Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » moment's silence


moment's silence

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[nick]rachel amber[/nick][icon]https://i.imgur.com/fvwm3XW.png[/icon]r.amber and f.bowers
https://i.imgur.com/GOJMbqu.png
<< like a heathen clung to the harmony
let the reason come
to the common tongue
of you lovin' me >>

Отредактировано Rachel Amber (2018-12-19 16:18:36)

+4

2

Влюбленный мужчина пылает. Он неудержим. Ему хочется утверждать любовь на всем, что попадется под руку. Ироничного приятеля он ведет на задний двор, чтобы через минуту вытолкать взашей с раздавленными вишнями на месте губ (кривиться в сторону моей девушки – ебаный грех, Джонни). Мужчина карабкается на водонапорную башню – нацарапать суровый знак последней в мире любви. Он заявляется в Академию и вырастает на пути летящего в зазнобу мяча, воруя сцену (и дрожь девичьих коленок) из подростковых мелодрам. Волк не смотрит на лес так, как влюбленный мужчина на свою милую.

Влюбленный мужчина страшен. Он не находит себе места. Ему не терпится что-то совершить. Он жаждет клятв, он жаждет войны, он жаждет слов, ложащихся в грудную рану, как сабля в ножны.
Крепких, жестких, грубых слов. А на языке путается одно-единственное – слово, имя, заклинание –

«Рэйчел».
Х
Небо цвета midnight blue, губы Рэйчел - alizarin crimson (отъебись, Боб).
В обманчивом свете костра все видится по-иному. И вот уже жалкая реальность входит в конъюнкцию с запредельным.
Тень ложится на лицо Рэйчел – не дрожит, не мечется, а намертво заполняет впадины и морщинки. В этой тени рисунок ее улыбки выглядит потусторонне: как выражение мольбы или жажды, которую утоляет исключительно голод. Чужой голод. Фрэнк не уверен, что носит в себе тот самый голод, который заполнит Рэйчел вширь и вглубь. Не уверен даже, нужно ли ему это.

Окна фургона выжимают лимонную мякоть на каменистую почву, кое-где квадраты света цепляют траву и кусты. Помпиду разбегается спиралью и небрежным взмахом задней лапы аннексирует бобровые угодья кусок за куском.
Фрэнк отлипает от стекла, шумно распахивает дверь RV. Камешки хрустят под подошвой, пока он идет через облюбованную жаром костра площадку к полукружию бревен. Ниже по склону – река и лес, поверх которого легкий след тумана, словно фата, оброненная пропавшей невестой. Тонкий серпик луны плывет, прокалывая краями небесную плоть, и в тех проколах проступают первые капли звезд.
– Вот. – Фрэнк накидывает на плечи Рэйчел плед (пахнет собачьим кормом) и мельком касается поясницы. Годы учат ценить тепло живой души, и Фрэнк немедля простирает руку, и распространяет себя на эти плечи, на шелестящую внутри кровь, горячую и густую, и целует Рэйчел в висок – наступил час, когда он может звать ее своей.

Объятья длятся, пока ночь не срывает с гор вуаль сумерек, а ветры не разносят по трем сторонам мира звенящий под топором буковый стон.
– Черт возьми, – добродушно ворчит Фрэнк и подкидывает полено в огонь, затем берет следующее, что-то карябает ножом и отправляет вслед. Пламень вспыхивает ярче, лезет к лицу и опаляет брови, напоминая пса, норовящего лизнуть хозяина в губы. – Думал, мы прилично оторвались от города, а все равно слышу долбаных чаек. Эй, Помпиду, иди ко мне! Да нет, не туда, глупый ты пес! Тьфу! Надеюсь, его не сожрет вендиго. – Фрэнк откидывается к бревну. Какое-то мгновение на спине чудятся ее хищные пальцы, но то лишь шершавая кора скребет через футболку.

Впрочем, ночь едва началась, а Фрэнк хорошо знает, что есть два сорта парней: те, чьи цыпочки на свидании радуются цветам, а также те, чьим крошкам интереснее пыльца.
Чихал он на цветы.
Фрэнк извлекает из кармана пакетик, рвет его зубами, разгибает предплечье.
- Эй, Рэйчел, у меня для тебя кое-что есть. – И медленно чертит сыпучую белую змейку от запястья до локтевой ямки.

+6

3

[nick]rachel amber[/nick][icon]https://i.imgur.com/fvwm3XW.png[/icon]

the sun's in the sky, its warming up your bare legs
you can't deny your looking for the sunset

Глазницы у отца сухие, выжженные — заглядывать в них она избегает; под новыми кроссовками скрипят деревянные половицы когда Рэйчел выбирается из дома. Внешний фасад нарочито кричит о том, что у проживающих внутри всё хорошо — блузки у матери здорово выстиранные и накрахмаленные, улыбается она фальшиво, симулировать не умеет, но идиоты вокруг и того не различат. Отец обнимает её за талию когда выходит на крыльцо — так же обнимал и родную мать пока не решил убить, наверное. Рэйчел блюет за углом, прямо под куст розовых Лили Марлен. Всё вокруг от притворства и полуправды должно бы иссохнуть и рассыпаться, точно как отцовские глазницы, но зелень свежая и сочная — даже природа наловчилась лицемерию Эмберов, куда было деваться самой Рэйчел?
Солнце разглаживает строчку на её узких джинсах, забирается под ресницы и веки, оседает чем-то тёплым на дне зрачков — Рэйчел нравится, что Фрэнк никогда не притворяется. У него тут собака и фургон, скромный нелегальный бизнес и постоянные мелкие дрязги; на всякий случай Рэйчел удаляет его недописанные смс Хлое — когда-нибудь та отдаст очередной долг. Для Рэйчел, Фрэнк и его угрозы — отторгаемая реальность; он ведь большой и уютный, вещи мятые и давно нестираные, даже вездесущий запах никотина и Помпиду не отталкивает. От самой Рэйчел тоже должно бы пахнуть никотином, но она умеет меняться по необходимости (здесь необходимости нет, потому кто знает, что чувствует Фрэнк, сопящий рядом в подушку). Босиком она снует по его фургону, чешет собаку за ухом и разглядывает свои фотографии — Бауэрс фотографирует только её, пусть так остаётся всегда; Рэйчел эгоистична, это он тоже принять в состоянии.

Время вокруг не застывает — растекается по позвоночнику плавным и тягучим маревом (Рэйчел ловит момент, чужое дыхание, голову разворачивает ровно настолько чтобы мазнуть по колючей щеке губами и помадой,
помадой и губами).
Ничего толще тонких блузок и маек нет у Рэйчел в гардеробе — к Фрэнку она одевает всё самое лёгкое, выпрашивает любви и заботы (руку протягивает почти как на паперти, и Бауэрс прикасается к ней выбеленными устами). Помоги мне, каждый раз шепчет ему на ухо Рэйчел, помоги мне и укрой меня от этого, проложи на теле дорожки отдыха и смирения, заставь мозг перестать работать так лихорадочно.
Рэйчел не нужны дополнительная сила, зарядка и концентрация — она хочет закатить глаза и прикусить губу, и чтобы хорошо было почти томительно, и чтобы это продлилось хотя бы ничтожно короткое время, дало силы снова видеть мамины розы и отцовские глаза. Пустые и усыпанные крохотными трещинками — все пробоины Фрэнка Рэйчел поцеловала на прошлой неделе, теперь они мягче, податливее (за следующим поцелуем можно тянуться ещё быстрей). Рэйчел почти как Помпиду, тот тоже тычется влажным носом и ласку выпрашивает осознанно и намеренно — но у неё преимущество, пара длинных ног и умение улыбаться так, как будет хотеться любому. Перед зеркалом Рэйчел никогда не репетирует, всё всегда наживую — она верит в каждое своё представление, верит даже диалогу с грузной дамой из магазина напротив дома (когда убеждает её, что муж обязательно вернётся, и дело не в ней, конечно же, а в глупом нём).
Но дело всегда будет в Рэйчел — только это имеет значение.

— Чайки ведь знаменуют что мы недалеко от моря, правда? — Рэйчел щурится почти лениво, протягивая к огню руки (он бы лизнул ей пальцы, но материал не должно портить раньше времени). — Это так здорово. Чувство, что всегда можно сбежать, исходит будто бы только от моря рядом.

Голос Фрэнка звучит различимо, но глухо — в глаза ему она заглядывает как сквозь водную толщу; щурится, опускаясь к вытянутой руке, цепляя глазами дорожку из белого кирпича. Помпиду усаживается рядом, почти как верный Тотошка — ко всем невзгодам они готовы вместе, за исключением того, что пёс в этой версии сказки принадлежит Тыквоголовому Джеку, а не Дороти.

— Ты — лучшее, что могло случиться со мной, Фрэнк Бауэрс, — Рэйчел не лукавит, скользит поближе, задевает чужие губы и после заслоняет волосами его руку и своё лицо. Профессионалам не требуется ни пластиковых ручек, ни твёрдых поверхностей; Рэйчел втягивает маковую пыльцу с характерным шумом и отстраняется, снова цепляясь за Фрэнка взглядом. Ждать что-то около получаса, потом станет совсем хорошо.

Криков чаек она не слышит — только летающих обезьян, и злая ведьма в Стране Оз всегда позирует одному Марку Джефферсону.

Отредактировано Rachel Amber (2019-01-18 14:14:19)

+6

4

I thought my demons were almost defeated
Кто знает, как сложилась бы судьба Фрэнка-младшего, если бы Фрэнк-старший рисовал свои грезы не на холстах из конопли. И был бы Фрэнк сейчас здесь, не наслушайся он в детстве «happy little cloud», «make friends with a tree», «we need a little cabin» и прочей пасторальной чепухи. Но что поделать, если ты родился в городе, где на желтый свет сбавляют скорость, а не ускоряются.

Фрэнк смотрит на Рэйчел: тень лица, выжженная светом костра, непокорные волоски на шее, томные глаза, которые выпьют твою кровь и волю к сопротивлению. Любовный приступ рвет, словно укус собаки.
Как девятимиллиметровый карабин укладывает доброго кабана и даже гризли, так взгляд Рэйчел сшибает Фрэнка, потому что нет зверя настолько дикого, чтобы он не отзывался на ласку.
– Верно. Можем уплыть на юго-восток, на Гавайи или к диким папуасам – выменяем остров на пару стекляшек. Ты станешь местной богиней, а Помпиду перейдет на кокосовую диету. – Фрэнк глухо смеется. Сам-то он регулярно прикладывается к ее алтарям. – Не будет ни Аркадии Бэй, ни Хлои, ни… – Злое «ни других» застревает в зубах. Не будет другой жизни, в которой ему нет места. Пафосных дружков, знаменитых засранцев – Фрэнк выкурил сотню сигарет над этой проблемой. 

but you took their side
Не один вечер караулил он Фотографа (только о нем и говорят), наблюдал из тени сосен, куда солнце не заглядывало столетиями. Фрэнк подумывал выбить мудаку оба глаза: сначала левый – чтоб гад перестал видеть суть вещей, а затем правый – чтобы и внешняя красота стала ему недоступна. Когда за стеклами очков поселится пустота, пижон станет неинтересным.

Подобные размышления занимают Бауэрса одинокой ночью на пустынном пляже. Святой отец говорит: «самый большой праведник, сын мой, грешит до семи раз в день». Фрэнк считает.
– Но ведь я не хороший человек, Рэйчел. Ты же знаешь, как это бывает. Толкачи растворяют красненькие в бокале вина и дают выпить цыпочке, какой-нибудь несовершеннолетней крошке, и та вырубается, и тогда ей впрыскивают смесь героина и еще какой дряни.

Огонь радостно сжирает подброшенные ветки.
В варианте Фрэнка Бауэрса Бог страдает от одиночества. Он не знает, зачем создал мир, не знает даже, как это получилось. И Фрэнк не знает. Зато он знает, какая нужна сила воли, чтобы рукой, полной сокрушительной силы (жажды), ласкать шею возлюбленной и не поддаваться искушению сжать пальцы (красоту хочется присвоить, разрушить, поглотить). Еще он знает, как исторгать мелодичные звуки из этой хрупкой груди. Симфонию его грубые руки не осилят, но вот ноктюрн-другой исполнят вполне – всякий мужчина должен уметь играть на теле женщины. Фрэнк ласкает, ему хочется бархата и терний (рука скользит ниже). Впрочем, еще рано.
Маленький пакетик снежно мерцает в ладони, ждет, когда вздох фокусника заставит его исчезнуть с живота или иной девичьей поверхности. Фрэнк медлит.

and you pull them to freedom
Влачить иллюзорное существование среди видений, часть из которых принадлежит господствующей реальности – та еще забава. Нужно только выбирать правильно. Вот два человека на крыше фургона, с глазами, полными звезд. Вот двое в темных водах реки, настолько тихих, что всплывают мысли о дремлющем в глубине чудовище. Фрэнк не понимает, какой из вариантов подлинный, какой будущий, а какой – желанный. Пусть выбирает Рэйчел.
– Переберемся на крышу?
Я покажу тебе звезды, под которыми впервые гладил твои руки.

Отредактировано Frank Bowers (2019-01-16 17:36:35)

+6

5

[nick]rachel amber[/nick][icon]https://i.imgur.com/fvwm3XW.png[/icon]

человек переходит
границы другого человека своими
самыми лучшими

Тепло по телу льётся вязкой, сладкой патокой; у Рэйчел всегда так — рядом с Фрэнком, рядом с морем, подальше от всего остального дерьма. Мир в эти мгновения как будто бы чудесатый и закольцованный; время течёт не линейно, а движется по кругу, и каждый раз, в одной и той же точке, обнимает её за плечи и талию. Пахнет мёдом. Рэйчел хорошо.
Она думает, что дело не только в наркотиках, — дозу она не увеличивает, даже когда организм приспосабливается: смотрит на Нейтана и не хочет такой же истеричной зависимости ещё от одного. Первая у Рэйчел уже в наличии — без вещных чувств она скукоживается и замерзает, покрывается сухой и очень холодной изморозью, бросается крохотными колкими копьями во всех собеседников; они всегда настигают цель, но беда в том, что ей даже тогда не становится легче.
Чтобы стало легче нужно ощущать. Рэйчел необходимо сделать каждый свой вдох сложнее предыдущего — потому что ей теперь радостней или больней. Полного покоя Рэйчел боится панически — ей необходим отдых, но в нём тоже нужно жить, дышать и смеяться. Оттенки чувств она рассыпает у себя на ладони почти каждую ночь — и рассматривает, думая, за какой из уцепиться. Предугадать никогда не получается — в этом, наверное, вся прелесть. Рэйчел пока ещё может похвастаться тем, что живёт моментом; вот прямо сейчас сорвётся прочь и это выйдет легко. Прицепов у неё нет, только переплетённые с душевными нитями другие — обрезать большую половину она никогда не решится, потому кого-то точно придётся забрать с собой.
Сейчас Рэйчел думает, захочет ли с ней, допустим, Фрэнк. Что она сможет предложить ему, если пройдёт парочка лет или месяцев?

— Я никогда не бывала на Гавайях! — Рэйчел хмурится. — А они правда так близко? Там должно быть красиво.. Вулканы и ананасы, да? И кокосы для Помпиду.
Смех Рэйчел переплетается со смехом Фрэнка — глухое обнимает звонкое, резкое вклинивается в мелодичное; прикрывая веки, она почти видит красоту картины воочию, и покрывается мурашками. Они снуют по укрытым пледом плечам и добираются до самого основания шеи, заползают под волосы: Рэйчел смахивает их, разглядывая Фрэнка и улыбаясь.
— Если я стану местной богиней, мы сможем забрать все острова себе, заставим платить Помпиду дань и сделаем его кем-то вроде Цербера: однако он будет охранять врата в Мир Живых и Счастливых. И больше никакой химической продукции, только натуральная и свежесрезанная трава.
Рэйчел хочет снова засмеяться, но останавливается: пара последних фраз Фрэнка падает рядом с костром и не горит — тлеет.
— Надеюсь ты говорил о других моих подружках, не таких классных как Хлоя, — шутка выходит привычной и от того чертовски фальшивой, — они точно не могут похвастаться такой костлявой задницей, потому на Гавайи их предлагаю не брать — ещё станешь засматриваться.

Иногда Рэйчел думает — она уже разгадала Фрэнка, покатав на языке, или где-то ещё остался нетронутый слой? Когда от неё что-то скрывают, ей не нравится; хочется видеть всю картину целиком, блюдо пробовать за один присест, и если добавки — то чтобы тоже разом. У неё чуть кружится голова (а скоро ещё и цвета станут поярче) — может потому тепло и мешается с возбуждением. Рэйчел пока не поняла, что именно будоражит её — невнятный остаток или полная обнажённость?

— Переберёмся, конечно. Хотя Помпиду снова будет категорически недоволен.

Рэйчел встаёт на ноги и пошатывается — мир размывается, ощущение каждый раз ново и непривычно. Голова поворачивается быстрее чем обычно, и если долго вертеть ей по сторонам то можно даже на карусели больше не ходить, эффект и без того обеспечен. Она думает, упасть Фрэнку в объятия уже на этой стадии или просто чуть опереться и перевести дух?

— Не знаю, кто там, кому и что впрыскивает, — Рэйчел решает, что поговорить она точно сможет, — но это ведь делаешь не ты. И вообще, кто сказал, что только хорошие люди могут стать лучшим в чьей-нибудь жизни? И кто определяет, насколько хорош для этого ты сам?
Рэйчел прислоняется к спине Фрэнка — тело под одеждой едва прощупывается, но ей всё равно приятно.
— Правильно, я определяю. Вот я и говорю — ты хороший, а значит всё остальное тоже правда.

Хочется хлопнуть в ладоши, но Рэйчел думает, что она же взрослая, ей восемнадцать — и ограничивается смешком. Если приложиться к спине Фрэнка щекой, есть риск умереть от уюта на пару суток; приходится отстраниться, решительно развернуться к фургону и сделать осторожный шаг.

— Я же останусь на ночь, да? — от мыслей о доме к горлу подкатывает тошнота. — Буду вести себя тихо, точно как Помпиду.
Рэйчел смотрит, как домашний питомец Фрэнка с оглушительным лаем гонит на верную смерть какого-то несчастного светлячка,
и улыбается.

Отредактировано Rachel Amber (2019-01-18 14:11:57)

+6

6

Святой отец говорит: «Самый большой праведник, сын мой, грешит до семи раз в день».
Фрэнк считает: первое – это мать.
«Мистер Бауэрс? Мистер Бауэрс, сэр, это миссис N из дома престарелых. У вашей матери день рождения, и она хотела бы, чтобы приехал Фрэнк».
И он приедет, но только в голове миссис Бауэрс существует лишь один Фрэнк – тот, чье имя было началом, причиной, смыслом всего. Тот, кого она не забыла, чью бледную тень оживляет в сыне в день посещения. Звонок раздается как по часам. Всегда. За сутки до во рту Фрэнка горечь – кажется, таково на вкус сожаление.
«Это ты, Фрэнк? Наконец-то ты пришел. Я так долго тебя ждала. Почему ты молчишь? О, молчи, мне столько нужно рассказать тебе! Знаешь, наш мальчик поступил в Академию Блэквелл. Разве это не чудесно? Да, да. Он такой способный! Знаешь, он унаследовал твой талант и тягу к прекрасному. Но в нем столько злости… Бедняжка зол на меня, зол на тебя и, мне кажется, очень зол на самого себя. Наверное, он винит себя в твоем уходе, Фрэнк. Он хороший мальчик – наш Фрэнки, - но я боюсь за него. Боюсь, что ему не хватит мужества простить тебя. Боюсь, он может совершить нечто ужасное».
Шестнадцать сорок, сеанс окончен.

- И тропические пожары. – В пожарах Фрэнк дока, в одном из них ведь сам сгорел. – Ближе, чем кажутся. – Пред внутренним взором мелькает Помпиду в кокосовой каске, звенит смех Рэйчел, шелестит пальмовый лист…
- Красиво? О чем ты, Рэйчел? С тобой и пустынной остров обратится в райское местечко. – Фрэнк насмешливо улыбается. Пятерня заползает в женское тепло, пальцы игриво пересчитывают ребра. От слов Рэйчел Фрэнк ловит еще один флешфорвард: девушка в широкополой соломенной шляпе с серпом, заливистый лай над зеленью плантаций, кофейные спины папуасов…
- Никакой Хлои, - усмехается Фрэнк. – Но это не помешает мне слать ей гневные смс-ки, пусть даже и с попугаями.
Синеволосая сучка.
- Кстати, о Хлое: почему чертов телефон не сохраняет смс-ки? – Фрэнк сует руку в карман, делает вид, что достает телефон. На губах все та же улыбка в белой пудре – когда только успел.
Все-таки ночь – ресницы дня.
- О, Помпиду это переживет! – Фрэнк оборачивается в поисках собаки, но успевает прихватить Рэйчел за талию. Нежно и крепко, полупрофессионально - как-то в детстве ему доверили перенести бесценную бабушкину вазу. 

Святой отец говорит: «Прежде чем предаваться животворящего актам – нужно очиститься».
Второй грех – это грязь. На фоне голоса Рэйчел всплывают флешбеки: клубы тумана в снопах света фар, двери машины настежь, в решетке древесных стволов звук лопаты, на руках и ботинках грязь.
Очиститься.
Прикосновение возвращает Бауэрса к реальности. Если это реальность.
- Оставайся конечно. У меня недельный запас бобов. – В глазах дрожат огненные чертики.
Три – это отец. Но не Фрэнк-старший, нет, а мистер Эмбер. Сердце у него черное и глухое, так что Фрэнк с радостью постучался бы в печень. Но это еще одна часть вселенной Рэйчел, в которой не существует человека по фамилии Бауэрс.
В умелых руках (бабушкины вазы – это вам не хрен собачий) Львица томно взлетает к крыше фургона. Кольцо рук на талии размыкается, и Фрэнк залезает вслед по лесенке.
- Устраивайся. – Поцелуй выходит быстрым, как бросок черной мамбы. Поцелуй в основание шеи, рассчитанный мгновенно сразить жертву. – Уф. - Фрэнк откидывается на одну из подушек. Здесь будет хорошо и мягко даже костлявым задницам подружек.
- А что скажет Аркадия Бэй, если некий хулиган украдет городскую красу и гордость?

+3

7

[nick]rachel amber[/nick][icon]https://i.imgur.com/fvwm3XW.png[/icon]

остался маленький кусочек жизни
ещё неоплаченный или уже
оплаченный сполна

И тогда четыре — четыре, — это смех. Рэйчел Эмбер думает, что у Фрэнка Бауэрса потрясающе красивый смех. Пока он вспарывает грубое лицо насмешливой улыбкой, Рэйчел наблюдает по памяти: чуть раньше он смеялся, и она смеялась вместе с ним (контакт был налажен, но прервалось наблюдение). Теперь Фрэнк усмехается — и Рэйчел следит.
Смех отличается от усмешки так же сильно как отличается картофель на пару и без соли от похрустывающей на зубах картошки, хорошо приправленной и прожаренной на огне. Рэйчел не знает, в курсе ли Фрэнк — но она-то в курсе. Иногда, когда он смеётся, удаётся разглядеть расслабленность и свободу — а иногда смех извивается ломаной линией и забирается обратно, складываясь в насмешливую, хищную диагональ. Рэйчел, конечно, нравятся оба варианта — но лучше бы местные боги запретили ему смеяться вообще.
Потому что смех точно должен быть в списке основных смертных грехов. Он спутывает мысли, обезоруживает и сбивает с толку. Запутываясь в образах, Рэйчел несколько секунд моргает рассеянно — ощущение будто ты только что вынырнул из воды, и теперь пытаешься надышаться; она смаргивает соль, песок, пару разноцветных ракушек и одну морскую звезду.
Морскую звезду оставляет на память, Фрэнку — чтобы запомнил.

— Нельзя питаться только консервами, Фрэнк, — замечает Рэйчел, двигаясь в сторону фургона. — Твоему организму нужны фрукты и овощи.

Здесь Рэйчел Фрэнку нечего предложить: сама она лукавит и лицемерит, напоминая про витамины. Рэйчел Эмбер уже давно либо вообще ничего не ест, либо наедается какой-нибудь гадостью вместе с приятелями. Семейные ужины отменили после того, как Рэйчел перебила половину посуды на столе и ударила мать по лицу — с ней потом ещё две недели никто, кроме Нейтана и Виктории, не разговаривал.
Но с собой Рэйчел, конечно, носит и фрукты, и даже ягоды — если порыскать у неё по карманам, то можно отыскать красный паслен, белокрыльник, волчьи ягоды и белладонну. Она скармливает их друзьям и родным — кого-то угощает по одной ягодке, кому-то запихивает в глотку всю горсть целиком. Под воздействием яда Рэйчел (ягод!) люди забавно преображаются: кто-то скучает по ней, кто-то увлекается ментальными расстройствами или алкоголем. Лень произрастает в депрессию. Обжорство в нервные пищевые расстройства. Психическим отклонением в мире Рэйчел Эмбер можно объяснить любой личностный недостаток — никто не знает, что во всём просто виноваты ягоды и неправильное питание. Ни у кого не возникает ни рвотных позывов, ни судорог — Рэйчел устраивается поудобнее, наблюдая за представлением; в Аркадии Бэй никогда не звонят 911. То ли связи нет, то ли там, на другой стороне телефонной сети, такие же люди как Рэйчел кормят других таких же людей собственными фруктами и ягодами. Восприятие искажается, насилие становится формой проявления симпатии.
Рэйчел улыбается.

— М-м.
Фрэнк не целует — жалит; прикосновение его губ впечатывается в кожу, проделывает аккуратную дырочку чтобы забраться под неё и устраивается там поудобнее. Рэйчел прячет хмурость за ответной улыбкой — ощущение почти как когда тебя кормят теми самыми ягодами; но ведь Рэйчел другая, не такая как все. Рэйчел ягод не ест — она их собирает, катает на ладони, прячет в наволочках.
Поцелуй Фрэнка горчит. Судорог пока нет, но она пугается одного только предвестия; Помпиду внизу задорно лает, а Рэйчел внезапно становится так холодно, что она ещё сильней укутывается в принесённый Фрэнком плед. Шерсть царапает, но не особо согревает — по рукам и шее прогуливаются злые мурашки; уже заразившиеся или ещё нет? А может это всё просто от наркоты?

— Хулигану стоило бы больше переживать о том, что скажет похищенная краса и гордость, — Рэйчел перекидывает волосы за спину, чтобы на Фрэнка удобней было смотреть; разворачиваясь, опускает голову на собственное предплечье. Испуг настолько силён, что Рэйчел кажется себе неожиданно проспавшейся и протрезвевшей — но чего именно она боится, сказать не может. Ягод? Яда? Ну не Фрэнка же, в конце-то концов.
— А мнение её, конечно, будет полностью зависеть от личности хулигана и целей похищения.

Где пятый грех, Рэйчел точно не знает. Может Фрэнку виднее, может он (вместе с остальными) прячется у него в карманах, точно как у неё — ягоды. Правда сегодня Рэйчел без куртки, у неё только плед — ягод с собой нет.
А может наркотики изменились? Может он ей что-то другое дал?

Рэйчел вытягивает свою руку вперёд (пальцы даже в ягодном соке не измазаны: её выдаёт только лёгкая дрожь, но вдруг Фрэнк не заметит) — она кладёт ладонь ему на грудь и примеряется к ритму дыхания (выравнивает своё, подстраиваясь).
— Ты тёплый такой. Как обогреватель.
На этот раз она улыбается искренне — Фрэнк и дрожь прогоняет, о последствиях же можно потом подумать или не думать вообще; Рэйчел подбирается поближе, прислушиваясь к ощущениям. От принятого мысли снова путаются — вместо ягодных образов к Рэйчел приходит замешательство; как лучше уместить себя к Фрэнку поближе, чтобы за ним заодно можно было чуть-чуть последить?

— А телефон у тебя старый, вот и не сохраняются сообщения! — вспоминает про попугаев Рэйчел, разумеется, вовремя. — Думаю, Хлоя и так всё помнит: просто у неё сейчас сложный период. Не стоит её пугать.
И меня не надо, отдай ягоды, просто снова будем глупо и ни о чём.
— Давай играть, Фрэнк, — Рэйчел Эмбер знает выход изо всех непонятных ситуаций.
— Две правды и одна ложь, — лучше выхода не придумать.
— Я начну.

Она щурится, запуская руку ему в ладонь — чтобы было теплей.
— Итак, — слова вертятся на языке и Рэйчел высвобождает их, — твой Помпиду, когда мы только познакомились, цапнул меня за палец — а я скрыла это от тебя, чтобы ты его не наказывал.
Улыбка рассеяно замирает на губах.
— Я очень люблю спаржу.
Хочется вскинуть глаза к звёздному небу, но те приклеиваются к лицу Фрэнка и Рэйчел смиряется.
— И я чертовски влюблена в тебя.

Рэйчел всё же прижимается к его плечу щекой и пару секунд ластится — от него не пахнет ягодами, но стоило бы для проверки сунуть руку в карман.
(а может пятый это Фрэнк?)

+3

8

- Моему организму нужно мясо, Р-р-рэйчел! – шутливо рычит Фрэнк и кусает ее за раскутанное плечо. Нос касается кожи, и Бауэрс познает ветхозаветную мудрость, понимает, что чувствовал Соломон, когда писал про нард и шафран...
Будь посмелее – и распробуешь аир и корицу, опустись ниже – и узнаешь мирру и алой со всякими лучшими ароматами. Спасибо, святой отец.
Фрэнк ощущает легкое давление в черепе, как будто пробуждающемуся сознанию становится тесно. Он не паникует: в кармане перекатываются чудные пупырышки, от которых формы реальности размягчаются, как пластилин в энергичных ладонях (а в салоне RV полно тайников на все случаи жизни).
- Что ж, он не очень хороший человек – этот хулиган. И поступки его осквернят любую исповедальню. – Грешник Фрэнк полулежит в позе римского патриция, открытый и уязвимый как никогда. На крыше хорошо, потому что ты паришь над землёй, над грязью. Но как быть, если ты и сам грязь? – А что скажет похищенная – известное дело. Наверняка что-то нечленораздельное.

Ладошка у Рэйчел маленькая, невесомая. Такой все подвластно (кроме, наверное, самого главного). Бауэрс разглядывает собственную грудь: как будто в прогретой кузнице раскаленный молот ухает по наковальне. Рука Рэйчел вздрагивает, а спину Фрэнка наводняют мурашки. И черт их знает, кто виноват: сквозняк или любовь.
- Если Бульдог не отдаст долг на этой неделе, я отгрызу ей губы и подожгу дом, – с несерьёзной серьезностью сообщает Бауэрс. – Джойс меня поймет.
Кажется, так зовут ее мать.
- Это бизнес, Рэйч, ничего личного.
(Кому ты врешь, Фрэнк Бауэрс).
- Ну и задачки. – Ворчание у Фрэнка почти собачье.
Мир тем временем обретает мягкость и плавность, в глубине фургона глухо пульсирует музыка (телефон у Бауэрса может и старый, но кое-какие трюки еще исполняет).
Рэйчел умеет говорить. Фрэнку жарко.
- Догадываюсь, каков правильный ответ. И я тебя не виню.
Он запускает свободную руку гулять по соломоновым ландшафтам – ему любопытно, стережет ли мисс Эмбер свои виноградники.
- А не сыграть ли нам в эту игру без слов…

Close your eyes, count to one.
That's how long forever feels

Мир размывают волны пульсаций, смесь жара и опасных положений. Кусты хихикают из темноты.
Бауэрс высвобождает другую руку и нависает над Рэйчел. Его библейские начинания ясны: взобраться на столп Давидов и пасти возлюбленную между лилиями. Пальцы его уподобляются серне или молодому оленю на расселинах гор. Крыша фургона предательски прогибается, стонет, плед шелестит по коже вниз. Губы находят губы в колючем поцелуе, еще и еще, словно укусы змеи. У первого поцелуя вкус горький, у следующего - металлический, а у последнего – лекарственный.
Им хо-ро-шо.

Отстранившись, Фрэнк ловко вынимает из-за пояса нож, замахивается. Секунда – и он вонзает лезвие в подушку на фут от головы Рэйчел, потрошит бедняжку (кажется, обеих) и достает пакетик. Пух летит во все стороны.
- Вот. – Раскатывает на ладони разноцветные шарики. – Две правды и одна ложь. – Сует их в рот и целует Рэйчел.
Пятый – это Фрэнк, сбившийся со счета.

+3

9

[nick]rachel amber[/nick][icon]https://i.imgur.com/fvwm3XW.png[/icon]          о чём надо было молчать?
          мы правы в своих ощущениях

Рэйчел думает, что организму Фрэнка не мясо нужно, и даже не ягоды её — а что тогда? Ответ остаётся неведомым.

Температуры сменяют друг друга — скорость до того ошеломительна, что сложно дышать. Рэйчел то жарко, то снова приходит холод; пальцы идут мурашками, солнце раскаляется на уровне поясницы. Она бы спрятала его в карман, но растерялась: теперь лучи доберутся до неё, до Фрэнка — могут обжечь, но может повезёт и они согреют.
Солнце с собой у Рэйчел маленькое, под чужими прикосновениями нежится и разрастается — то ли ласка приятна, то ли солнцу необходим именно Фрэнк.
Рэйчел сама не знает. Ни на один из своих вопросов у неё никогда не бывает ответа.

Поцелуи у Фрэнка ни на кого непохожие — он жалится и кусает; Рэйчел находит покой в широкий объятиях, сень болезненных прикосновений скрывает кровоподтёки нежности. Или, быть может, наоборот? Она всё ещё не разбирается — Фрэнк притворяется хорошим, а на самом деле волк, или же всё наоборот — и под волчьим костюмом уживаются уют да милосердие?
В Рэйчел милосердия нет. К себе, наверное, в первую очередь.

— Не винишь? — шутливо вспыхивает Рэйчел и позволяет лицу залиться краской; смех скатывается с фургона прямо в траву, звенит и осекается (ночь его забирает). — Да ну тебя..
Рэйчел видела, как шутливо переругиваются родители когда была маленькой — обещала себе стать на них непохожей, но Фрэнк точно как приворожил; ладно, здесь ведь никто не увидит (Рэйчел не думает) здесь ведь ненадолго.
(почти что никогда)
Рэйчел оставит Фрэнку и шутки, и ягоды, и смех — ничего не заберёт, только чтобы не чувствовать себя виноватой.

На кухне они, может, и не посидят — но ведь на крыше фургона всё равно красивее.

Рэйчел помнит, что нужно ещё что-то сказать — про Хлою, про бизнес (давить на жалость или прибегнуть к более прогрессивным методикам); мысли путаются и размываются, губы становятся совсем красными — так, что и никакой помады не нужно. Фрэнк кусает и Рэйчел кусает в ответ — кусает по линии скул и подбородка (следом ведёт языком, ведь чрезмерно кусать не положено). Голова как одурманенная — принятые наркотики забываются (Рэйчел поднимает веки чтобы заглянуть Фрэнку в глаза и ловит его на грани следующего поцелуя). Прикасается ладонью к лицу, улыбается.
Я благодарна.

Лезвие у Фрэнка в руке кажется маревом.

Рэйчел вздрагивает от неожиданности, смаргивает с ресниц испуг — отпускает погулять в траву, прямо вслед за смехом. Интересно, что получится, если их объединить?
(подсказка — получится Рэйчел)

— Ты полон сюрпризов, и весьма романтично вонзаешь у самой головы дамы нож.
(на самом деле не у самой, конечно — Рэйчел косит глаза и понимает, что случайно Фрэнк бы точно не промахнулся)
(лезвие такое красивое и острое, наверное — под звёздами оно тоже блестит)

Она осторожно ведёт по металлу пальцем, а кровь всё равно выступает — боль бывает приятной (от вида собственной крови голова ещё сильней затуманивается).
— Фрэнк.. — щурится Рэйчел, задыхаясь от поцелуев, — если я когда-нибудь обижу тебя — разрешаю сделать так ещё несколько раз.

И кивает на нож.

+3

10

x
- Что тут скажешь – я большой романтик, - ухмыляется Фрэнк сквозь поцелуи.
Наркотики мешаются с выбросами любовной химии, то притупляя, то разогревая чувства. Сказать, что Фрэнк дофаминэргически мотивирован к формированию устойчивой парной связи – не сказать ничего. Он на секунду зависает над Рэйчел, ощущая себя парящим у облаков хищником с единственным мотивом в пустой голове: упасть вниз, жалить и жалить, и царапать щетиной, и колоть усами, тереть подбородком эти мягкие изгибы, ловить пульсацию выступающих вен, везде оставить шрам своего присутствия. Вскоре он уже мычит что-то нечленораздельное в ответ на слова Рэйчел, потому что она выдыхает их ему в уши в момент, когда рот Бауэрса штурмует упругие высоты с храмами на вершинах. Язык, полный намерения слизать с кожи Рэйчел любой грех и тревогу, какую встретит, кружит вокруг этих храмов, скрывающих ключи от источника забвения, губы замыкают кольцо, а зубы осторожно проводят разведку боем. Страсть требует новых подношений, поэтому руки, невесть как до того смахнувшие с хрупких плеч ненужную сейчас ткань одежды (а была ли одежда), блуждают и сжимают, скользят и щекочут, ищут и находят. Под ладонями чувствуются ключицы, пальцы весело скачут по ямкам и ложбинкам, доставая со дна их всхлипы и вздохи, горячие, будто летний полдень.

- Охотно воспользуюсь дозволением, – отвечает Фрэнк, а в горле у него играет как у льва. Нож звякает по крыше.
Правда или ложь? Отец потом скажет: «вошел к ней, и она понесла» - или как он там выражается, чтобы подтверждать кафоличность своего мирка. Да и к черту его. К черту и мистера Эмбера и его тупой гнев, когда обнаружится, что дочь своих виноградников (никогда) не стерегла. К черту Библию. Это, быть может, последняя в мире любовь, та самая, в приступах которой глаза становятся черными и глупыми, а их обладатель – раб своей жажды – до смерти желает насытиться ею. Насытиться Рэйчел. К черту мудаков, принесших их в мир. В конце концов, иногда и от мудаков происходят достойные люди.
Но ты-то уж точно мудак, Фрэнк Бауэрс.

Дрожь и жар, щекотка порошка в носу, волнение штурмуемых позиций – высот с укрепленными точками, - где дело дошло до штыковой и рукопашной, и атакующие смешались с защитниками, кровоточащий палец во рту, пух в волосах и на губах…

Наступает то, ради чего все затевалось: мир сужается до двух темных сфер, и сферы эти горят на девичьем лице.

Отредактировано Frank Bowers (2019-07-31 19:40:18)

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » moment's silence