Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » fifty shades of morally grey


fifty shades of morally grey

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

#modern!au #soulmate!au

https://i.imgur.com/fb8r5b9.jpg
магия оказывается выпита до дна, стихии выжаты и силы утрачены, она растворяется в грузе пророчеств, её забирают с собой таинственные знающие, когда-то блуждавшие в веках — сейчас только отголоски, хранители потерянного, а не чародеи и практики. от эльфского наследия, хлынувшего в мир после сопряжения сфер, всем достаётся предназначение — тонкая нить, способная обернуться стальным канатом, или цепью на шее, или нежелательной связью, неизбежностью, горчащей под языком.
https://i.imgur.com/UFgW6XM.jpg


eredin break glass & cirilla var emreis

[nick]cirilla var emreis[/nick][status]as above, so below[/status][char]цирилла вар эмрейс[/char][lz]i breath it in air is thick like <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">cellophane</a>, i try to think but this shit’s messing with my brain.[/lz][icon]https://i.imgur.com/YjANvqP.jpg[/icon]

+10

2

От Нильфгаарда Цири тошнит — он чёрной, извратившей карту громадиной вычерчивает странам границы, в мерцающих тёмных угольках глаз Эмгыра, которого она должна теперь называть отцом, умирает мир. Или уже умер — а Цири просто не заметила; пока металась по злачным, провонявшим потом кварталам, хватала за руку Мистле, училась выживать, била лица и ломала кости, разваливалась на части под чужими прикосновениями, — где-то в этом самом моменте стиралась с лица земли Цинтра, выбрасывались в мусорное ведро все проявленные фотокарточки с королевой Калантэ, некоторые люди уже и не помнили, какого цвета были волосы у цинтрийской львицы, тёмного или бледно-золотого. Воспоминания рассыпались на части, подменялись исторические факты — невозможно слишком долго хранить память о боли, рано или поздно захочешь освобождения, свежего воздуха, покоя и тишины; прямо как Цири, устающая видеть на костяшках пальцев кровь и перебиваться объедками, смотреть ночные кошмары вместо того, чтобы глотать успокоительные — она, принимающая предложение Эмгыра, чувствует себя жалкой предательницей, не львёнком, а поганой крысой. И усмехается, глядя в зеркало — правильное было название у банды, только голов не осталась. Одна Фалька — всегда была одна, но теперь это почти как приговор. Одна.

Город Золотых Башен разливается вокруг неё тысячами приветственных голосов, лайков, постов в социальных сетях, информационный пузырь лопается когда Эмгыр возвещает о вернувшейся наследнице — никто не вспоминает о месте её рождения, о море у берегов Цинтры, о рынках, на которых всегда было шумно, и красивые женщины в цветастых платках улыбались прохожим, воспроизводя старинные обычаи. На её прошлое наложено табу — Крысы растворяются вслед за фотографиями Калантэ, шрам на лице объясняют ужасной случайностью, и Цири фыркает, брезгливо отстраняясь от предложенных объятий. Жаль никто не вытравит памяти из её головы, не вынесет, на сильных руках, из густого, чёрного пожара, не разучит убивать, не выскоблит из груди всё глухое, невыносимое, накопленное — пальцы Риенса на ледяном насте, на белом снегу, развороченные грудные клетки людей, которых она лишила жизни чтобы самой выжить. Цири снимает с шеи ошейник, нацепленный Бонартом, и попадает в другой, позолоченный, любовно подписанный дочерью монарха — спит в тепле, ест вдоволь, больше желать нечего.
Бабушка бы возненавидела её за слабость — боровшаяся до последнего, не доставшаяся врагам и в посмертии, Цири помнит, как вслед за правительницей поступили все остальные, и это невыносимо.

К вечеру у Цири не остаётся сил даже на сопротивление, она, измученная головной болью, лежит на диване и разглядывает потолок, представляя себя где-то в ином месте. Чёрное платье струится по бёдрам и ногам, мёрзнут обнажённые щиколотки, Цири воображает себя птицей, улетевшей далеко-далеко, в другую вселенную, живущую по незнакомым правилам. Ей, порой, снятся такие — долгие и монотонные собрания, эльфы, считающиеся почти вымершими, а от того одновременно уязвимыми и поразительно ценными, опасными, и она смотрит на них зелёными глазами, оттенком темнее её собственного, со стальными крапинками, бледными руками с надетым на указательный палец кольцом подписывает бумаги. Цири не знает, почему ей снится это — с каждым годом снов всё больше, они крупней, шире, осязаемей, иногда со снами спутывается реальность, — когда Цири, просыпаясь возле живой ещё Мистле, ищет не её руку среди простыней. Временами она видит мёртвых эльфов, в легендах из прошлого, в картинках из книг, оживающих у неё под веками — Искра была живой, пока к ним не пришёл Бонарт, наверное нечто подобное произошло и с остальными. Гиселер рассказывал, что когда-то эльфы хранили магию, таили своё волшебство, недоступное людям — и им нельзя было заглядывать в глаза, иначе пропадёшь навеки, приворот никогда уж не снимется. В её зрачках — в чужих зрачках — расстилается обречённая тишина, вперемешку с заглушёнными прессой криками, эльфов выстригают из картины мира, как Цинтру, Паветту, Калантэ, вот и Цири уже не львёнок, она поганая тварь, принцесса, наследница, на завтрак ест тосты с лососем, на обед умывается кровью. Вычищает её с туфель, пиджаков и платьев, которые ни за что не наденет.
Но сегодня приходится.

Цири видела не так много приёмов, но все они одинаковы, лицемерия больше чем узоров на нарядах, дорогие украшения на телах очень красивых женщин, без шрамов, отёков и лишних килограммов, с их вышколенными, однообразными спутниками, мягко придерживающими за локоток — приезжает даже Францеска Финдабаир, прогуливающаяся сейчас вместе с Эмгыром, и Цири знает, что она с ним спит: за иллюзорную независимость своей цветочной долины, продав живых детей недо-императору, что уже никогда не воспроизведут потомства. Цири вздыхает, отбрасывает мешающие распущенные волосы за плечо, они укрывают ей лопатки, но не укрывают шрам — его отлично видно под слоем тональника, рядом с очерченными скулами и блестящими губами, идеально аккуратными чёрными стрелками, нарисованными визажистом, а не самостоятельно, подрагивающей рукой.

Цири спускается в зал, не оборачиваясь на приглашения потанцевать, прогуливается вдоль стены, избегая отцовского взгляда, шума голосов гостей, порой окликающих её — Цирилла, Цирилла, мы так рады; Цири перекашивает от этого Цирилла на искажённой Старшей Речи, нильфгаардском диалекте, раздражающем слух. Она делает ровно один глоток, и напиток, сладкий-сладкий, мягко искрится у неё под языком, взрываются пузырьки розоватой жидкости — Цири хочется уйти подальше, и она даже рассматривает выход, но внезапно спотыкается, нога едва не выскальзывает из неудобной босоножки (ёбаные каблуки) и Цири чуть не валится наземь, удерживаясь. Она обретает равновесие — но не в достаточной степени, чтобы поймать падающий кому-то на грудь бокал, прямо на чёрную рубашку, расстёгнутую у горла на две пуговицы. Цири выругивается, а после поднимает глаза и замирает, удивлённая — что-то в человеке напротив кажется ей знакомым; ещё пара секунд требуется на осознание, что перед ней вообще не человек. Она хмуро сдвигает брови и застывает, вязнет в потоке мыслей, неловкая, несуразная и удивлённая, почти что голая в этом сраном платье.

— Простите, пожалуйста, — произносит на чистой Старшей Речи она, надеясь, что этим заработает хотя бы пару баллов и не спровоцирует политических затруднений. — Я вернулась домой, — её передёргивает, — но так и не научилась ходить на каблуках. Чрезмерно сложный навык.

Цири смотрит в его тёмно-зелёные радужки — и думает, что нигде не могла видеть их раньше, — но всё равно видела, кажется. В другом мире, в другом сне, где-то, где гораздо лучше, чем здесь.

— Давайте я найду вам чистую? Рубашек здесь достаточно.

Он как будто бы не моргает.

[nick]cirilla var emreis[/nick][status]as above, so below[/status][char]цирилла вар эмрейс[/char][lz]i breath it in air is thick like <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2196">cellophane</a>, i try to think but this shit’s messing with my brain.[/lz][icon]https://i.imgur.com/YjANvqP.jpg[/icon]

+4

3

[icon]https://i.postimg.cc/mk5yj1jc/nob2hNM.jpg[/icon]

- Что же делать наследнице с ответственностью за империю, если она не может удержаться на ногах? - хмыкает Эредин на Старшей Речи, осматривая виновницу прошедшихся по залу громких шепотков. - Ведь управлять Нильфгаардом гораздо сложнее, чем стоять на каблуках.

Эредин осматривает рубашку, которая неприятно холодит кожу и липнет. Сладкое шампанское скоро застынет противным сиропом. Неуклюжесть Цириллы то ли раздражает, то ли веселит. Подумать только, какой конфуз на таком важном выходе в свет. На таком важном приёме. Нильфгаард был практически одержим идее получить не просто сухие отношения по купле-продаже с закрытой и неведомой эльфийской страной, но партнёрство. Союзничество. Потому что сколько бы Эмгыр белым пламенем не плясал по северянам, они никак не успокаивались. Но Aen-Elle чётко понимали, что политические и территориальное спокойствие им не выгодно, ведь они поставляют оружие. Поэтому тянули решения, давали неоднозначные ответы и не производили никакой конкретики. Но Нильфгаард был упрям. И уже готов был сожрать императора, который не в силах дать им то, что они хотят. А тут ещё и его наследница -Цирилла Фиона Эленн Рианон. Дикая девочка, что скрывалась от своего предназначения долгие годы. Хотя, сказать по правде, пока на Ван Эмерейса не давили, он её и не искал.

Дикая девочка. Пока Эредин бродил среди людей ниже его на две головы и обменивался небольшими, ничего не значащими для него разговорами, он всё-таки умудрялся подцепить из информационного потока о погоде, пышности приёма и извечному восхищению тому, что эльфы почтили их своими присутствием что-то полезное. Люди были насторожены по отношению к Цирилле.  Она им не нравилась, этот дикий цинтрийский львёнок. Может, она думает, что люди забыли откуда она. Может они забыли, как цинтра билась до последнего в агонии, пока львицу Калантэ совсем не задушили. Может она думает, что они не видят затравленный и злой взгляд, которым наследница их одаривает. Цири здесь чужая и это ощущают все.

Цири в платье и на каблуках смотрелась не к месту, а этот слегка припорошённый шрам вызывал чувство ещё большей фальшивости. И Эредина это заставляло только хмыкать в бокал, наблюдая, как наследница пробирается по самому краю зала, будто крадучись. Все приветствовали её, проверяли, но она далека от общества настолько, насколько это возможно. Далека от того, что требуется видеть и высшему обществу, и обычным людям. Людям нужна принцесса, мягкая и идеальная, которая бы сейчас стояла и улыбалась рядом с отцом. Им нужно что-то удобное.

- Не стоит, - Эредин качает головой. Можно подумать, что это домашняя вечеринка, где хозяева сами должны разбираться, если кого-то облили пуншем. Но они не в доме, в бокалах шампанское, а за каждым шагом Цири следят множество людей, которые только и ждут ошибки, чтобы обсудить. Осудить. И использовать против.

Будущая императрица совсем не умеет играть в политические и придворные игры. Хотя, то что она умеет обращаться со словами более-менее приемлемо - уже несомненный плюс в такой плачевной ситуации. И Старшую речь она знает на порядок лучше многих. И даже без раздражающего нильфгаардского акцента.

- Хотя, это может быть нам обоим на руку, - Эредин говорит тихо, немного склоняясь и легко улыбается, не показывая ровных зубов. - Я получу новую рубашку, а Вы, Цирилла, получите предлог сбежать от этого всего. Такая сделка подойдёт?

Эредин Бреакк Глас делец и всегда был. Он, кажется, более всех Aen Elle был подкован в том, чтобы искать выгоду во всём. И получить любыми способами. Говорят, Цирилла - потомок сбежавшей Лары Доррен. Говорят здесь, а в их государстве знают наверняка. И да, в них есть неуловимое сходство. Глаза - главное достоинство. Только в этих глазах есть только загнанный зверёк, а не горделивость и холодный расчёт. Но всё равно они кажутся неуловимо знакомыми в ином. Но Эредин не думает об этом слишком долго. Завести «дружбу» с будущей императрицей не будет лишним.

Конечно, она согласилась, Эредин спокойно последовал за ней прочь из главного зала. Шёл позади, не глазея по сторонам, а уперев тяжёлый взгляд прямо в обнажённые лопатки. Глупо: на лице шрам замазали, а на спине пару тонких белых полосок не затонировали. Бреакк Гласу было интересно, кто вообще решил, что будет целесообразно замазывать столь глубокую рану? Словно пробоину в стене заделали одной тонкой дощечкой. В конце концов, нужно нечто большее, чтобы изуродовать человека. Именно что человека.

Эредин всю дорогу не пытался завязать разговор, лишь разглядывал Цири. Даже ходит она не как императрица. Шаги рваные, нервные, каблуки глубоко впиваются в ворс. Весь этот образ подойдёт кому-то другому. Платье, тонкие каблуки, идеальное серебро волос, не мышиная серость, а металл по плечами. Фальшиво.

Каким-то чудом она находит рубашку. И вправду сама, будто торопливая служанка. Ради чего эта девочка пришла во дворец? Не похоже, чтобы она гналась за властью. Или преследовала какую-то свою цель. Хотя, может, ей надело бедность и постоянная жизнь на волоске. Судя по шрамам, Рианон знает, что это такое.

- Спасибо, - белая. Вряд ли найдётся цвет, который Эредин не любил больше. Может, разве что, розовый. Ждёт, что Цири оставит его одного, но она не уходит. Что же, это не его проблемы.
Эредин неторопливо - кого нам здесь стесняться, верно? - расстёгивает рубашку, и снимает, повернувшись спиной к наблюдательнице. Расправляет белую рубашку и тоже не торопясь одевает. Немного жмёт в плечах, но он это переживёт. Всего лишь один вечер.

- Вы хотите вернуться на приём? - конечно не хочет. Эредин спрашивает только ради приличия.

+2


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » fifty shades of morally grey