гостевая
роли и фандомы
заявки
хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » дела в этом городе таковы


дела в этом городе таковы

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1248/841845.jpg[/icon]

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1248/105164.jpg

Дела в этом городе таковы, что я веду себя так: входя, называю фамилию и предъявляю бумаги, ее подтверждающие, с печатями, которые невозможно подделать. Говоря что-либо, я привожу свидетелей, чья правдивость удостоверена документально. Безмолвствуя, придаю лицу выражение пустоты, чтобы было ясно, что я ни о чем не думаю.

+10

2

Пока Царевич лениво обмакивает кисточку в краску и убирает её избыток о железные бортики ёмкости, Марья успевает закончить со своей частью — быстро, по-деловому, подходя к задаче профессионально, больше напоминая математика, занятого очередными расчётами, чем человека за перекраской старой мебели.

«Мой узнаваемый почерк, — Марья музыку во время работы не включает, а колонки презирает в принципе, так что он ограничивается заевшим в голове мотивом, который не устаёт напевать, — Начать и кончить. Т-тфу, блин. Бросить». С раздражением он откидывает от себя кисточку, та хлюпает в краске, но на дно не опускается — слишком велика.

— Обязательно тебе уезжать? — он не считал, сколько раз этот разговор уже происходил между ними. Есть несколько вариантов развития событий — всё зависит от марьиного настроения. Если хорошее, то она постарается объяснить, чем конкретно её заебала Москва и почему отъезд необходим. Если Марья не в духе, то она доступно расскажет, как заебал своими расспросами Ваня.

У Царевича нет привычки ни навязываться к кому-то со своими вопросами, ни привязываться к конкретному человеку — сентиментальностью отличается из них двоих Ванечка,  удел же Царевича это отсекать всё лишнее в характере и жизни дурака. Просто Марья — не та, кто будет презирать его за слабость и то, что он не хочет её отпускать. Чувства тут не при чём, но для Вани Марья — неизменный атрибут его комфортной жизни. Как дрип-пакеты или подписка на «Нетфликс». Она всегда существует где-то на периферии, лишний раз о себе не напоминает, но и забыть тоже никогда не даёт. Марья, она такая, простецкая и своя, и то, что она решила уехать, выбивает почву из-под его ног. Лишает комфорта.

Особенно после того, как из МВД его всё-таки увольняют. Дурак, понятное дело, страдает, страдания  — штука для него перманентная. А Царевич, только узнав об этой новости, фыркает от облегчения. Здравствуй, дорогая редакция. Наконец-то. Узнаёт он об увольнении уже в больнице, валяясь в стационаре, принимая витамины по расписанию и иногда прокапываясь. Не самое худшее, что с ним случалось. Медсестры приятные, упитанные такие и хорошенькие на личико, делились с ним шоколадками от других пациентов и бегали на перекур. В больнице Царевичу понравилось, и выписку под конец от главной сестры он получал с грустью.

— Кому они вообще нужны, эти корни? Вот много тебе даст это — знать, откуда ты взялась такая? Ну живёшь себе в центре цивилизации и живи.

Рядом с ним.

Время идёт, а собственником он быть так и не перестаёт. Марья, если её и удивляет новая черта конкретно в Ванечке, то она ничего не говорит на это. Стесняется, что ли? На неё не похоже.

В помещении, чтобы не стояла такая сильная аура краски, открыты настежь все двери — коридорные и балконные. Царевич выбирается на балкон, перегибается через перила и смотрит вниз. Так и хочется ему крикнуть: «Какие же вы все долбоёбы-ы» с высоты марьиного этажа.
Или вниз сигануть. Такое расстояние до земли, думает он, что выжить вряд ли получится. Даже несмотря на всю его удачливость до этого.

Но он не делает ни первого, ни другого. Вместо этого вытряхивает из пачки последние две сигареты. Бонд с кнопкой. Вообще он курит другие сигареты, но Ванечка не курит вовсе никаких, так что довольствуется он тем, что предложат в ларьке около остановки.

Одну он отдаёт Марье, а вторую продувает перед тем, как закурить.

— Ну это же просто поебистика какая-то, извини за грубость.

Не привыкший извиняться ни перед кем, Царевич с Марьей делается чуть более покладистым и робким — она может даже попытаться погладить его против шерсти, если сильно захочет.

Самое паршивое, так это то, что он знает — если Марья решила, то её уже не разубедишь. И хоть умоляй ты её, хоть уламывай — всё равно ведь уедет.

Лёгкий майский сквозняк колышет выбеленную тюль, а Царевич делает глубокую затяжку, чтобы дать Марья наконец ответить.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1248/23475.jpg[/icon]

Отредактировано Ivan the Fool (2023-04-26 20:56:59)

+10

3

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1248/841845.jpg[/icon]

Сложно было думать, а принять решение оказалось проще простого — интенция как рыбка, пущенная в аквариум, быстро обжилась и обросла рутиной в виде разговоров, увольнения и ремонта. Ваня пытается оспорить вердикт, забыв о бессмысленности таких дел в России. Вместе с ним из больницы марширует какой-то новый оскал, нахальный и уверенный, как лязгающая на сквозняке форточка или неподатливое полотенце, ощетинившееся после стирки. Метафоры в голову лезут исключительно бытовые, всё пространство головы подчинено отъезду и смежным заботам — про Ванины метаморфозы Марья думает налегке и нерасторопно, по чуть-чуть, узнавая и не узнавая его одновременно.

Майская прикормленная Москва готовится к марафону музыкальных фестивалей, пикников, афиш и аперолей на бесконечных верандах, зима окончательно сдаётся, уступая пока ещё ласковому солнечному пеклу и редким моросящим дождям. Это спокойствие обманчиво, но Марья не может объяснить, чем именно — Ваня верно говорит, что этот год ничем не отличается от предыдущих, о тонких материях они не спорят, с толстыми — соглашаются, но этот разговор раз за разом заходит в тупик. Помочь он соглашается, наверное, со скуки, краску точно ковыряет без энтузиазма, оживляясь только на перекурах и расспросах.

— Обязательно — неправильное слово. Я просто захотела, Ваня, и это же не навсегда, — она вздыхает, но без раздражения. — Можешь со мной поехать, но знаю же, не поедешь.

Глаза его не смеялись, только рот. Может, Лихо куснуло его за бочок, но зубы у него спилены долгим пребыванием в коммуналках и заискивающими звуками, вылетающими изо рта. Марья хмурится.

Корни — всего лишь вопрос оппозиций, и не обязательно дуальных: так люди выбирают между битумом, просачивающимся на асфальтированные улицы в непогоду, и петрикором, выкуренным дождём из засушливой земли, пропитанной маслами, растениями и прочими органическими чудесами. Как давно ты стоял на лугу, заполненным паслёном, дурманом и их запахами, как улей, сладком, как мёд, жужжащим, как полынь, думая о том, может ли всё это поместиться даже в такой большой, как у меня нос, Ваня? Это не в Николу-Ленивец ездить на сожжение пластиковой карикатуры на Масленицу.

Можно с балкона сигануть (как он сейчас, судя по виду, не попытается, но обдумывает — обычные мысли человека, уволенного по собственному желанию), а можно — в душистое озерцо зелени, лишь бы рядом не было ядерных полигонов, притворно спящих под слоем мёртвой земли.

Она вытирает руки о ветровку, очень кстати появившуюся на антресолях, переступает через ведёрко краски и заходит на балкон; даже ветерок, раньше приятный, теперь кажется пустым и куцым.

— Спасибо, — колесо зажигалки справляется со второго раза.

Марья разминает шею и плечи, сигарета после интенсивных ремонтных упражнений приятнее даже кислых щей, которые она варит всю неделю.

— Ваня, — она прерывается на затяжку и закатывает глаза, — в штанах у тебя поебистика. Что с тобой последнее время? Что-то совсем не дурацкое.

Отредактировано Marya Morevna (2023-03-26 23:55:40)

+10

4

Желание огрызнуться он не проглатывает. Детская упёртость лезет из него, а Царевич — не сопротивляется.

— Откуда ты знаешь? — бурчит он. Смотрит на Марью из-под лоба. Сдувает чёлку, — Что не поеду.

Сказать по правде, ехать он действительно никуда не собирается — ни для того, чтобы что-то доказать Марье, ни для того, чтобы испортить ей настроение. А пошкодничать сейчас — хочется. Назло всё той же Марье. Характер у него говно, и мир таким же кажется. Всё зависит от твоего восприятие — пишут в интернете, Царевич без особого желания, но соглашается.

Куда она собирается?

Царевич смачно плюёт за перила балкона, в надежде, что попадёт кому-нибудь на голову или, на крайний случай, кепку.

Марью он понимает только в аспекте "хочется" — эгоизм понять всегда проще, чем альтруизм, гуманизм и другие извращения. С другой стороны, его собственный эгоизм не даёт с ней согласиться до конца. Ну ладно, думает он, постепенно принимая эту мысль нехотя, рассматривая её с разных ракурсов. Ну не увидит он её. Сколько? Месяц или два? Сколько нужно времени чтобы проникнуться эстетикой вторичного захолустья, постсоветских отелей, застиранных серых простыней, сельских домов культуры и прочего? Он не знает. Царевич дальше Москвы носа не суёт, потому что за МКАДом заканчивается цивилизация, а Питер его не привлекает  — запах обосанных подъездов впечатлил сильнее, чем все экспонаты Эрмитажа разом взятые.

А Марья не из таких. Точнее Марья — не такая.

В голове проносится — ждёт трамвая. Ну да.

Корни — вопрос ещё и про государство. А что оно ему дало? Или ей. Государство, в первую очередь, обеспечило всех детской травмой отстрела бездомных животных, тела которых грузят в кузов ЗИЛа по дороге из дома в детский сад. Что вам ещё нужно? За чем она ещё едет?

Царевич смотрит на её монгольские высокие скулы, чуть раскосые глаза, смуглявую кожу. Рассматривает всю Марью. Замечает то, что раньше не замечал. Неровные ногти, подертую кутикулу, обветренные губы, фигуру мальчика-подростка, острые плечи, торчащие коленки. Вся она какая-то несуразная. Ванечке определённо нравится, но признаться он в этом себе боится, ей — тем более. Он предугадывает его потные ладони при одной только мысли об этом.

Хмыкает.

— Красивый каламбур, — Царевич кивает головой; длинная шея по-странному изгибается, и со стороны он напоминает больше гуся, чем человека. А сам думает — сказать или нет про себя? Мысль занимает место в черепушке меньше секунды, после этого — он сразу отмахивается от неё. Ерунда. Марья, если и поймёт, то жалеть его не станет (но и жалость ему не нужна! — сразу отвечает себе он пищит). Марья хочет такого, как Дурак. Как Ванечка. Покладистого, робкого ребёнок. Который смотрел бы на неё, раззявив рот, ловил бы каждое её слово и переспрашивал бы через раз: "А что такое «э-ман-сипация»?". Её прельщают такие мужские фигуры, а те, кто по силе характера её превосходит, отправляются в утиль. Ликвидируются. Н-нет, так дело не пойдёт. Пауза затягивается уж сильно надолго, но Царевич этого будто не замечает. Делает вид, что глубоко задумался, — Слушай, Марья, если бы я знал, что ты интересуешься искренне, то я бы ответил.

Выходит слишком серьёзно.

Так дело тоже не пойдёт.

Царевича не то, чтобы сильно беспокоило отсутствие Ванечки. Но последнего не было слишком уж долго — на его памяти, такое случалось впервые. А как долго он сможет просуществовать вот так, в его оболочке и со своим сознанием, он не знал. Царевич считает Ванечку недоразвитым, а Ванечка (как жаль) — даже о нём не догадывается. Что-то похожее на совесть (не колет, нет) щипает изнутри.

— Кошка сдохла, хвост облез. Кто промолвит — тот и съест. А кто засмеётся — тот кошачьей крови напьётся, — бычок от сигареты летит в том же направлении, в котором недавно летел плювок, — Марья, а, Марья, не заморачивайся и в голову не бери. У меня не только в штанах, у меня в голове поебистика.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1248/23475.jpg[/icon]

+6

5

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1248/841845.jpg[/icon]

«Сколько ещё можно жить по инерции», сказала Марья неделю назад. Ваня сначала промолчал — слышно было, как машина головы перемалывает новость об отъезде — а потом, конечно, ответил: ну и нормально же живём. Уже тогда ей почудилось что-то в его голосе, пока не видимое, но ощущаемое, как мелкая заноза в пятке.

— Ну и поехали, — она посмеивается: попался, — чемодан есть?

Смутное предчувствие непонятно чего — а может и послечувствие, что-то прожилось, но не прижилось — задумчиво скребётся у двери. В какой-то момент наши жизни отделились от нас, хочет сказать Марья, и мы поехали по непонятной дороге. Чужое место не занимаем, но и наше вакантно. Лисы в барсучьих норах. Москва для царевичей, недаром вид у него всегда хитрый, но сам он мягенький, как настоящий барсук — холода и тягости боится, впадая в спячку на всю зиму.

Дурак тоже что-то утаивает, как двухсторонняя картина — всем хорош перед, но вторая половина смотрит в стену, и нужно её перевернуть. Понять замысел художника, так сказать. Или ей опять что-то кажется, может, ему просто стоило ещё неделю полежать с катетером. Он будто и не выходил из больницы, ведёт себя как типичный страдалец, заламывающий руки в койке и подзывающий медсестёр по любой прихоти.

Она затягивается, аналогии лезут в голову, как навязчивые уведомления. Под руку попадается не то поговорка, не то чья-то цитата: кораблям и в пристани хорошо, но построены они всё равно для другого. То барсуки, то корабли — сравнения дурацкие, а всё потому, что они и люди-то понарошку, приходится искать другие смысловые связи.

Хмыкает.

— Такими ответами только себе хуже делаешь, — она упирается локтями в балконное ограждение — хлипкое, шатающееся на сантиметр-другой, зимой с крыши убирали снег, и вместе с ним упало что-то тяжёлое, Марья курила и успела только моргнуть, — бычок потом подбери, как уходить будешь.

Или в увольнении дело: она много чего забыла, но помнит, как он устроился на работу, предсказателем быть не нужно, чтобы понять, что ничем хорошим это не закончится. Для такого, как Ванечка — не его эта почва, недавно в ячмене нашли какой-то канцероген, а МВД будет похуже рака.

— Это как-то связано с тем котом? Не выпущу, пока не расскажешь.

+5


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » дела в этом городе таковы