивая их в своей голове, оттачивая до идеала. Когда Цири пойдёт на диалог, у него не будет права на ошибку. Если всё пойдёт не так, то у них начнётся уже совсем другой этап беготни друг за другом. Совсем иной. Охотник внутри заворочался, просыпаясь даже от малейшего напоминания о том, что надо поймать добычу. Но вместо этого Цири спрашивает...

- Нет, конечно. У нас не бывает так холодно, - голос стал слегка глухим, ведь Эредин не ожидал этого. Совсем не ожидал. - А в остальное время не до того.

Бреакк Глас вздохнул, понимая, что долгожданного разговора сегодня не произойдёт. Крупно повезёт, если он состоится завтра, учитывая то, что Цири протрезвеет и явно будет в более боевом состоянии. Зелёные глаза перестали фокусироваться на лице Ласточки, смотря куда-то сквозь неё. А потом зрачки дрогнули и взгляд снова обрёл осознанность.

- У меня есть идея, - Эредин встаёт со стула, копается по карманам пальто, доставая деньги для оплаты выпивки. - Давай, я уверен, тебе понравится. Я буду безумно жалок, разве это того не стоит?

Через десять минут он чудом выводит Цири из тёплого бара к такси. Она неохотно плетётся рядом и снова её лицо быстро краснеет на холоде - вся она похожа на вспушившегося и надувшегося воробья. Очаровательно до боли. А взгляд, как и всегда, слегка испепеляющий.

- Caemm a me, - Эредин снимает шарф: ему всё равно надо постараться, чтобы замёрзнуть: после путешествий по Спирали. Да и ворот у пальто высокий.

Он поправляет её крутку, застёгивая все кнопки до конца. А потом заматывает яркую зелень лугов Тир на Лиа, что они делят на двоих, на шею. Шарф плотный и сворачивается упитанными кольцами, закрывает красный нос и искусанные губы.

- Вот так, - он перевязывает его со знанием дела, и отступает на шаг, удовлетворённо рассматривая свою работу. - Очаровательно. Теперь можно ехать.

А после галантно открывает дверь такси, приглашая Цири в тепло и комфорт.

- Мы едем на каток.

***

"Это было самое ужасное решение".

Эредин держался за бортик как за свою жизнь. Цири отлично каталась, даже выпив прилично виски, а он и сдвинуться не мог без опоры, будучи трезвым. Без привычного распределения веса ноги отказывались двигаться. Изредка от него слышалось шипение, пенящееся ругательствами на Старшей речи.

Их руки вновь были сцеплены, потому что Бреакк Глас был хуже ребёнка и совершенно отказывался передвигаться без помощи. Это было настолько же забавно, насколько угнетающе и позорно.

- Bloede gynvael, - вновь цедит он сквозь зубы, всё же решаясь двинуться вперёд. На Цири он старался не смотреть, потому что этот кошмар явно был выше его сил. Эредин наивно думал, что просто.. встанет и поедет, но на деле всё оказалось куда сложнее. Но зато Ласточке явно весело за всем этим наблюдать. Ухохочешься.

Но всё вновь идёт не так: Эредин начинает заваливаться назад и плотно вцепляется в свою учительницу, утягивая её за собой. И она приземляется мягче и лучше: прямо на него, утыкаясь носом. Замечательно чувствуется вся твёрдость льда: он морщится, немного приподнимая голову.

- Ты в порядке? - Цири поднимает на него взгляд. Редкий, но крупный снег пошёл на катке ещё минут пятнадцать назад. Вся серебристая макушка припорошена им, а на чёрных ресницах оседает россыпь снежинок, иногда одиноко трепещущих, превращающихся в капли. Зелёные глаза так близко, что он видит жёлтую каёмку у зрачка особенно отчётливо. Губы у неё вновь капризно изогнуты, да так, что на плохо зажившей ранке проступает кровь.

Эредина будто бьют по голове - и это совсем не результат падения. Он вдруг отчётливо чувствует запах мороза и мокрого снега, её едва заметную горькую ноту, с дотошностью впитывая всё это в себя. Звуки до него доходят едва-едва, песня на катке превращается в бессмысленную какофонию. Кровь вдруг начинает бежать быстрее, пальцы теплеют с болезненным покалыванием. Ястреб лежит неподвижно, замерев, нос к носу с Ласточкой, разрываясь надвое между тем, что стоит и не стоит делать. Что хочется и что нужно.

- Ensh'eass, - выдыхает против своей воли, опуская голову обратно на лёд, смотря на Цири, что упёрлась руками ему в грудь. Глаза бледнеют, остреют, пока он смотрит сверху, но сам он не двигается, ничего не предпринимая.

+3

13

всё успокоится когда в
моём замерзающем солдатике


Так время в баре разваливается вместе с её самообладанием: распадается на лоскуты, надрезаемое его улыбками, ироничными всполохами, горьким привкусом виски под языком. Цири почти чувствует виноградные нотки, будто бы потрогать можно не только горечь — смешай её со сладостью, подержи во рту и глотай, прищурясь. Эредин тоже щурится, что-то в ней разглядывая — хочется показать ему язык, разорвать тишину, как он разрывает время вокруг них — Цири, вроде как, Повелительница Времени и Пространства, но он управляется с ними гораздо ловчей. Она смеётся когда вспоминает лодку и мост: запах садов Тир на Лиа снова заполняет ноздри, становится приторно и тепло; Цири размышляет о персиках, абрикосах, сахарной пудре на фруктах. По перилам беседки увивается плющ, белые цветы распускаются у её дрожащих пальцев — тогда она путается в собственных чувствах и старательно скрывает это; сейчас, в целом, ситуация не меняется — виски придаёт безрассудства и храбрости. Цири думает, что делает достаточно глупостей и без алкоголя, усугублять некуда — но нега, струящаяся по телу, и нежелание прерывать контакт мягко над ней насмехаются.
Потом, разумеется, она будет долго и мучительно сожалеть.

— Компрессы делаешь или ещё по возрасту не положено?

Сейчас ей кажется, что смеяться всегда было так просто — воздух копошится в лёгких, вырывается на свободу, зубы не сжаты и пальцы на руках расслаблены; может, если она станет смеяться чаще, белые следы на ладонях заживут, ногти не будут сорваны, волосы прекратят сбиваться в колтуны. Цири в Цинтре толком ничему не научили, в Каэр Морхене вспомнили о том, что она должна уметь сражаться — именно этим Цири и занимается всю жизнь: сражается и бежит, спутывая следы. Сейчас ей бежать некуда, возможность отрезана: и неумение делать всё остальное всплывает особенно явно; она давится смехом, страхом, переживаниями, нервно сжимает в пальцах стакан, комкает рукава свитера — в баре становится слишком жарко, духота липким ужом уползает куда-то за воротник.
Цири смотрит на Эредина и не может отвести взгляд.

— Любая идея, где ты будешь жалок, звучит как отличный план.

Холодный воздух на улице она привечает радостно — на Скеллиге Цири ловила снежинки языком, бабушка морщилась и смахивала с лица крохотную алмазную россыпь. Мир словно устилает мелкой бриллиантовой крошкой, в ней не отражаются звёзды, но Цири всё равно чудится, что сейчас вокруг очень красиво — в гомоне ездящих туда-сюда машин и унылом однообразии многоэтажек ей делается комфортно.

Ceádmil, — улыбается Цири когда подходит ближе; она почти упирается лбом в его воротник, рассматривает крупный глянец пуговиц и думает о том, какой мягкой и тёплой должна быть подобная ткань. Эредин застёгивает кнопки на её хлипкой светлой куртке, и Цири меланхолично размышляет, что тоже хочет себе такое пальто — тёплое, как у него. Только не чёрного цвета, пожалуй, потому что чёрный ей не к лицу.
А какой, кстати, к лицу?

Эредину точно подходит зелёный. В зелёный он и укутывает её, щедро делясь теплом — Цири втягивает носом чужой запах с чужого шарфа и замирает, раздосадованная всем происходящим. Ей кажется, что Ястреб передавливает, чуя её сонную слабость, нащупывая болезненное место, ничем не прикрытое — не страх одиночества,
а безусловное в нём существование.
Эредин будто бы демонстрирует ей — смотри, как здорово было бы, будь ты не одна. Будь ты где-то в ином месте; там, где нет необходимости убегать.
И Цири безропотно садится в такси, цепляясь за его шарф пальцами — другого места для неё нет и им обоим это известно; сейчас он просто притворяется, что нечто подобное может существовать, а она позволяет себе притворяться следом. Цири осторожно глядит на Эредина в сухом тепле салона — его глаза кажутся мутными и воспалёнными, прямо как её собственные.


захрустит последняя
тёплая буква


— Колени, Ваше Величество, колени, — щедро рассыпает Цири свой смех на серебрящийся лёд, — бегать на коньках не получится — скользи, и чередуй толчки каждой ногой.

Цири вспоминает как угодила в эту реальность: и каким странным тогда казались ей соревнования с нелепыми прыжками в коротких цветастых юбках; оценки за технику и за то, не выбиваются ли нити из ткани у тебя на спине. Истощённые тела порхающих фигуристок, нелепо подбрасывающие их партнёры — действо без единого смысла, в погоне за мифической красотой. Цири тогда полагала, что красота кроется в свободе — почему всем вечно нужно это усложнять?
Потом, на катке торгового центра, она, порой, наблюдала за тренирующимся детьми, ловила их за дрожащие пальцы, под дикие восторги прыгала лутцы и аксели, не зная, что у них есть специальные названия и разное количество баллов. Ей задавали вопросы: где-то училась? Почему ушла? И Цири отмахивалась — не ушла. Убежала.
Некоторые родители подходили к ней и спрашивали, есть ли какие-то награды. Видеозаписи выступлений. Кто был тренером? Почему карьера не удалась? И она думала, думала и не могла представить себя, с размалёванным лицом и в блестящем наряде, на льду — с перенапряжёнными мышцами, потерянным равновесием и выброшенной вперёд ногой.

— Знаешь, я где-то слышала, что нужно вывезти эльфа на каток и бросить посередине, — смеётся она, цепляя Эредина за руку, — и пока он доберётся обратно до бортика — познает истинное мастерство.

Цири даже не замечает, как падает; её приземление оказывается мягким, и она снова думает, какое тёплое должно быть пальто. А потом закономерно задаётся вопросом, удобно ли в нём учиться кататься.
Не очень, наверное.

Взгляд Цири поднимает медленно — чувствует, как снежинка приземляется прямо на нос и хочет сдуть, но в очередной раз за вечер застывает.

— Не в порядке, — забывает соврать она.

Люди отлично умеют делать вид, что ничего не произошло; Цири вспоминает сразу обо всём: как госпожа Йеннифэр отводила взгляд от лица Геральта и как морщился при этом её лоб, а между бровями образовывалась та самая складка. Как утыкался взглядом в пол ведьмак, стоило спросить его о чём-то неуместном — никто не отвечал на сотни её вопросов; как, почему, зачем.
Всё всегда сложно. Цири не была с этим согласна тогда, а сейчас — сейчас думать выходит лишь о том, как отлично Эредин притворяется. И прикидывать, сумеет ли завтра она точно так же притвориться, что ничего не было. А потом уйти как только появится магия — забрать с собой ещё одну бутылку виски, шарф и съебать поскорей.

— Я тебе, — произносит она, склоняясь ниже — глаза Эредина кажутся тёмными, в антрацитовых волосах запутываются белые лохмы; снег становится крупным, будто Белый Хлад до них всё же добрался и сейчас похоронит прямо здесь, вне садов Тир на Лиа, вне всего знакомого и привычного, — не верю.

Она улыбается.
Эредин шепчет что-то на эльфийском — про красоту; Цири хочет взять его за руку и приложить пальцы к борозде под глазом, пусть нащупает один дефект, другой, шрамов и неровностей на ней много, непохоже ни на одну ему знакомую эльфку (наверное). Но она молчит, всматриваясь в чужие глаза, вспоминая оттенки мхов у Каэр Морхена, папоротников на берегу реки Easnadh, нефритов в подаренном бабушкой браслете — цвет его радужки одновременно похож на всё из её списка и ни на что из когда-либо виденного.
Она склоняется ещё ниже, пепел волос заслоняет его от любой иной реальности — Цири укрывает Короля Ольх от падающего на ресницы снега, музыкального гомона и мужского смеха вдалеке; на несколько мгновений, она — единственное, что остаётся в его мире.

— Я всё равно убегу.

Его губы кажутся ей сухими и прохладными — Цири опирается на лёд обнажёнными ладонями, забывая достать из карманов перчатки; холод не отрезвляет. Короткий, будто бы украденный поцелуй горчит сильнее, чем виски, и она чувствует, как зима поглаживает её по пояснице длинными пальцами.

— Пить надо меньше, — гордо резюмирует она, слегка отстраняясь.

В её памяти нет ни одного другого поцелуя: даже если напрячься; она дует на серую прядь, упорно лезущую в глаза, и та падает на лицо Эредина. Оттенок чуть темнее снега, замечает Цири — сейчас ей кажется, что подняться без посторонней помощи на ноги она не способна.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

14

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Don't wait for truth
To come and blind us

Эредин следит за Цири не отрываясь, впитывая каждое её слово.

"Можешь не верить мне. Мне нужно, чтобы ты осталась. Чтобы перестала бежать".

Он улыбается в ответ одними губами, чувствуя, что грудь ему сдавило, а внутри всё искрится и горит от щекотки, которую оставляет наблюдение за склоняющейся всё ближе и ближе Ласточкой. За глазами, что сияют, будто нить в лампе накаливания.

Между ними остаётся всё меньше воздуха и совсем мало зимы: уже жарко, будто они в открытом поле в разгар лета. Будто они вновь в Тир на Лиа, где воздух тёплый, иногда до духоты, наполненный яркими ароматами цветов и чем-то томным и сладким. Но всегда главнее была горечь от маленькой человечьей девочки, оседающая на языке непривычно, отлично от других.

Все эльфийки пахнут приторно сладко. Настолько, что вызывают тошноту. Они все отточенные до идеала и холодные, словно ледяные глыбы: в них нет ни капли жизни. Они никогда не смеются по-настоящему, не позволяют себе что-то, что разрушит их возвышенный образ. А Цири живая. Она так же искренне ненавидит, как и смеётся. Совершенно не умеет притворяться, сдерживаться. Она как искра, быстрая и яркая. Даже другие люди на неё не похожи, в них всё равно нет столько жизни. Она единственная, кто может ослепить Ястреба, чтобы он видел лишь её, но промахивался. Позволял упорхнуть, потому что ещё не время. Потому что жалко запирать в клетке саму жизнь и пленять её. Пусть ещё немного побудет свободной.

Волосы закрывают мир вокруг серебристым покрывалом, ограждая от всего, что может потревожить их. Всё, что может заставить Эредина отмереть, а Цири встрепенуться. Её щеки покрыты ярким румянцем. Может она и мёрзнет, но губы у неё горячие. Это тепло сначала ослепляет вспышкой, а потом медленно, маленькими шажками ползёт до кончиков пальцев.

Поцелуй - робкий, быстрый и совершенно точно показывающий, что Цири совсем не умеет делать этого, - пусть это и не умаляет неуклюжего, но искреннего проявления того, что она чувствует. Эредин внутренне содрогнулся ещё тогда, когда она пообещала убежать и теперь всё только усугубилось.

Он ничего не говорит, лишь и дальше смотрит. А потом тянет руку, убирая прядь, которая так старательно выдувалась. Легко касается волос, потом спускается вниз, перетекая на щёку. Ведёт прохладными пальцами, без отвращения ощущая под подушечками неровности шрама, а наоборот, будто и не обращает на него внимания. Не льстит слабым местам Цири, полным незащищённости, не даёт закрываться от себя как от остальных.

Дальше спускается к шее, дразняще и легко заходя за шарф, заставляя вздрогнуть от холода. Приподнимается навстречу к лицу, склоняет голову на бок, утыкается носом в расколотую щёку, медленно спускается вниз, вдыхая запах кожи. Всё нутро болезненно отзывается на это действие.

Эредин отстраняется, напоследок легко задевая её губы, будто бы и невзначай. Потом встречает взгляд Цири своим, более чем когда-либо насыщенным чувствами. Щёки колет: видимо, покраснели.

- Если у тебя всё можно списать на выпивку, то какое оправдание придумать мне? - отшучивается он, совмещая на лице выражение довольства, голода и одновременно веселья. Однако, заострившиеся черты и особый блеск в насыщенной зеленью радужке говорят о том, что внутри проснулся азарт. Практически что охотничий.

Эредин садится на льду, замечает голые ладони Ласточки и недовольно качает головой. Всё-таки цепляется за бортик рядом, поднимая себя, а потом и Цири, держась за мертвенно холодную ладонь. "Ничего необычного не произошло", - так и говорит весь вид тёмной фигуры, но то и дело проскальзывающие детали: растрёпанные волосы, белые, снежные пятна на одежде, быстрые и короткие взгляды рассказывают об обратном.
Эредин вспоминает, как Цири сразу же плавно заскользила по льду, как только они на него вышли. Кружилась, носилась вокруг, словно настоящая ласточка, летающая вокруг ястреба-стервятника. А он всё никак не мог понять ни прелести, ни работы коньков и льда. Но теперь, возможно, понял.

Оттолкнуться и скользить. Оттолкнуться и скользить.
Главное - найти равновесие. А потом бежать, потом лететь, будто по Спирали. На ней тоже важно находить определённый подход.

И Эредин оказывается на другой стороне кольца катка очень быстро, тормозя об бортик. Оборачивается к Цири, улыбаясь одними губами. И обратно, скольжение за скольжением, вновь оказываясь рядом с своей учительницей.

- Ceádmil, - тянет, повторяя её недавний манёвр. А потом легко скользит, чтобы встать прямо перед ней и выставить руки по бокам от Цири. Опять эта разница в росте становится заметной, поэтому он просто утыкается в серебристую макушку, думая о том, что Ласточка теперь может улететь, да. Но собственная привязанность не даст ей жить спокойно. Бодрствуя, она будет бежать от Короля Охоты, чтобы во сне оказаться рядом. Ласточка - маленькая упрямица и лгунья. Эредин усмехается в серебристый беспорядок и выпускает птичку из когтей.

- Теперь можно спокойно сделать круг-другой, - хмыкает он, пропуская Цири вперёд, чувствуя, что это будет чем-то вроде репетиции очередного преследования. Ласточка стремительно унесётся, крутя пируэты, а Ястреб постарается следовать за ней. И даже если перед глазами блеснёт зелёная вспышка, то догонялки продолжатся.

Может, они просто созданы для того, чтобы вечно бежать.

Проходит бессчётное количество кругов, и Эредин уже уверенно держится на коньках. Да он и не стремится к большему. Насколько растянется их пребывание здесь? Ненадолго, так или иначе. И вряд ли это умение пригодится когда-нибудь вновь: пока что и этого хватит.

И уже время, близкое к закрытию. И уже стало изрядно холоднее, а Цири одета легче, чем хотелось бы. Вечер подходит к завершению и снегопад усиливается, будто бы подгоняя их вернуться в тепло квартиры.

- Zirael, - зовёт он раскрасневшуюся Цири, которая впервые за долгое время отдыхает и позволяет себе насладиться жизнью. Сейчас ей не приходится опасаться, не приходится бежать и раз за разом терять кого-то. Эредин - самая большая угроза для неё, но и защита одновременно. Пока он рядом, - уже поздно. И холодно.

Бледная рука перехватывает ещё не до конца затормозившую Цири, прерывая её бег. Остаётся только гадать, что будет завтра: нужно заставить Цири всё запомнить. Чтобы ей хотелось в это вернуться, когда одиночество, боль и потери вновь накроют с головой. Чтобы она поняла, каковы бы не были его мотивы, радостно ей было лишь здесь, заботятся о ней лишь здесь, а не где-нибудь ещё, пусть она это и ненавидит.

Когда они вновь садятся в машину на Эредина нападает схожая с ласточкиной усталость. Такая обычно появляется в конце дня, который был приятным. Она обнимает тебя тёплыми руками, укутывает в свой тяжёлый и уютный плед. Скинуть его невозможно и ты можешь лишь наблюдать, как завершается хорошее время - чтобы очутиться в неизвестном завтра.

Эредин поворачивает голову и встречается взглядом с Цири, которая тоже смотрит на него. На заднем сиденье практически полная темнота, пока машина не проедет под жёлтым кругом фонаря. Боль в его глазах появляется всего на секунду - одно мгновение на сомнение, которое он может себе позволить, чтобы больше никогда к нему не возвращаться. Эльфы Ольх так уверены в своей правоте потому что даже не предполагают, что что-то может быть не так.
Но Бреакк Глас не может не думать об этом, смотря на Цири. Это сомнение горчит на языке и злит.

До дома они идут молча, Эредин лишь прижимает Цири к себе и смотрит под ноги: на то, как чёрные ботинки топчут и ворошат белое покрывало. На лице эльфа задумчивое выражение, что делает его черты более тяжёлыми. Он что-то решает.

Пять ступенек крыльца. Подъезд и двенадцать шагов до лифта. Кнопка с цифрой одиннадцать. На часах уже ближе к полуночи.
Лифт не трогается ещё полминуты, только начинают закрываться двери.

Эредин поворачивается к Цири, загораживая собой свет: он обтекает его фигуру по бокам. Плотная зелень шарфа рекой сползает с шеи, накручивается на бледную руку. Расстёгивающиеся кнопки в тишине звучат словно хлопки, а вслед за ними, тихо грохоча, закрываются двери лифта. Он начинает движение вверх, пока язычок молнии ползёт вниз.

Пальцы касаются дрожащей шеи, под кожей надрывно стучит кровь, что так нужна всем вокруг. Но не сегодня, и не Королю Ольх. Эредин склоняется вниз, теперь он изолирует Цири от света, погружая её в свою мягкую тьму. Поднимает за подбородок, смотрит в глаза секунду-две-три.

Теперь нет никакого холода. Теперь не коротко и не робко: так может только Цири. Если Эредин и делает что-то, то делает полностью, с уверенностью кровавого захватчика. Он забирает себе всё - кажется, даже воздух из её лёгких. Не доставляет боли, но и не нежничает. Он раздражён, поэтому едва сдерживается от укуса. Лифт замирает на одиннадцатом этаже.

Эредин отрывается от Цири, так и не убирая перекочевавшей на шею руки, которая едва сжимает её. Надо выходить. Надо добраться до квартиры, где везде спрятаны ножи, которых он не боится. До квартиры, где до сих пор замер запах кофе и где в прохладе кафеля ванны засел горький запах трав. До скомканных от кошмаров простыней, на которые ляжет самый главный из них, заполняя мир вокруг колким морозом.

Let's just believe their lies

+3

15

[indent]  [indent]

если самую малость огня твоего
поместить в мой фонарь — различить в полумраке несложно

[indent]  [indent]

В какой-то момент Цири кажется, что она смотрит за всем как будто со стороны — стоит на катке и следит за глупой, свалившейся на лёд парочкой; с завистью замечает, как незнакомый мужчина гладит пальцами некрасивый шрам, а потом утыкается в него носом и прикрывает глаза. Девушка выглядит изумлённой и напряжённой, и Цири злится, думает — вот дура, сделай же что-нибудь, заставь его остаться. Цепляй пальцами не лёд, а чужие волосы, заберись ладонями под ткань пальто, вынуди его не останавливаться. Эредин втягивает воздух носом, у него забавно дрожат ресницы и это оказывается уже слишком — так Цири снова становится собой
и задыхается.
Весь воздух на катке заканчивается, укрывает их мягким куполом — она жадно черпает остатки ладонями, делится с Эредином, но большую часть оставляет себе. Он задевает её губы и Цири вздрагивает, хочет встать, но запутывается в ногах. Она призывает магию почти панически, роется у себя внутри, запускает руки по локоть, ищет её, и та лишь смеётся, не откликаясь. Цири знает, что магия там — но подчиняться она отказывается; что-то шепчет ей, игриво разбрасывая льдинки по покрасневшим пальцам — никакого толку, убежать не выходит совсем. Момент трезвости краткий, мучительный — под дыханием Эредина она рассыпается обратно, сердце толкает кровь медленно-медленно, словно они застыли в моменте slow motion и кто-то не отключил камеру. Горечь расползается по телу, возвращает её на губы и под язык и Цири осторожно улыбается.

— Да я их тебе сотню придумаю! — бодро откликается она, поднимаясь. — Тебе нужен ребёнок. Сейчас отличный момент. Воспользоваться моим бедственным и пьяным, — она спотыкается, пытаясь поймать равновесие, — положением! Не зря же ты грозил беседкой. Наверняка и там хотелось, просто не удалось.. — последние слова она уже проговаривает себе под нос, следя за ускользающим к соседнему бортику Эредином. Цири подмечает неправильное положение коленей, но в целом он держится куда твёрже.
В отличие от неё.

Ему всё будто бы даётся легче: быстрее становится на коньки, быстрее оправляется от падения, быстрее передвигается; Цири размазывает по себе дурацкую память о прикосновениях, в мыслях хоронит каждое — когда Эредин к ней возвращается то просто дарит парочку новых. Цири забирает себе и их — чтобы баюкать потом в ладонях, или выбросить, оторвать от себя, отделить прямо с мясом, упорхнуть прочь и никогда больше не останавливаться.
От него пахнет морозом и чем-то древесным — запах тяжёлый, забирается к ней в ноздри и оседает там вечным напоминанием. Цири дышит не воздухом — Эредином. Он легко берёт её за руку (или делает вид) — и она каждый раз вздрагивает, то и дело ускользая.

— Быстро учишься, Ястреб, — вымучивает она взволнованную улыбку и вырывается.

Цири могла бы провести на катке всю жизнь. Утаскивать сюда жертв и лезвием отрезать им пальцы, проливать на лёд алую кровь, а по весне смотреть, как осколки обращаются талой водой, как твёрдое делается покорным и мягким, почти ручным. Специально для неё его бы замораживали снова и снова. Кто-то (например, Эредин) приводил бы за руку Белый Хлад, и в мире бы воцарялась зима — незыблемая, вечная. Люди бы крепко засыпали под толщей принесённого снега, их красные лица казались бы ей самыми умиротворёнными из увиденных — мир бы застывал, запорошенный и уставший, а она всё не прекращала кататься. Зима — ослепительно прекрасная, хорошо знакомая, пришедшая со Скеллиге, победила бы горячность лета и игривость весны, укротила бы дерзкую, любящую спорить осень; уволокла на лёд, заставила держать равновесие и не хвататься за бортик.
Только за чужие пальцы.

Выходящая следом за Эредином Цири хочет что-то ему сказать: оставь мне шарф, уходи, пожалуйста, прекрати это, так же нельзя, это невыносимо; но утыкается носом в приватизированный шарф и молчит. Ей даже кажется, что за ними приезжает то же такси — сухой воздух в салоне отогревает покрасневшую кожу, Цири цепляется глазами за его потемневшую радужку (снова) и опять застывает (ну конечно). Эредин смотрит странно — будто умеет сомневаться, и принимает решения не сразу, а колеблясь.
К незаданному списку вопросов добавляются новые — о чём ты думаешь? Почему не говоришь? Кто, сука, приучает эльфов к томному молчанию?

Цири хочет взять его за руку — не успевает; машина останавливается и они оказываются на улице.

[indent]  [indent]

что во всём, что однажды сломалось,
есть образ того,
что сломить невозможно

[indent]  [indent]

Цири замечает, как начинает болеть голова — от перепадов температуры, алкоголя, волнения; боль, пока ещё незначительная, ввинчивается в левый висок, падает за воротник куртки, в которой становится душно. Подъезд шумно дышит ей в лицо — теплом, обещанием скорого отдыха, но с Цири, внезапно, вся сонливость соскальзывает, и она вцепляется пальцами в шарф, идя за Эредином.
Ей чудится, что лифт вообще не двигается — одна маленькая вечность уходит на то, чтобы он добрался вниз и раскрылся; Цири делает туда мягкий и неловкий шаг, словно в обуви она передвигается хуже чем на коньках, и надо заново привыкнуть, или может даже переучиться. Благословенная темнота, забирающаяся под веки, вытягивает из неё боль — по крупице; время медленно проворачивается на чужом веретене, сейчас абсолютно ей неподвластное.
Рядом с Эредином Цири чувствует себя чёрти кем — в ней не остаётся ни магии, ни следов гена, ткань пространства разваливается на глазах, и Цири кажется, что кроме него в мире больше вообще никого нет. Поэтому они здесь вдвоём, поэтому он к ней оборачивается — как иначе объяснить всё происходящее?

— Что ты делаешь.. — тихо выдыхает она, не отводя глаз.

На льду мир был с ней заодно; Цири бросалась в Эредина шутками, смеялась, держалась увереннее даже когда он привык к конькам, свет играл с ней в догонялки, зима ласково подталкивала в спину — и Цири запрокидывала голову, прикрывала глаза.
Местная темнота ей не друг — служит кому-то иному; Эредин отрезает от неё всё остальное — закрывает двери, разрушает башни с порталами, заставляет лифт ехать медленно, едва передвигаясь. Он бы полз, если бы вдруг отросли ноги; Эредин чужой в этом мире, такой же чужой как она сама — но когда в крохотное пространство проскальзывает ночь, когда в нём остаётся мало воздуха, мир признаёт в Эредине хозяина и склоняет перед ним голову — как склоняет свою Эредин, поближе к ней, заполняя собой всё, что у неё есть, и всё, что когда-либо было. Цири не в беседке, не на Спирали и даже не на катке — здесь темнота щурится на неё зелёными глазами, и поцелуй больше напоминает укус.

Ей становится мучительно горячо — в голове, вместе с тихим стуком от расстёгивающихся на куртке кнопок, тикает какой-то механизм; кто-то на работе показывал Цири видео про то, как обезвредить бомбу, и там её мерный клёкот, неизбежно приводящий к печальному финалу, звучал точно так же.
Цири видео не досмотрела — и не знает, как всё это остановить.

— Отдай шарф, — невнятно шепчет она пока лифт останавливается; стягивает его с руки, крепко вцепляется пальцами. Вторая ладонь Эредина замирает у неё на шее, и Цири думает о том, как странно ощущать на себе прикосновения — сегодня их так много, видно кто-то смилостивился и решил отыграться за все годы полной изоляции, брезгливых взглядов, сморщенных лбов крестьян и разрубленных ею самой разбойников, решивших легко поживиться. Эредин глядит как и несколько минут назад: в его радужках плещется абсолютная темнота, зрачок кажется широким, словно у эльфов бывает температура, словно они могут чувствовать, дышать, болеть, жить — совсем как люди.
Цири последние несколько лет не живёт — всё куда-то бежит, спотыкаясь, и в итоге дорога преломляется, а она оказывается здесь.

Она выскальзывает из лифта, нащупывает ключи в кармане почти лихорадочно — с первого раза, конечно, в замок не попадает; в знакомое пространство (дом?), не заходит, а вваливается, оборачиваясь. Будто хочет убедиться — они правда сосуществуют вместе? Ему тоже сюда?
И Цири, в жёлтом электрическом свете, глядит растерянно — моргает, стряхивая темноту; куртка сама падает с плеч, остаётся только повесить её на крючок в прихожей. Петелька, думает Цири, вот-вот оторвётся — надо подшить.
Шарф она забрасывает на полку вверху, и зелень больно бьёт по привыкшим к темноте глазам.

На мгновение ей хочется вернуться обратно — в крохотное пространство, тусклое, живое и тёплое.

— У меня под подушкой нож, — хмыкает она, давясь волнением.
Ей снова становится неуютно — в дурацком свитере и дурацких джинсах, тёмных носках (из ботинок она выпрыгивает, даже молния привычно не заедает); Эредин впитывает в себя и здешнюю темноту — проход в гостиную, где пока ещё не горит свет, маячит хмурым пятном, чужим и незнакомым. Цири вспоминает, что раньше почти и не заходила туда, передвигалась перебежками — из спальни в ванную, на кухню только после его ухода.

— Зачем всё это? То есть тебе понятно, зачем — а мне нахуя.. — она говорит потому что так проще; слова решают необходимость в передвижениях. Цири замирает посреди коридора — вот сейчас она скажет какую-то хуйню, он уйдёт; и сама не знает, какая перспектива пугает больше: что уйдёт или что останется.

— Свет мешает, да? — она улыбается. — Я бы уже убежала если бы могла, Ястреб. Магия не откликается, представляешь?
Цири смеётся — и щёлкает выключателем.
— Я весь день пытаюсь, а сейчас особенно — и она так упорно отталкивает меня, сопротивляется, словно хочет остаться.
Темнота размазывает контуры, расплывается по квартире чернильными кляксами — но его бледное лицо Цири видит отчётливо, с ним у темноты ничего не выходит; приходится упорхнуть ей за спину и глядеть оттуда, жадно облизываясь. Тянуть руки — как протягивает Цири свою.
— Дай мне повод потом тебя ненавидеть — будто бы сейчас их недостаточно; чтобы я вспоминала, сцепляла зубы, не понимала, как так вышло.
Она делает шаг, и ещё один — в сторону гостиной; ступает на чужую территорию мягко, цепляет пальцами дверной косяк, смотрит, как заглядывающая в окна луна вольготно разбрасывает серебро по полу, и как ржавые отсветы фар периодически заползают следом за ней.

— Ты так долго ловишь меня, Ястреб — может справишься хоть в этот раз.
(судя по всему, думает Цири, уже справился)

Её голос долетает до коридора, сворачивается у его ног — как сворачивался у неё на шее зелёный шарф, как путалась вязь шнуровки на коньках, которую они дважды перетягивали. Цири делает вид, что ей не страшно, не неуютно без ножа, без брони, которую он расстегнул ещё в лифте, или даже раньше — когда именно она треснула, когда? Может в духоте бара, под дебильную музыку, умиротворение и едва проскользнувшее взаимопонимание проделали в Цири брешь.
Что ж, она заметила слишком поздно — а сейчас, если закрыть глаза, то будто бы и не заметила совсем.

Ей кажется, что она ждёт его как удара — когда точно знаешь, что больно будет вот-вот, есть некоторое время напрячь мышцы и приготовиться; на деле, конечно, к боли приготовится невозможно, и она всегда добирается внезапно. Не целует, а кусает, не устраняет темноту, а заполняет её собой, отрезает всё остальное.
Цири оборачивается к двери — ей хочется ластиться к темноте,
равно как и вгрызаться в неё: чтобы наутро они оба не проснулись.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3

16

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Звон ключей. Этот яркий звук был похож на визг столкновения стали, только изрядно измельчавший. Ключи сражались в дрожащей руке Цири словно мечи, порываясь оказаться выбранными или лихорадочно отброшенными, чтобы со скрипом прокатиться по кольцу, на котором висят.

Эредин стоит в полутора шагах, не торопясь, не торопя. Уже некуда: время не играет больше никакого значения, оно замерло - замер и ястреб, паря где-то на грани броска. Цири быстро проваливается в проход, пока он медленно подходит, переступает порог, двигаясь неспешно и спокойно. Свет в коридоре не трогает его, пока Цири пытается обрести хоть какое-то равновесие. В её глазах такая растерянность, словно она совсем не представляет, что происходит.

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне
Притаился, глядит.
Каждый демон в тебе сторожит,
Притаясь в грозовой тишине.

Ласточка торопливо раздевается, но замирает с курткой в руках на пару секунд, будто что-то вспоминает, а потом снова начинает своё мельтешение. Эредин закрывает за собой дверь, поворачивает замок. Два щелчка, которые окончательно отрезают их от прошедшего дня. Тёмная фигура прислоняется к двери, обжигающая зелень глаз следит за тем, как шарф быстро прячут на верхнюю полку. На губах появляется кривая усмешка, но больше не ласковая, а какая-то горько-холодная.

- Я знаю, - отвечает на фразу про нож, неохотно раскрывая губы. Ему не хочется говорить. Как только начинаешь думать над своим ответом приходится действительно вслушиваться в слова собеседника.
Сейчас это казалось лишним. Эредину, по крайней мере. Он и так всё давно знал: чувствовал Цири лучше, чем она сама. Боится. Волнуется. Мечется в раздумьях и всё равно не признает самого очевидного. И да, она говорила правду тогда, в губы - убежит. И даже не спросит, собирался ли пленять.

Свет снова гаснет, всё растворяется во тьме. Под тусклым природным маревом видны только неясные очертания окружения - и Цири. Так она кажется кем-то иным.
Если бы не знакомый голос. Если бы не пустые слова оправданий, не успокаивающий шёпот на подкорке, сейчас озвучивающийся вслух.
Пусть говорит что хочет, если ей так легче. Пусть ласточка поёт свои трели.

- А дело точно только в магии, которая тебе не повинуется? - хмыкает из тьмы Бреакк Глас. Цири могла бы и в этом мире сбежать от него подальше, но осталась. Доверилась ему во многом, существовала с ним бок о бок. Магия уже давно должна была проснуться вновь, если бы хозяйка действительно захотела, если бы это было действительно ужасно и невыносимо. Может Старшая Кровь слишком солидарна с Цири - тоже сворачивается под его рукой, послушно, давая себя поймать.

Наконец-то чёрное пальто отправляется на крючок, ботинки остаются у двери. Вновь никакой спешки: хотя после последней фразы так и подстёгивало действительно поймать. Сжать до хруста тонких, лёгких костей, до напряжённого чириканья, чтобы она понимала, что на самом деле значит оказаться пойманной. И не путала с тем, что ей подставили руку, в которую она с радостью села, позволив ласковым касанием растрепать серебристые пёрышки.

Эредин делает шаг в темную гостиную. Движется по каёмке света, утопая во тьме, пока Цири смотрит на него, робко освещаемая светом луны, расплескавшей своё серебро изо всех окон. Он видит силуэт: едва очерченный, светящийся ореол волос, напряжённые плечи, слегка согнутые в коленях ноги. Ждёт, будто удара, готовясь либо дать дёру, либо ударить в ответ. Ястребу делается до невозможности смешно.

Он делает шаг, второй, третий, перетекая беззвучно, в темноте, крадучись подбираясь к замершей Цири. И куда растерялась вся её болтливость? Вся её подвижность и живость? Замершая, когда он встаёт рядом. Замершая, когда он склоняется к уху, чтобы прошептать поймал. Когда снова вся темнота заполняется тем самым существом, что Ласточка ненавидит столь сильно.

Он касается её руки мягко, будто стараясь не спугнуть доверчивую пташку. Прикладывает тыльной стороной к острой щеке, показывая, что не против того, чтобы она вторгалась в его личное пространство. Ему не так тяжело: не страшно, не стыдно и не растерянно. Ему на самом деле не нужно скрываться в темноте: она больше укрывает и защищает Цири.

Вдох-выдох - судорожным шёпотом летят по тишине, теряясь в шуме рычащего гула проезжающей машины. Рука медленно ползёт под слегка колючую шерсть свитера, считая неровности, гладкие среди бархатистости кожи. Доходит до дрожащих от дыхания рёбер, собирая одежду в гармошку. Ловит очередной вдох губами, и краем глаза видит лишь море серебра.

Ткань собирается, тянется всё выше с громким шуршанием и разрывает поцелуй, пробегая неудобным гостем. Свитер аккуратным островком падает на пол, пока пальцы переходят считать шрамы на спину. Интересно, сколько из своих боевых меток она получила, спасаясь от него бегством? Эта мысль ввинчивается в низ спины горячей вспышкой, растекается по всему телу. Рука сжимает рёбра Цири гораздо ощутимее, на грани с причинением боли.

Нет, ему недостаточно. Свет слишком слабо доходит вглубь комнаты, да и освещает лишь со спины. Эредин вновь берёт Цири за руку и ведёт за собой: чем ближе к окну, тем более медленно они делают шаги. Была бы Цири кем-то другим, то Эредин просто включил бы электричество, не был бы таким медленным, размеренным. Щадящим. Ему думалось, что если бы не эта досадная оплошность Дикой Охоты, обеспечившая им совместное пребывание, то всё было бы иначе. Цири бы противилась, сопротивлялась, вела бы себя, как попавшееся в ловушку животное, кусающее любого: даже руку, что пытается её вытащить.

Пришлось бы впечатать её в стену и взять так, причиняя унижение и боль. Держать, пока она трясётся под ним от обиды, гнева, боли и слёз. Этого она старательно добивалась - до сегодняшнего дня.

Эредин опускает Цири на диван, лениво осматривая более чёткие контуры. Её тело поменялось: она стала более вытянутой и худой, окончательно сформировалась и обзавелась парочкой новых шрамов.

Озёра черноты, окруженные тонкой полоской зелени, не отрываются от Цири, пока пальцы приступают к пуговицам на рубашке.
С тихим скрипом расстёгивается
одна,
ещё одна,
и потом другая.

Эредин раздевается неспеша, то ли потехи ради, нервируя и возбуждая Цири, то ли чтобы самому подольше на неё посмотреть. Она нравится ему: серебристыми волосами, что успели немного отрасти и теперь красиво лежат на плечах в лунном свете, белой кожей (не белее чем у него, конечно) но приятного, живого оттенка, - не как у мертвеца, чтобы вены голубовато просвечивали под ней. И, разумеется, глаза, которые он заприметил ещё в первую встречу, специально акцентируя на них внимание в своём простом способе вывести Цири на эмоции.

Эредин подходит медленно, опускается на колени между её ног. Прижимается щекой к изгибу шеи, располагает руки на бёдрах, пробегаясь по ним пальцами.

Выступающие ключицы под губами, короткий укус в шею ровными зубами, пальцы, медленно стягивающие бретельки с плеч. Снова горькие ноты трав, мешающиеся с запахом разгорячённой кожи, которые он вдыхает до помутнения.

- Essea esseaes non dimittam, Zirael, - выдыхает он ей в солнечное сплетение, щекоча кожу губами. Его пальцы замирают на краю джинс, поглаживая кожу. Эредин не торопит Цири, замирает сам, дразня, провоцируя на просьбу в любой форме, в которой она сможет её выразить. - Покажи мне, чего ты хочешь.

Он выпрямляется - из-за разницы в росте они всё равно практически на одном уровне даже в таком положении - и сжимает одной рукой девичий подбородок. Растрёпанный вид Цири доставляет ему удовольствие.
Эредин улыбается одними губами, заглядывая в блестящие в темноте глаза.

+3

17

[indent] and nothing's ever gonna change
[indent] cause i ain't gonna run away

Цири укутывается в растерянность; та подходит к ней сама, медленно, не спрашивая позволения, помогает Эредину довести её до окна, а потом и до дивана, лопатками ощутить тёплую, мягкую ткань. Ей кажется, что-то удерживает её на месте, тело делается тяжёлым, ватным и абсолютно покорным — только не ей. Она следит, как Эредин расстёгивает пуговицы на рубашке (одну, и одну, и потом ещё одну) почти что меланхолично, замечает ползущие по рукам и спине мурашки, улавливает лёгкую нотку паники в горле и под языком.
Об этой стороне жизни Цири ничего не знает. Все неловкие и неумелые прикосновения выветриваются из памяти, на мгновение ей вспоминаются серые, мутные и безразличные глаза Ауберона, но Эредин заслоняет чужие образы собственной темнотой.
Она вздрагивает — от удовольствия, — ощущая прикосновение губ и зубов на шее и ключицах, ненадолго прикрывает глаза. Момент растягивается — как ткань, натянутая на пяльцы; Эредин гладит эту ткань, продевает в иглу нить и делает первый шов. Второй. Третий. Цири сбивается со счёта — темнота ластится к ней без игривости, насмешливая и едва знакомая, близкая и далёкая одновременно. Всё в этой темноте могло бы принадлежать ей — она приподнимается на локтях когда с плеч уползает последняя ткань, слушает его голос, разглядывает черты.

Anois no gá atá le, — Цири улыбается.

Она знает, что Эредин прав — магия внутри хочет остаться.
Одиночество причиняет боль. Вынужденное или добровольное, оно отучает разговаривать, объясняться, подталкивает в спину — проще бежать, чем искать проблемам решение. Недоверие множится на ненависть, плюсуется с прошлыми потерями — всё это есть у неё внутри и сейчас, но Эредин мягко задвигает всю гниль на задний план, и она пятится, неловко ютясь на задворках.
Темнота не всегда приходит вместе с ночью, не вся темнота — у него внутри и за плечом; Цири хранит в себе безбрежный океан темноты, в нём плавают трупы близких, копошатся чудовища, Исток просит спустить его с поводка — пролиться на миры огненным дождём, отомстить тем, кто ни в чём не виновен. Носить в себе огонь и темноту тяжело, вдвойне тяжело — носить их в одиночестве; поэтому, когда Эредин задаёт ей вопрос, цепляя подбородок пальцами, она глядит на него, не моргая.
Что она может сказать такого, что достучится до каменного сердца представителя Aen Elle, заставит Короля Ольх почувствовать то, что чувствует шестнадцатилетняя девка в плену или на незнакомых простынях? Или восемнадцатилетняя — здесь, сейчас, наконец избавленная от одиночества? Ненадолго — на мгновение, — Цири кажется, что она могла бы быть счастливее обычного. Если бы планировала остаться.
На диване нет простыней. Здесь нет никого, кроме них двоих — и правильные слова отыскиваются.

— Тебя, — отвечает она.

Правильные почти всегда простые и знакомые, иногда ужасненько банальные. Цири пожимает плечами и тянется следом за ним, приподнимаясь.

Не быть одной могла бы сказать она — но молчит, рассматривая его, осторожно прислоняясь к груди лбом. Цири пробует бледную кожу на вкус и ощущает живущее под ней тепло, прикладывает ладонь к сердцу. Несколько мгновений она слушает, как оно бьётся, будто бы совсем не каменное, будто бы похожее на то, что бьётся у неё самой. Цири кажется, что её собственное сейчас выскочит наружу, упадёт на пол или опустится ему в руки. Эредин унесёт его в Тир на Лиа, заставит отворить армиям врата, а она останется здесь навсегда, без сердца — хорошо бы.
Не быть просто сосудом для силы могла бы продолжить она — но молчит, поднимая глаза, касаясь плеч и шеи подушечками пальцев, зарываясь в смоль волос. Она мягко тянет его к себе, поближе, добирается до губ и прикасается к ним, задыхаясь. Тепло заполняет собой всю комнату кругом, темнота заслоняет луну, любопытно заглядывающую в окна, мира вокруг не существует, он весь собирается здесь — в тёмных зрачках, волосах, скрывается под бледной кожей, и Цири целует каждый сантиметр его лица в поисках. Может, если поцелуев, прикосновений и укусов окажется достаточно, она отыщет мир — не только в Эредине, но и у себя внутри.
Не убегать было бы хорошим завершением — но Цири всё ещё молчит; отстраняется и мягко толкает его назад, на ковёр, опускаясь следом.

Она почти не ощущает неловкости — темнота и тепло заполняют её без остатка, в голове и груди становится блаженно пусто и иногда горячо. Цири снова склоняется к Эредину, как склонялась на катке — снова её волосы заслоняют его от комнаты, прячут от незнакомого мира, где он оказался пленником. Здесь нет посторонних людей, не слышно чужого смеха; их дыхание перемешивается, зелень его глаз забирается в её собственную зелень — может оттенок даже схож, может он всегда был таким. Цири не помнит.

Она прикусывает кожу на его шее в отместку — язык смягчает урон, зубы цепляются, чтобы не отогнали; поцелуи спускаются ниже, к плечам, груди, животу, и возвращаются обратно.
Ей кажется, что время замирает, забывая, как нужно идти — секунды не движутся, не переходят в минуты, и минуты не могут собраться вместе, стрелки застывают в избавительной пустоте чтобы ничего не испортить. Цири не хочет думать, не хочет никуда убегать — она хочет чувствовать себя живой и нужной; рядом с Эредином ей внезапно делается так спокойно, как не было никогда прежде, она не ощущает себя обузой, не ощущает груза, который мог бы ему навредить. Ей чудится, что Эредин, когда смотрит, видит её темноту — видит и улыбается.
Темноту и Цири он целует, темноту и Цири обхватывает руками; даже если обманывает, у него выходит удивительно — принимать, не отстраняясь и не опасаясь.

Цири скатывается с него, пытаясь освободиться от джинс — узкие штанины плотно облегают ноги, и она безмолвно обещает себе больше не носить такого.

— Мне тут не обойтись без твоей помощи, — улыбается, разворачивая к Эредину голову. Ковёр небольшой, они едва помещаются так, бок о бок; Цири хочется, чтобы он накрыл её собой, принёс ещё больше тепла и темноты, освободил от лишней одежды.
Время смотрит на них из самого тёмного угла; пересчитывает чёрные и серебряные пряди, мягко ступает по свитеру, рубашке, подбирается ближе, но всё ещё не позволяет стрелкам идти. Время вырывает эту ночь у Пространства, у Спирали, пропускает её в город, в комнату и в дом, заставляет Цири остановиться и немного успокоиться.
Время вслушивается в шумное дыхание, глядит, как Цири, всё ещё путаясь в джинсах, опирается на одну руку и прислоняется к Эредину, трётся головой о его плечо — жадно ищет чего-то, что прежде никогда не встречала.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+4

18

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

"Тебя".

Слово пульсирует незримым эхом по комнате и внутри, пока Эредин прикрывает глаза. Слово стучит вместо сердца, отдаваясь в ушах едва слышным шёпотом. Цири тянется вслед за ним, поднимается и внезапно просто утыкается лбом в грудь, замирая в таком положении. Снова утыкается в волосы, вороша их тяжёлым дыханием, обхватывает её руками, пока воздух мажет своим языком по влажному следу.

Цири в его руках теряется и тонет: настолько ничтожна Повелительница времени и пространства, что сейчас её ничего не стоит сломать. Но вместо этого он просто погружается в собственное сердцебиение, которое она чувствует под маленькой ладонью. А потом уже он теряется в осторожных касаниях пальцев, будто бы играющих свою мелодию на струнах, спрятанных в коже. И когда она вплетает бледные руки в смоль волос, он наклоняется, повинуется. Целует, прижимая к себе, чтобы потом так и замереть, пока губы Цири запоминают каждую черту лица мягкой полнотой. Он позволяет себе нежиться в касаниях, позволяет себе улыбаться, словно он совсем юнец. Словно Цири первая и последняя, кто когда-либо его коснётся, пытаясь отыскать в нём и себе мир: и она действительно его найдёт, и не убежит вновь. Не важно куда: в другую реальность или в себя — Эредин знает, что на самом деле Цири убежит.

Именно в этот момент Ястреб осознаёт насколько ему хочется, чтобы Ласточка осталась. Пусть крылья побудут перебитыми ещё чуть-чуть, пусть он сможет забрать её с собой, пусть пригреет боевую пташку у себя под крылом, даже если сначала она будет его ненавидеть. Неужели она не чувствует, что именно рядом с ним её накрывает спокойствием, что именно он может позволить ей столь многое, в чём раньше отказывали? Неужели не видит, что Эредин позаботиться о ней гораздо лучше, чем целый мир, что переживал и выплюнул Цири, как будто она совсем ничего не стоит. Неужели она не видит, что он тот, кто вынесет весь её груз.
Можно не бояться.

Эредин слишком горд для того, чтобы это сказать: он ненавидел иметь слабости и не озвучил бы, что у него появилась новая, человечья, доставляющая огромный ворох проблем ему, себе и окружающим. Никто об этом не узнает, даже Цири. У Короля Ольх не может быть слабостей.

Ковёр мягко щекочет спину, и Эредин проваливается в его ворс, не отрывая глаз от Цири. Она вся похожа на луну: бледная, но ярко светящаяся серебром, со шрамами, на которые все смотрят: и лишь немногие увидят красоту не в приторной идеальности. Её свет слепит тьму внутри Эредина, заталкивая в дальний угол, совершенно обезоруживая. Смотрит зелёными глазами, будто бы говоря его амбициям и жестокости заткнуться хоть на чуть-чуть. И они молчат, загнанные в угол губами и руками с серебристым свечением.

Эредин наблюдает за Цири заострившимися, вновь поменявшими цвет глазами. Его руки ненавязчиво исследуют её, пока она кусается, целует и снова кусает, явно в отместку, вызывая смешок в свои губы, когда она возвращается к его. Белые волосы щекочут лицо и тело, пока Цири беспрепятственно осваивается, довольно уверенно для своего опыта.

А потом она внезапно пропадает чтобы вскоре найтись рядом, мучительно неуклюже пытаясь справиться с облегающими джинсами. Эредин закатывает глаза и беззлобно усмехается, глядя на это зрелище. Ласточка быстро сдаётся, прося помощи и Эредин картинно вздыхает:

— Чтобы ты без меня делала, Zirael, — подаётся навстречу, позволяя, как кошке, тереться мягкой щекой о его плечо. Но потом отстраняется, укладывая Цири на ковёр. Она лежит перед ним совершенно раскрытая: возможно это заставит её взволноваться сильнее и растерять свою уверенность, Эредин не знает. Слишком непредсказуема.

Джинсы стягиваются намеренно медленно, с тихим шуршанием собираясь сначала с бёдер, потом с острых коленок и дальше, пока не откладываются в сторону. Ладони мирно ложатся чуть выше выпирающих тазовых костей: всего на пару секунд, чтобы потом поймать руки Цири и одной своей сжать оба запястья и завести их за голову.

— Не мешай мне, — шепчет на ухо, с наслаждением утыкаясь в шею после своих слов, чтобы оставить очередную метку на теле. В этот раз уже он неспешно спускается ниже, дразня едва заметными касаниями губ. Цепкие пальцы отпускают руки Цири только для того, чтобы развести её ноги, с силой надавив на бёдра. Не давая очнуться или привыкнуть, он проникат пальцами под бельё.

— Zirael, — на лице снова возникает эта ломанная, самоуверенная усмешка, которую Цири наверняка бы нарекла "блядской", если бы осмелилась сейчас открыть рот и дерзить. — Кто бы мог подумать, что ты не шутила.

В глазах Эредин загорается настолько отчётливый голод, что это видно и из полумрака, и он не отводит глаз, скользя пальцами по влажной плоти. Щеки Цири пылают так, что это видно из тени, падающей ей на лицо.

Хотелось удостовериться в том, что она не тоже не прекращает смотреть: ни на секунду. Сжать рукой упрямый подбородок и заставлять удерживать глаза открытыми. Или ещё лучше: довести практически до обморочного удушения, оставляя пространство только для того, чтобы открывать рот в задушенных стонах, чтобы ничего кроме них точно не осталось. Но не сейчас. Ласточка всё ещё невинна настолько же, насколько была, когда попала в Тир на Лиа. С ней нельзя грубо. Пока что.

Но зато можно довести её до дрожи в ногах, до испарины по всему телу, до нормального удовольствия, что старый король не мог ей обеспечить. Пальцы на другой руке ощутимо впиваются в мягкое бедро, пока на лице Эредина блуждает тёмное, жёсткое выражение. Это не злость, но агрессия, направленная даже не на Цири, а на окружающее. Будто бы Король хотел, чтобы вокруг всё было осведомлено о том, что Цири принадлежит ему, пусть даже и сама думает, что свободна. Будто бы она сможет спокойно забыть. Жить. Сбежать.

Эредин рычит сквозь зубы, подводя Цири к краю, ощущая, как всё её тело сотрясается. Он мог бы остановиться в шаге, заставить просить. Мольба бы вряд ли сорвалась с губ упрямой Ласточки, но размышлять о том, как бы она могла звучать — доставляло удовольствие. Хотя даже просьба для Цири, как ему казалось, была чем-то сверхъестественным.

— Давай, Zirael, — в его голосе вновь слышится отчётливая, стальная хрипотца, будто он выскабливает слова из горла. Он чувствует её разрядку за секунду до того, как она наступает: ментальная связь была довольно надёжной вещью, учитывая то, на каком расстоянии она порой могла доставлять к Цири назойливые видения.

От воспоминаний об этом, хищный оскал Эредина только более явно проступает на лице.

+4

19

the only thing
that works for me

— Здорово ты управился, — бурчит Цири, оставаясь без джинс.

Проще говорить если нервничаешь; но от поцелуев она затыкается, откидываясь на мягкий ворс — ей кажется, что ковёр тоже обнимает её со спины, ночь рядом с ним беззлобно усмехается.
Мир вокруг почему-то не схлопывается: в небе серебрится луна, на улице медленно и осторожно плетутся машины, фары разукрашивают комнату жёлто-красными всполохами, много крохотных рубиновых пятен запутывается у Эредина в волосах. Красный ему к лицу — а Цири не любит красный; он напоминает кровь, костры, всё то, о чём лучше не помнить.
Удовольствие — тягучее и горячее, — приходит к ней медленно, подступает следом за его пальцами, и Цири чувствует себя предательницей, не понимая, что именно она предаёт. Боль ощущать привычнее, боль вместо других и вместо себя — но когда боль отступает, оставляя от себя только краешек, Цири кажется, что она не заслужила всего этого. Многим причинила вред, кого-то не уберегла — теперь их нет, а ей здесь хорошо. Тепло.
Эредин кусает её, давит на бедро пальцами — и Цири забывается.

Неправильность происходящего осознаётся смутно, что-то дребезжит в её сознании — настолько крохотное и неразличимое, что Цири даже не пытается. Она цепляется за него руками, губами, зубами, впитывает и запоминает тепло, множит его на жар, на истому, на удовольствие. Руку Эредина хочется обхватить бёдрами, прижать теснее и ближе; Цири запутывается в ощущениях, слабо осознаёт происходящее. Секс она представляет себе не так — этот оказывается гораздо лучше всех её представлений.
Вместе с отступающей горечью, скрывающейся с глаз болью в ней просыпается магия — поднимает голову, расправляет плечи и заставляет Цири остаться. Отдых оказывается необходим; Цири вспоминает выпитый и вылитый в раковину кофе, ворох разбитых чашек, коньки, детский смех. Магия выцеживает образы по одному, сосредотачивается на главном — зелень глаз Эредина ярко вспыхивает в сознании, будоражит кровь. Вместо страха Цири пронизывает возбуждение, Старшая Кровь ощущается безмолвным желанием — чтобы этот момент никогда не заканчивался. Она в который раз за вечер ловит себя на мысли остановить всё хотя бы на мгновение, а может остановить навсегда — Дикая Охота никогда сюда не прискачет, и Цири не придётся убегать
Воображение подкидывает вариант: запеленать мир защитой, укрыть его непроницаемым для Красных Всадников куполом. Вывернуть Спираль наизнанку, огородить подступы — заставить Эредина остаться. Без короны в волосах, без стальных доспехов — острые уши на память, и больше ничего оттуда. Здесь, в крохотной квартире, недалеко от шумного рынка, от разросшегося и неухоженного парка, без предательств, пророчеств, Предназначений — каток, глупые ток-шоу, ссоры по выходным. Ворсинки ковра под лопатками, запутывающиеся в волосах пальцы, тепло сердца под её ладонью. Может им было бы здорово вдвоём, может что-то могло бы получиться.
Цири тихонько стонет, смаргивает образы, заглядывает ему в глаза — темнота скрывает от неё острые эльфские черты, делает их почти мягкими; что могло бы получиться, Zireael? Что? Ей становится мучительно горячо и мучительно неловко — она тянется к нему в миллионный раз, утыкается лбом в грудь и от удовольствия почти задыхается; вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает.
Этому словно нет конца — может у Цири вышло остановить время незаметно, и всё теперь останется так, — на полу, в темноте, в тепле, без идиотских мыслей, без страхов и сожалений. Груз с неё соскальзывает, отступает в угол, складывает за спиной руки — Цири дышит шумно и часто, откидывается на пол и цепляется за собственное дыхание, пытаясь привести его в норму.

help me get away from myself

Сейчас смотреть на Эредина непросто: её щёки заливает алым, глаза впиваются в него как несколько мгновений назад впивались пальцы; Цири думает какой он, блять, красивый, такой невозможно красивый — от внешнего лоска эльфских рас людям, наверное, почти больно. Кожа без изъянов, чистая и светлая, хищный блеск в глазах, красивый абрис губ, разворот плеч. Цири улыбается.

— Так хорошо, — тихо говорит она.
А что ещё сказать? Ей хочется просить его продолжить и не останавливаться — но побеждает неловкость. Она смотрит на обнажённую грудь, замечает несколько шрамов на торсе, гладит их пальцами — эльфы тоже воюют, и ей приятно видеть, что враги и на них оставляют зарубки и метки. Один из шрамов похож на след от двухстороннего кинжала, другие ей сложно разглядеть в темноте. Цири вспоминает, как гладила его спину — шрамы были и там; каждый можно поцеловать, отыскать на ощупь.
Сердце бьётся у неё в груди так громко, что его слышно на улице, наверное; учащённое дыхание немного успокаивается — и потом возвращается с лихвой. Цири замечает, что на ней почти нет одежды, и это явная несправедливость, достойная исправления.

— Почему на тебе одежды больше чем на мне? — интересуется она.

Нехватка опыта ощущается особенно остро, Цири уже почти что устаёт чувствовать за это неловкость — она смотрит на Эредина практически умоляюще, надеясь, что он поможет и здесь. Осторожно приподнимается, опираясь на колени, целует его ещё один раз, гладит плечи ладонями.

— И никаких комментариев, иначе я убью тебя прямо сейчас.

Цири снова становится горячо — от чужого тепла, его ироничного взгляда, безмолвного ощущения близости, заполнившего комнату целиком; раньше Цири в неё не заходила, теперь тоже вряд ли решится. Она запускает в его волосы пальцы, скользит губами по скуле, добирается до уха. Улыбается.

— Я слышала, — доверительным шёпотом сообщает она, — что у эльфов острые уши потому что они чувствительны. Ну или что просто чувствительны. Это правда?
Алкоголь всё объясняет. Классная вещь. Завтра ей будет охуенно стыдно — но она оправдает себя выпитым виски, отмахнётся от подколов и насмешек. Будет очень стараться, во всяком случае.
Цири осторожно гладит его мочку, скользит пальцами по заострённому концу. На ощупь почти такое же как человеческое. Ничего особенного. Она возвращается на исходную позицию — кусает Эредина за губу, обхватывает его шею руками.

Хочет сказать что-то красивое и лиричное, но вместо этого тихо говорит:
— Как же я тебя, сука, ненавижу.
Поцелуй смазывает окончание.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+4

20

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

Тихий стон забирается под кожу, дразнит все нервные окончания разом. Когда она вновь жмётся к нему, Эредин не чувствует даже дыхания: только дрожь под рукой. Цири забывает дышать, поэтому её внезапный дрожащий вздох звучит так громко в относительной тишине квартире, где постоянно царствуют какие-то едва слышные звуки. Ещё пара секунд: он тоже замер вслед за ней. А потом Цири медленно отмирает, вновь опускаясь на ковёр. В глазах видится туман, пока на её лице медленно, лениво появляется улыбка.

Шепчет в темноту, но Эредину кажется, будто прямо ему в уши. Он склоняется над ней, смотрит прямо в лицо, наблюдая за слабым свечением алых щёк в полумраке. Зелёные глаза ощупывают так внимательно, будто что-то потеряли в острых чертах лица и избегают его собственных глаз. Снова выдох, едва слышный, задумчивый: она думает, оглядывает его лицо. Кажется, Эредин знает, о чём. Может и не доводит мысль до своих шрамов, но могла бы, будь в другом положении.

- Так хорошо, - тихо, на выдохе, он никогда раньше не слышал, чтобы Цири так говорила. Пальцы скользят по его шрамам, внимательно и чутко, будто пытаясь понять, откуда, чем нанесены, кто посмел поднять руку на предводителя Дикой Охоты. Эредин склоняется к ней, прижимается губами к щеке, губами к губам, сухим и неровным, ломким. Она слишком часто их кусает, слишком часто их кусает мороз. Сердце Ястреба тоже разгоняется и гулко стучит, сотрясая грудь.

Отпускает Цири и чувствует, как в движениях появляется нервозность - дальше она не заходила. Эредин не знает, был ли у неё ещё кто-то, кроме Ауберона, который только зазря её изводил. Эредин не может представить, как это - наверное, разочаровывающе и унизительно. И всё зря. Все прекрасно знали, что у старого короля ничего не выйдет: он слишком стар. Знали и молчали, продолжая с удивительным тугоумием и упрямством подкладывать Цири под немощного старика. Тогда девочку было жаль.

- Позже, Zirael, - на его лице мягкость, какой там раньше не бывало: ему не свойственно. Эредин размышляет, пока она жмётся к нему и относительно вежливо просит помолчать, гладя плечи. Его руки скользят по её талии, мерно пересчитывают рёбра.

Хорошо, что у них есть это время, внезапное, данное вдали от всего. Цири может позволить себе не быть одной, ведь обычно не позволяет. Вечно бежит. Эта мысль в голове Эредина повторяется, словно их догонялки. Болезненно, однообразно. Хочется чтобы остановился и поток мыслей, и Ласточка замерла. Позволила забрать. Да, далеко, туда, где ей не нравится, где ей не нравится никто, потому что эльфы Aen Elle устроили геноцид, потому что все, кто не они - рабы, потому что они хотят сделать то же самое с её миром. Это не трудно пропустить мимо, стоит лишь закрыть глаза. Оглохнуть. Другая бы давно так сделала - но в Цири нет ни капли смирения. Ни капли того, как она могла бы обмануть всех и оставить ни с чем.

Тонкие пальцы путаются в его волосах, шероховатые губы ползут по щеке - Цири до сих пор тянется, исследует медленно и ждёт, задаёт свои детские вопросы. Сначала коньки, а что теперь? Уши. Не такие уж и острые.

- Ничего особенного в наших ушах. Как у тебя, только форма, - Эредин склоняется ниже, убирает пальцами серебристые волосы, открывает себе её ухо, чтобы прошептать в него, - отличается.

Пальцы бегут по контуру до острого конца, возвращаются к мочке - действительно, уже ничего необычного. Цири вновь отвлекается, обхватывает руками за шею, кусает, - он чувствует клыки, впившиеся в губу - но не сильно.

- Как же я тебя, сука, ненавижу, - говорит больше отчаянно, чем злобно, не давая даже возможности ответить, целует взахлёб, и Эредин отвечает.

Вновь на ковре, не разрывая губ, руки ползут по рёбрам, замирая где-то под грудью - больше никаких разговоров, кроме судорожного дыхания и мурашек по коже, следующих за пальцами. Снова пересчёт шрамов друг друга, загрубевших рубцов на бледной коже. Наверное, Цири было бы приятно знать, что шрам на бедре от её удара остался. Как знак того, насколько она его ненавидит.

Кожа покрыта мурашками, горячая - он прижимается щекой к щеке. Отстраняется, нависая над ней.

- Подожди меня, - в голосе немного иронии, намёки на вечные побеги в зелёных вспышках. Да даже и без них - всегда найдёт выход и юркнет в него, как только будет удобный момент. Он привстаёт и раздевается окончательно, оставаясь полностью обнажённым, как и Цири. - Теперь всё честно.

Опускается к ней вновь, склоняясь к губам, но в итоге утыкается в шею и вдыхает запах. Травяная горечь волос и кожи. За бёдра притягивает ближе, разводя колени. Предупреждающе гладит по ноге, и смотрит на неё из темноты, замирая. Ждёт пару секунд, даёт время - пока что это всё не обязательно. Цири может отказаться.
Но она только кивает. Эредин вновь гладит её по бедру, больше успокаивая, чем лаская. Нависает над ней, смотрит за лицом, улавливая малейший дискомфорт. Эта ночь совсем не про него.

Цири вздрагивает. Даже если и больно, то для неё это похоже на щипок, - после того, через что она проходила борясь и убегая. Никакого драматизма, который можно вычитать в книжках, ничего. Мир не рухнет, а магия у Цири и без того давно работает.

Эредин замирает на пару секунд и смотрит на неё. Цири. Ласточка. Zirael. Он и правда совсем, во многом, её не знает. Но сегодня узнал, что она любит горячий шоколад - может быть, он приготовит его в следующие дни. Что она легко мёрзнет - нужно купить тёплое пальто. Что она его ненавидит, но в это Эредин не верит.

И он растворяется в ней, прижимается тесно, всё ещё готовый остановится, если Цири захочет. Целует губы, отрываясь лишь чтобы посмотреть на трепет её век. Чувствует дрожь в её бёдрах, что прижимаются к нему. В ушах вместо любых звуков звучит: я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ложь, ложь, ложь. Очередная.

Рука снова скользит между её ног, ведь даже если она не говорит о боли, то это не значит, что её нет. Эредин шумно выдыхает, в глазах стоит густая муть, размывающая всё, кроме Цири. Которая всё равно убежит от него. Мысль ввинчивается в мозг, вызывая обиду и какую-то тоскливую усталость. А потом злобу. Не на неё, а на всё остальное.
Но он начинает двигаться ритмичнее. Пусть её магия заснёт и не вернётся, пусть Эредин заберёт её с собой и пусть она ненавидит его так же, как сегодня.

В последний момент он вжимается в неё, его пальцы тоже. Вокруг пахнет ей очень отчётливо. Травы оседают на языке, пока глаза смотрят на Цири. Взмокшую, с гнездом на голове. И после того, как нервы отпускает вспышка, Эредин улыбается. Склоняется к лицу - хочется просто навалиться и закрыть своим телом - и просто прижимается где-то к щеке рядом с ухом. Хочется сказать что-нибудь лиричное, но выходит лишь:

- А я тебя не ненавижу.

Отредактировано Eredin Break Glass (2022-02-02 14:36:39)

+4

21

Магия — потерянная, утраченная, забытая, выцветшая, — сверкает изнутри, смотрит на Эредина зелёными глазами не Лары Доррен, но Цири, вглядывается в его укутанные тенями черты. Цири ощущает её так остро, острее чем прежде, что ей становится смешно, едва не доходит до истерики, но выигрывает горячее возбуждение — у Старшей Крови нет сейчас власти, она сдаётся в плен телесному, осязаемому, под его руками, губами и пальцами, проигрывает раунд, Цири сама подавляет её с невиданным упорством, гонит прочь, уходи, уходи, пожалуйста, чтобы у меня было оправдание, чтобы я не убегала потому что не могу, ведь нет других причин оставаться.

Он полностью раздевается, луна серебрится на бледной коже, затекает в поры, Эредин весь в крохотном алмазном крошеве, в светлой эльфской пыли, без доспехов он почти неотличим от неё самой; тело в шрамах, в следах прожитого, долгих годах жизни, наверняка тяжёлых и болезненных, от его тёплого дыхания внутри боль заворачивается в густой, твёрдый комок, он мешает ей говорить, думать и дышать, она сжимает в кулаках ворс ковра, приподнимается навстречу, упирается локтями — сложно ненавидеть того, кого очеловечиваешь. Эта мысль, примитивная, банальная, древняя, глупая и нелепая, слишком очевидная чтобы Цири не понимала — но Цири не понимает, ненависть и злость её любимое, привычное топливо, два глаза за один утраченный, бей и беги, а потом снова бей, лучше на упреждение, чтобы тот, кого ты бьёшь, уже никому не причинил вреда. Эредин целует вместо того чтобы ударить, обхватывает её обеими руками, носом утыкаются в шею — так не поступают с врагами, во всяком случае не люди, не такие, как она, ничего не знающие об обманах и лицемерии, о манипуляциях: Цири говорит что думает, схватки на эмоциональном поприще она всегда проигрывает вхолостую, потому прижимается к нему ближе и тихо стонет, мягкая и податливая. Не Zireael, не дочь Старшей Крови, и точно не Повелительница Чего-То Там — просто Цири из Цинтры, Цири, Ци-ри, хочется заставить Эредина выговаривать её имя по буквам и слогам, пусть запомнит что-то настоящее, общее только для них двоих.

Она безмолвно кивает, внутренне проговаривая да, да, пожалуйста да, разводит под ним ноги, гонит прочь лишние воспоминания — вместе с проснувшейся магией, — бурлящий, неуёмный поток, всё равно сдающийся простому и физическому, Цири прикрывает веки и прикусывает губу, боль кажется ей несущественной, незаметной, несравнимой с болью от пинков Бонарта или удара блестящей, шестиконечной звездой, надвое разрубившей щёку. Эредин помогает прогнать эти мысли, в жаре прикосновений она легко теряется, удовольствие выигрывает у боли, нежность и привязанность — у злости, Цири жмурится и снова стонет, подаваясь ему навстречу, так реализовывается застарелое, ноющее возбуждение, невыраженная тяга, уцепившаяся за тонкую ветвь мирта в укрытых доспехами руках (сейчас на нём нет доспехов, как и на ней). Всё это — гомон садов Тир на Лиа и плющ, обвивавший беседку, как она теперь Эредина, погоня и редкие переругивания, ночные кошмары, непрожитые желания, боль, не находящая выхода, почти что выброшенная за ненадобностью, — расцветает внутри и переиначивается, с каждым его поцелуем, укусом и движением, тихим вдохом и шумным выдохом, наряжается в удовольствие, в принятие, в её согласие, в первый раз данное искренне, без насилия и необходимости. Речь не о благе Тир на Лиа, не о пророчествах и предназначении — Цири забывается не с Королём Ольх, а с Эредином, варящим для неё кофе, укутывающим в шарф, падающим на катке; если бы можно было забыть о других навсегда, замереть в моменте, отрезать от этого времени все остальные, изолировать мир, она бы смогла пожить счастливой.

Внутри делается горячо-горячо, Цири забывает даже об окончательно пробудившейся магии, о липком страхе, недоверии и подозрениях; приятно ощутить себя простым человеком, врасти в ковёр лопатками, думать о любви и принятии, глядя на того, кого давно хочется, и не бояться удара в спину хотя бы несколько минут, доступных любому кмету и крестьянину, поварихе и конюху; слова Йеннифэр, наконец, делаются понятнее — если даже чародейкам, в их ворохе бесконечных интриг, не даются привязанности, то что говорить о ней.
Цири вздрагивает, ощущая тяжёлую, болезненную волну удовольствия, неразборчиво лепечет его имя, мысленно целуя каждую букву и ненавидя себя за это — может на самом деле себя она ненавидит больше, за все проёбы и слабости, за вечный бег, без остановки, за проигранную схватку с судьбой, которая всё равно возьмёт своё, за то, что она не прачка и не подавальщица в таверне, и даже не княжна из сгоревшей страны. У Эредина в затуманенных удовольствием глазах — её бледное отражение, пугающий образ себя в ком-то ином, Цири уже несколько лет не в состоянии определиться, похожи они или разительно отличаются. Интересно, что он видит когда смотрит в такое же отражение-себя в ней — красного всадника, ублюдочного короля, волнующегося, чувствующего, думающего, живого существа, может у него тоже бывают кошмары, может ему больно, плохо, может бежать три столетия сложней чем три года.

Может, не отвечает Цири, может, может, может.
Она обхватывает его, прижимающегося, руками, гладит по плечам и волосам, целует во влажную, тёплую щёку, в самый краешек губ, и снова вздрагивает от голоса, забирающегося в ухо. Зажмуривается, прикрывая глаза.

Не ненавидь, думает Цири, растяни это мгновение, продень через Спираль, пусть этот момент запомнится — а потом, когда до берегов Тир на Лиа доберётся Белый Хлад, а она так и не явится, или её, упирающуюся, приволокут на аркане, когда уставшие ждать подданные и растерянные всадники сбросят корону с головы, когда одиночество будет единственной опцией, жар растворится в памяти, выцветет, бледный и призрачный, тогда не останется других вариантов — только проклинать и ненавидеть, вывести обратно, из живого человека во врага, из Цири в Zireael, в безликий фрагмент из пророчества, никогда не целовавший тебя, не забывающийся рядом, прося не уходить, не вспоминать, не замедляться.

Ей хочется знать, что он чувствует, чувствует ли хоть что-то прямо сейчас — она тихо ворочается под ним, в тёплых объятиях, легонько царапает поясницу; острая, невыносимая нега тут же напоминает из себе, словно они ещё не закончили, и вот-вот Цири опять забудет собственное имя от тепла и удовольствия. Безопасность — незнакомая, чужая, растворяется под лопатками, но Цири запоминает, что сегодня попробовала её на вкус; приятно, когда тебя целуют, а не загоняют, когда касаются, дожидаясь согласия — данного несколько лет назад, сегодня повторённого, Да. Да. Да.

— Я бы хотела здесь остаться, — тихо говорит она, — в этом мире.

Навсегда.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+5

22

[icon]https://i.imgur.com/Fkp4EF2.jpg[/icon][lz]<center>my lucifer is <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">lonely</a></center>[/lz]

- Это невозможно, Цири, - отвечает, нежно прикасаясь губами к щеке. - Твоя магия проснётся и ты убежишь. Или не проснётся и я заберу тебя. Это не то, чего я бы хотел, но это всё, что у нас есть.

Эредин пару секунд смотрит в зелёные глаза, думая о том, как он размяк, что говорит с ней вот так. Что извиняется за то, что должен делать, просто потому что король: у него есть ответственность. Но это будто нужно - сотню раз сказать, что Цири заслуживает другого. И сделать так, как должно, потому что между Цири и своим народом нельзя выбирать. Потому что это одно и то же. Цири нужна ему, как и народу. Правда ничего из этого не нужно бедной загнанной девочке, которая из последних сил кусается, ничего не боится, просто хочет быть свободной и выбирать самой, что предназначено, а что нет.

Эредин не боялся принимать тяжёлые решения: он всю жизнь такими занимается. В последнее время их слишком много. Но смотря на Цири, было понятно, что и здесь Король выберет то, что необходимо, а не то, что правильно. Потом он постарается превратить необходимое в правильное, это не невозможно. С Цири можно договориться, а Эредин готов пойти на компромиссы. Небольшие уступки. Не сразу - доверять он ещё не готов. Только сейчас, в моменте поверит в то, что она не заколет его ножом.

Эредин переваливается на бок рядом, прикрывает глаза, думая: как же так? Цири привела его к короне. Давно. Но, видимо, ещё не пришёл момент, когда ей надо это помнить.

- Если магия проснётся - даже не думай. Делай, - внезапно для себя говорит, открывая глаза. Она должна прийти и увидеть, что всё предопределено. Что сама всё решила. - Делай, Цири.

"Беги, Zirael, пока я не стану достаточно безжалостен, чтобы тебя поймать".

Эредин неуютно вздыхает, ему хочется вернуться в момент, когда можно было хоть минуту не думать об этом. Теперь снова между ним и Цири разрастается пропасть длинною в триста лет, в геноцид, устроенный Aen Elle, договор между ней и Аубероном, в унизительный статус мусора, продукта генетики, который надо скрестить для лучшего результата - и выкинуть.

В этот раз уже Эредин уходит от вопросов и ответов. Сказал даже не думать сдаваться - сам толкает бежать сломя голову. Бежать, пока есть возможность. Может, Цири осуществит мечту и спрячется от Предназначения. А может только растянет погоню до того момента, когда действительно придётся решать. За Цири есть кому бороться. Есть кому умирать. Бесчисленному числу людей, которые окажутся рядом. Если даже Цири не устанет бежать, то она устанет быть виноватой. Рано или поздно. Из-за неё умерло достаточно людей. И они умрут ещё. Эредин не палач, но охотник - не упустит шанса загнать в ловушку. Пусть и из собственной морали Цири.

Ласточке просто повезло, что Эредин о ней заботится. Остальное человечество безлико и не слишком волнует. Только Цирилла. Только.
Но он может быть милосерден, если это её успокоит. Может подумать о её любимых людях.

- Давай оставим это на сегодня.

В этот раз не хочется задавать вопросы именно ему - Королю. Он за сегодняшний вечер с постоянными раздумьями износился, настрой на серьёзные разговоры исчез, желание подумать о завтрашнем дне тоже. Хоть раз не думать об этом. Несколько часов тишины.

Эредин снова тянется к Цири, утыкается в волосы - гнездо серебристых ласточкиных перьев - глубоко вздыхает. Спокойствие наполняло - а может усталость? - и хотелось просто вот так провести маленькую растянутую вечность - минуту или несколько часов. Пока Цири снова не встрепенётся, откинув сонную пелену, окутавшую серебристые перья, цепляясь за ости, и пух, наполняя рыхлые пушистые волокна.

Пальцами скользит по коже на ощупь, закрывая телом от света, снова заворачивая в темноту, как в одеяло. Не думает ни о чём, в голове - пустота и только какое-то мягкое свечение, оглаживающее веки. Только для него не место на ковре, с помятым ворсом и новыми цветами в белом.
Эредин поднимается сам и ведёт Цири за собой: вглубь квартиры. В ванной приходится включить, но Эредина это совсем не волнует - внутренняя тьма не боится лампочки. Может быть, это развеивает что-то, оставшееся во тьме гостиной - но не для него.

Волосы у Цири становятся мышисто-серыми, когда наполняются водой. Может, в этом мире тоже есть красивые места, как водопад рядом с Тир на Лиа, может быть ему бы тут понравилось. Может быть они с Цири уехали бы из серого столбчатого города, из всего серого: небо, асфальт, стены домов, расписанные из балончика - и всё. Цири бы точно была счастлива.

Под теплой водой Эредин снова целует Ласточку, держа её лицо в ладонях, склоняясь низко-низко. Может, если меньше отпускать, то это продлится дольше.

Когда они проходят в спальню, Эредин шепчет на ухо: "Обещай, что не зарежешь меня во сне, это было бы обидно" - и ложится на прохладные простыни, которые пахнут, как Цири. Горечь, горечь.

Эредин спит спокойно с ней под боком, чувствуя тепло тела, поддерживающее иллюзию, что ничего не изменится. Завтра утром они проснутся вместе - может Цири не будет такой недовольной, - и снова кофе. Снова работа. Но всё равно иначе.

Когда Цири просыпается (если она вообще спала) Эредин не двигается. Всё равно ничего не сделать, чтобы её остановить - Всадники опаздывают. Да и ему не хочется останавливать - ещё рано. Пусть бежит. Бреак Гласс не мешает ей судорожно собираться, шуршать вещами и доставать меч из-под кровати.

Эредин чувствует, когда Цири ускользает через пространство - и только тогда открывает глаза и поднимается. Одевается, заваривает кофе и сам его выпивает. Не находит зелёный шарф. Обводит взглядом ковёр на полу.

Всадники приходят с холодом через день, чтобы Эредин сразу же влился в привычное русло. Вновь Король Ольх. Вновь в погоне за вспышкой перемещения, что оставляет за собой серебристая Ласточка.

Отредактировано Eredin Break Glass (2022-02-11 23:47:05)

+3

23

Что-то кончается — острое удовольствие, о которое можно пораниться, и она, кажется, ранится вся целиком, с ног до головы в новых шрамах, что чуть позднее проступят на коже, что-то начинается — хмельная, тягучая нега, превращающая тело в мягкий, податливый ком, таким телом Цири прижимается к Эредину когда он, выдыхая, опускается рядом, зарывается в её волосы, и она прикусывает губу чтобы не застонать. Она сговорчивым клубком сворачивается в новом мире — из чужих губ и рук, ненадолго остаётся в нём пожить, на птичьих правах беглой княжны из несуществующей больше страны, недолюбленым ребёнком, на мгновение обретающим здесь дом, в серой, стальной реальности, наполненной проводами и ядовитыми газовыми испарениями, фальшиво улыбающимися людьми, с ярко-синими и малиновыми волосами; но центральное в её новом мире не это, конечно — центральное в нём Эредин. Повелительница Времени и Пространства придумывает для себя другую страну — после катка, в зелёном шарфе, тепле и безопасности, впускает его внутрь, не только так, как впускала минутой ранее, жадно приникая к горячему телу, — позволяет забраться под кожу, в водопад мыслей, обрывков памяти, тихого шелеста волос и совсем незнакомого прежде звука, с которым под его пальцами с неё спадала одежда. Цири теперь с этим жить — непривычными, странными воспоминаниями о том, что бывает иначе, слишком громоздким для неё, доверху укрытой шрамами, опытом, колючими мурашками на пояснице; ей придётся помнить, как мягко и расслабленно дышит Эредин, как он целуется, то жадно, то ласково, как торопливо двигается ближе к концу — выдыхает, напрягаясь и вскоре замирая.
Как Кагыр, когда-то оказавшийся под чёрным громоздким шлемом всего лишь живым человеком, снимает доспехи и Эредин, стягивает с себя и командира Охоты, и убийцу короля — и Цири, замершая в кольце объятий, силится не утратить все остальные образы, не забыть о рабах в садах Тир на Лиа, о выброшенных на окраину деревни нелепых, человеческих трупах. От прочих D'hoine её отличает только ген, крошечная мутация — иначе они бы никогда случились, он бы даже не взглянул на девочку, давно потерявшуюся в песках или окоченевшую насмерть.

Почему ты так говоришь хочет спросить Цири, поднимающаяся следом, добредающая до ванной комнаты — яркий свет заставляет зажмуриться, на мгновение она недовольно морщится, теряясь, скучая по прикосновениям и темноте, — но вскоре они забираются в душ, под мягкую горечь воды, и всего опять делается достаточно. Почему.

Но на безмолвно заданные вопросы не бывает ответов.

Она оставляет всё это, послушная его просьбе — хочется верить, притворяться, и Цири себе позволяет; нет никакой магии, она не вернётся, завтра утром всё по-прежнему, кофе, работа, вечером они приготовят еду, Цири будет смотреть на вилку в тонких эльфийских пальцах, кушать с рук, выгрызать себе поцелуи, или просить их, умолять о них, до самой ночи, пока не останется ничего кроме вздохов, стонов, темноты и желания, находящего выход. Следы от её ногтей у него на спине и следы от поцелуев на шее и животе, слегка посиневшая кожа, красные полосы, сбившиеся, хриплые голоса — такую реальность Цири бы для него соткала, у неё бы наверняка получилось. Нить к нити, кирпичик к кирпичику, ровная, аккуратная канва, главное не заглядывать на изнанку — в мир изломанных узелков, неаккуратных хвостиков, порванной ткани, крови, которая давно залила в их квартире пол, а они просто увлеклись друг другом и не заметили. Цири не заметила точно, ходила в этой крови сперва по щиколотку, а потом по колено — глупая, лицемерная, несуразная, — забыла обо всём, что нашептали ей единороги, о крови у него на руках, представила себя свободной, подарила часть этой свободы ему, заперла, не отпустила, склонилась низко-низко, перед поцелуем, и шептала на ухо: это меня тебе надо бояться, это тебе надо бежать, ястреб, иначе не отпущу.

Ей бы очень хотелось.

Она засыпает всего на пару часов, убаюканная его объятиями, сонным теплом, усталостью, что растекается по телу после близости — ноют и болят мышцы, но это совсем не то же самое, что боль в них после тренировки; эта нега, снимаемая его насмешливыми касаниями, раскручивающая в ней узелки и расправляющая колтуны, частично выпивающая боль, ненадолго её одалживающая — спасибо, думает Цири, что позволил мне подышать, что забрал краешек, спасибо.

За час до рассвета она, едва не плача, выпутывается — цепляясь ногой за простынь, — чародейки не хнычут, приходится напоминать себе, не ноют, не скулят жалобно. Йеннифэр бы не стала. Он дышит ровно, и Цири удерживается от желания прикоснуться, опасаясь разбудить — тогда ничего не получится.
Одежда находится в шкафу: Цири с недоумением смотрит на брюки, от которых давно отвыкла, пояс, рубаху, перевязь меча, у неё трясутся кисти — почему-то она вспоминает девочку, учившуюся у неё кататься пару дней назад, и как она теперь будет там, одна? Станет скучать? Или вообще не вспомнит — таким детям, улыбчивым, прижимающимся к родителям, есть кому покупать сладости, их есть кому утешать. Цири вздрагивает и отмахивается от мыслей — всё пустое, ненужное, всё равно никакого выхода нет. Поверить Эредину = оказаться в рабстве, лучше сохранить память, запомнить этот момент, пока его не отобрали крики людей, умирающих в кострах Дикой Охоты по всему Континенту.
Успеется.

Она осторожно надеется, смеживая веки, что не отзовётся никакая магия, что ей причудилось — и сила не вернулась назад, ген растворился в длинной цепи ДНК, нарушились все закодированные в него инструкции, применение не удалось, конец, оставайся. Цири впивается пальцами в зелёный шарф, вдыхает запах — внутри щёлкает, всё привычно, всё становится на свои места, в руках она сжимает клинок, в горле скребётся злость, как единственная эмоция, полноценно доступная. От неё Цири кормится, её силами движется вперёд тогда, когда других не хватает (когда других вообще нет).

Она заставляет себя не оборачиваться, не возвращаться в ленивое тепло, в мирное, ровное дыхание — всё это неправда, пожалуйста, Цири, уходи, — тишина и темнота говорят с ней незнакомым голосом, он напоминает бабушкин, и Цири сжимает зубы, кивая. Когда она делает на Спираль шаг, внутренности укрывает изморозью, колким, чужим холодом — а потом краски вокруг смазываются, теряются, и она выпадает в редеющий лес.

Что-то кончается.
Прижимается к коре лбом. Выдыхает.

[icon]https://i.imgur.com/SevlK5R.jpg[/icon][lz]<center>all the good girls go to <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">hell</a></center>[/lz][status]завтра планета вымрет[/status]

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » mercy is such a painful thing to show