Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » dark ledger


dark ledger

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

cassius & veya
https://i.imgur.com/DGqS9vM.jpg https://i.imgur.com/B6UsJ3J.jpg

балмора остаётся равнодушной к этому круговороту бесполезного строительства и веяниям вынужденной моды — с неё стекают почти любые изменения, а люди и меры, населяющие её, скорее предпочтут умереть, чем изменить что-либо в устоявшемся порядке вещей.

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

+9

2

когда ей приносят платье — тяжёлое, смесь шёлка с украшенной мелкими камнями тафтой, — вейя тупо моргает; когда она надевает платье, ей начинает казаться, что по плечам, животу и бёдрам расползается горячая, быстро загустевающая кровь, вязкие комья, которые можно сгребать руками, и в этой крови плавают блестящие пайетки и крупные, как лунки её ногтей, бусины. квартирмейстер суетится вокруг неё вместе с двумя служанками, приговаривая «хорошо! о, госпожа релет, как вам хорошо, так чудесно» и вейя смотрит, как одна щуплая, мелко подрагивающая человеческая женщина пинает локтём другую — осторожно, наверное так, чтобы вейя нихуя не заметила. они знают это его госпожа релет, слышали где-то, пока гуляли по запущенным балморским барам или выбирались в столицу за отрезом ткани на чёрную, пыльную юбку: у самой стойки тучный завсегдатай рассказывал им слухи о её семье, о перерезанном горле советника эриса, о красных огнях, сейчас с оружия перебравшихся на платье. он склонялся низко-низко, обдавал их запахом палёной кожи со своего неумело притороченного к одеждам плаща, и говорил, говорил о тенях, о сплошном огне, охватившем поместье дома редоран, о том, что она — вейя релет — мерзавка и предательница, которую, кажется, похоронили мораг тонг.

вейя поджимает губы и бьёт служанку — не осторожно, этой дамской, предназначенной чтобы унизить неверного мужчину пощёчиной, а вкладывая в удар силу, расползающуюся от локтя до запястья, тыльной стороны ладони, и глупая курица, охая, заваливается от неожиданности наземь, а назойливый шёпот квартирмейстера с его «хорошо, так хорошо» наконец затихает: сумрачное подземелье гильдейского помещения укрывает блаженная, изумлённая тишина, разрываемая только шелестом дорогой ткани.
она морщится, сама оправляя длинные рукава — на покрасневшем, уродливом лице, глядящем на неё, со слезящимися глазами и подрагивающей нижней губой, проступают красноватые следы от пришитых к платью камней, россыпь точек разного размера, круглой формы, и вейя морщится ещё раз, чувствуя, как затопивший её гнев довольно облизывается внутри, наслаждаясь чужой болью и чужой слабостью. ей просто повезло, что в пересказанных слухах они с резко застывшей теперь подружкой не добрались до улрана.

— оставьте свои сраные сплетни и переглядки на тот момент, когда я выйду из комнаты, — проговаривает она, глядя в обрамлённые густыми, влажными сейчас ресницами глаза — красоту второй служанки отмечает мимоходом, так, словно это ничего не значит; у человеческой красоты нет ни достаточного срока годности, ни какой-то важной детали, способной перехватить дыхание, как бывает, когда на тренировке бьют чётко под дых, вынуждая рухнуть на пол. — если я смогла выпотрошить окружённого лучшей охраной советника, представьте, как ничтожно мало значат ваши собственные жизни — и как удивительно легко будет их отнять.

она выходит, всё ещё укутанная чужой тишиной, удовлетворённая тем, что все в итоге заткнулись, путается в узком и длинном подоле, в неудобных каблуках и собственных ногах, чувствующих только половину от необходимой опоры — вейя вздыхает, мимоходом глядя на себя в случайное, стоящее в широком коридоре зеркало; кассий заставляет её вспоминать нежеланное прошлое, то самое, где сжимавшая губы и кулаки тавия релет выправляла неаккуратно заправленную рубашку улрана, ругаясь, что та разойдётся неровными складками, а на вейю, хмурую и лохматую, даже смотреть отказывалась.
они с братом оба ненавидели её — эту часть жизни, посвящённую детям своих великих домов, — словно за данные от рождения привилегии всё же приходилось расплачиваться, за ворохом скучных танцев и противного алкоголя, от которого мутилась голова, бессмысленных и беспощадных бесед, что улран мог ещё как-то выдерживать, а вейя просто сбегала, чертыхаясь, и он потом находил её в очередном саду, сидящую у колючих плющевых роз и пузатых, ровно подстриженных самшитов. кассий заставляет её вспомнить, пропускает, как через мясорубку, густую, ещё совсем свежую боль от воспоминаний — не о драгоценностях, что она могла себе позволить, не задумываясь о цене, панорамных окнах, с раскидывающимся перед её взглядом как будто бы всем морровиндом, даже не о родителях, бессмысленных, но всегда присутствующих фоново, способных зайти пожелать спокойной ночи или напомнить, что она должна быть завтра дома к восьми, потому что снова «званый ужин, обед, придут друзья, господа из дома хлаалу хотели вас видеть, передай, пожалуйста, брату»; нет, вейя вымученно вспоминает только одного мёртвого, будто бы только он имеет значение — да, иногда она скучает по матери, да, иногда ей становится стыдно перед отцом, но никакой груз вины не сравнится с мучительной болью, с дырой в груди, через которую у вейи свистит ветер, напоминающий, что на сегодняшнем приёме никто не выйдет её искать в сад, никто не перескажет последние новости коротко и ёмко, чтобы она смогла воспринять, и сбегать ей больше не положено — её горячные выходки, её надменность и снисходительность, возможность легко нарушать правила без последствий, всё это он забирает в могилу с собой, рассыпает в урне вместе с остывающим прахом, укрывает пеплом, принесённым с красной горы. ей некуда бежать — она взрослая, она сама вернулась,
она должна подчиняться.

и она ждёт кассия как послушная, выдрессированная никс-гончая — прислонившись к стене у двери в его кабинет, не обозначая, что они опаздывают на пятнадцать минут, не напоминая о себе ни стуком, ни покашливанием, ни раздражённым фырканьем. прежде это её ждали, её, блять, а не заносчивого ублюдка, умеющего в равной степени хорошо убивать, говорить и бесконечно заёбывать.
когда он, наконец, появляется, вейя раздражённо сжимает зубы и отлепляется от холодного чёрного мрамора, сдувает с лица намеренно выправленную из высокой причёски прядь и склоняет голову набок — неужели.

— грандмастер, — цедит она, приподнимая уголок накрашенных алым губ в улыбке. корсет сдавливает грудь и пережимает ей талию — на то, чтобы нормально вдохнуть, требуется теперь секунд двадцать. — добрый вечер.

жаль нельзя вмазать ему.

[nick]veya releth[/nick][status]ящик смирения[/status][icon]https://i.imgur.com/R22s4WE.jpg[/icon][sign] [indent]  [indent] обращать внимание (только) на тени[/sign][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]вейя релет[/char][lz]трение земли о небо, жизни о смерть, добыча <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2227">зла</a> открытым способом.
[/lz]

+9

3

кассий отпивает маленький глоток из стеклянного бокала, вспоминая ненужное название — «тамблер» — под глухой стук плавающего в нём льда. он делает лёгкое круговое движение кистью и вдыхает землистый аромат с древесными нотками. флин перестаёт приносить удовольствие так давно, что кассий уже не может вспомнить, зачем разливает по языку его тёплую горечь. односолодовый, резкий и терпкий, напиток остаётся на начищенном до блеска ещё несколько часов назад полу, когда кассий выливает его, с негромким звоном ставя опустевший бокал обратно на стол, и встаёт, расправляя лежащий внахлёст под туго затянутым поясом традиционный данмерский жилет. льдинки проезжаются по мрамору и застывают перед сотканной из теней волчьей мордой — юта недовольно шевелит ушами.

— …если ты решишь не выходить, то девочка будет ждать тебя до самого утра?.. — равнодушно рычит она.

кассий пожимает плечами — он чувствует вейино присутствие ещё до того, как она добирается до тяжёлой двери в его кабинет, прислоняясь спиной к холодному камню ровно в обозначенный им срок. темнота шепчет ему, где она стоит, в какой замерла позе, сгущается в такт её дыханию, раздражённо вырывающемуся из укутанной в кроваво-алое и затянутой в жёсткий корсет груди. он направляется к двери почти бесшумным, лёгким шагом, выходя вейе навстречу и поднимая уголки тонких губ, заслышав уважительное, официальное обращение и видя её кривоватую ухмылку, расчерчивающую лицо и заставляющую в унисон этому движению плясать длинный рваный шрам, струной вытянувшийся вдоль подбородка.

— мутсэра, — он едва заметно наклоняет голову в приветствии. — выглядите великолепно, если позволите заметить.

лишней оказывается только сцеженная с её капризного рта вместе со словами покорность, оставшаяся от послушного ожидания. он сразу же улавливает смешанный аромат её естественного запаха и духов — выходит нечто среднее между разлитым на полу флином, выкуренной до половины сигаретой, обёрнутой в плотную телваннийскую бумагу, и тяжёлой жизнью, под завязку набитой дерьмом. запах последнего подчёркивают прищуренные красные глаза с расширившимися при его появлении зрачками. такие он видит, когда она ласкает нарью. даже в изящном, длинном и охуительно дорогом платье вейя всё равно выглядит не декоративным домашним зверьком, а зажатым в угол израненным хищником — кассий вдыхает возникающее напряжение, вспоминая разметавшееся пепельное серебро её волос между дрожащих, эбонитовых ног вириан. он чувствует как от его мыслей облизывается растворяющаяся в прохладном воздухе и оставшаяся за порогом его кабинета, волчица. лёгкий шорох её ухода воскрешает привычную, острую боль, мгновенно скручивающую внутренности — улыбка кассия делается на толику шире, становится неуловимо искреннее, а возбуждение оседает ощутимее и откликается тяжелее, — выходит почти приятно. почти.

кассий подходит ближе, предлагая вейе руку, проводя её по длинному коридору и нескольким погружённым в полумрак, уставленным стойками с тускло поблёскивающим оружием, шкафами с потёртыми пыльными книгами, ободранными грязными столами с остатками еды, пыльными мешками с провизией и ящиками с разнообразным снаряжением — в зависимости от назначения — залам. релет на этом фоне выглядит принцессой, с размаху угодившей в, незнакомое ей до этого, дерьмо бедности. возможно, думает иенит, так оно и есть — вейя вряд ли способна спланировать что-то дальше пары шагов по этому убогому залу и уж точно не думала о последствиях, рассекая мягкое горло собственного отца. юта, наблюдавшая за её примеркой, рассказывает ему, как вейя бьёт служанку, которая смеет вспомнить об этом.

идеальное украшение — в нём чувствуется тяжесть характера, холодная искра, трагическая история, разбитая жизнь. идеальное украшение, способное с хирургической точностью произвести нужное впечатление на его новых партнёров, пока они не сменятся так же, как ставшие не слишком сговорчивыми предыдущие. такого эффекта вряд ли добилась бы даже юта, реши он продемонстрировать этим чванливым мудакам свои способности. кассий забирается пальцами под длинный рукав красного платья, высвобождая из-под него узкую кисть, и, погружаясь глубже, скользит по прохладной коже — вместе с его ладонью оттуда появляется узкий стилет, который он небрежно кидает проходящему мимо и вздрогнувшему от неожиданности, когда в него прилетает нож, слуге, — кивая тому в сторону своего кабинета.

— вряд ли тебе это сегодня понадобится, — замечает он негромко и добавляет, позволяя себе лёгкую, вторую за сегодня, усмешку, — с бедра тоже снять мне?

его забавляет выражение на её остром лице, когда он касается худой ноги под закреплёнными на ней ножнами бархатным холодком теней — оно неуловимо перекликается с погружённым под толщу пробежавшего времени, бледным, мёртвым лицом леи. при мыслях о ней ритуальный шрам, тянущийся по скуле к затылку, обжигает огнём, а по глубокой черноте в тени пробегает лёгкая рябь — тёмные волосы словно вновь слипаются от яркой, под цвет вейиного платья, крови, а глаза, будто засыпанные песком, становятся сухими и колючими. он возвращает не нарочно выбитую ей из дымного, бурлящего смоляного клуба внутри, пульсирующую агонией нить на место, отгоняя непрошеный образ так, как отгоняют от трупа назойливую плотоядную муху. так, будто этот шрам был не первым и не бросался на него из отражения раньше, чем остальные, едва то объявлялось в зеркале.
зеркала в его кабинете менялись столь часто, что теперь их там нет вообще. первая боль, первая смерть, первый контракт, первая любовь — на изуродованном собственными руками лице хватит места для любой хуйни, а кожа, как и он, стерпит что угодно, хоть рви её с мясом.

он молча подаёт вейе руку, помогая (словно она нуждается в его помощи) подняться в карету, окрашенную последними багряными лучами истекающего красным золотом солнца и, окинув тонущую в блевотном смраде бегущей через квартал одай улицу взглядом, забирается внутрь следом.

когда слуга закрывает за ними, поправляя шлейф платья, чтобы не зажать его дверцей, и даёт отмашку кучеру, кассий переводит взгляд с крошечного окна обратно на вейю.

— я беру тебя с собой не для того, чтобы ты кого-то убила, — негромко произносит он, — это ясно?

— …или именно для этого?.. — едва слышно рокочет юта над самым ухом, заставляя кассия улыбнуться в третий раз.

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

+6

4

вейе постоянно кажется, что он над ней смеётся — отвратительно глумится потому что может сейчас это позволить, потому что поглядишь на неё и не увидишь уже ничего особенного, никакого великого дома, оберегом маячащего за спиной, никакого сурового отца, способного оградить от любых неприятностей, и едва ли кассия пугает нарью, пусть даже она всё ещё лучший агент; ничто не мешает ему смотреть на неё, осторожно прищурившись, с лёгкой усмешкой, с чувством абсолютного превосходства — вейя умеет считывать такое с заносчивых, высокомерных лиц, почему-то мнящих себя лучше других, приклеившихся к абрису лица маской, давно неотличимой от самого носителя. она морщится когда он предлагает ей руку — но послушно берётся, надеясь, что сегодня сумеет быть паинькой, и тогда от неё на какое-то время отъебутся, перестанет испуганным кагути носиться по дому нарью, громя всё на своём пути и портя ей настроение — они опять поссорились перед отъездом, и нари разломала стул, а вейя потом, сидя на уютном зелёном ковре, меланхолично выдёргивала лакированные деревянные щепки из украшенной виноградной лозой прямой ясеневой ножки.

у них и так не выходит ничего хорошего, но кассий вбивает дополнительный клин, явно им наслаждаясь; с его самодовольной рожи не сходит снисходительное выражение, такое, как бывает у дальнего родственника, приехавшего поглядеть на повзрослевших детей — родители, разумеется, считают их самыми лучшими, но непредвзятый мер видит парочку безалаберных идиотов, кривые ногти и толстые ляжки, жирнящиеся у корней волосы, и что там ещё можно увидеть у типичных подростков? ничем необоснованный гонор? она хмыкает, будто бы невзначай поправляя причёску, мельком глядится в зеркало — с её волосами всё в полном порядке, никакой грязи и жирного блеска, — и отводит взгляд, выдыхая. раньше она ненавидела всю эту хуйню, сбегала к нарью на тренировки, шаталась по балморе с рейнором, или с улраном, или одна, лазила по деревьям и дразнила гуаров, дёргая их за хвосты, взбиралась по раскалывающимся камням западного нагорья, возвращаясь домой заполночь, и всё это чтобы сейчас снова оказаться тут, в длинном платье, в ебучем корсете, под руку с каким-то мудилой, почти полностью без оружия, с выставленной напоказ спиной, с неудобными ремешками от туфель, впивающимися в кожу вокруг щиколоток.
как так-то, блять?

— но.. — начинает она, а потом сбивается на взволнованное смущение — когда тени мягко касаются кожи бедра, прямо под ремешком, удерживающим лезвие, и шумно выдыхает, едва не пошатываясь, будто бы на секунду пол выбивают у неё из-под ног. он оставляет её теперь уже полностью безоружной, избавляет от спрятанного в рукаве стилета, а второй крохотный нож, с приятным узким лезвием и простой металлической рукояткой, она снимает сама, чертыхаясь, пальцами задирая подол под двумя взглядами — ироничным и невозмутимым кассия и деланно безразличным слуги; впрочем, вручая ему оружие, вейя, кажется, замечает искорки смеха в шоколадных глазах. но бить ей больше не хочется.

мысленно она всё это проклинает — пока добирается до тёмного, как всё вокруг кассия, экипажа, пока невозмутимо забирается внутрь, опираясь на его заботливую руку, пока пытается осознать, как именно должна в этом сидеть: получается, что только с идеально прямой спиной, удерживаемой костяным корсетом, словно кто-то вбивает металлический клин куда-то ей в позвоночник. сука, думает вейя, и пытается успокоиться, вспоминая о нарью — которая вернётся с задания и вряд ли рада будет узнать, что вейе опять досталось от грандмастера, или что её вообще выгнали; она, кажется, обещает, что другим больше не придётся разгребать её собственные ошибки, что она справится сама со всей хуйнёй — может тогда нарью сможет любить её так же сильно, захочет оставаться рядом, а не сбегать, выцепляя любой подвернувшийся контракт?
вейя не произносит этого вслух, но отлично помнит, что прежде нари могла оставаться надолго — увлечённая её тренировками или собственным отдыхом, — и наверняка не было никакой срочной необходимости уезжать, но она всё равно уехала, а перед этим сломала стул. вейя думает — может она сама виновата? может действительно делает всё вообще не так?

— судя по разоружению, ясно, — выдавливает она, устремляя взгляд к кассию. тени вокруг, мягко расстеленные в экипаже, не скрадывают черт его лица, а подчёркивают их, делая ещё выразительнее; она рассматривает усеивающие бледно-пепельную кожу шрамы, неровные линии, явно от ножа, со странным синеватым отливом, и думает, что ни за что на свете не хочет узнать, откуда взялось это дерьмо. — но если вы проинструктируете подробнее, моей признательности не будет границ.

карета трясётся на неровных ухабах — даже центральная дорога балморы, заботливо выстроенная хлаальцами, не может сгладить все свойственные вулканической земле неровности, то колеблясь, то пошатываясь, и вейя почти слышит недовольное фырчание лошадей, чьи копыта от любого неаккуратного движения могут провалиться в борозду или выемку, оставленную следами вычищенных до блеска колёс. она знает, куда они едут, сотни раз там бывала, с улраном или только с отцом, иногда даже с бриваном, в платьях разных цветов — синее было её любимым, потому что понравилось нарью, она сказала, что вейя похожа на звёздное небо, и платье, с тех пор бережно хранящееся в отдельной секции гардеробной, завёрнутое в зачарованную от моли, влаги и ссора ткань, она проебала так же, как и собственную жизнь, — удивительно сука метафорично.

— почему вы забрали моё оружие? — не выдерживает она, с трудом выдыхая — ей кажется, что грудь колышется в ритм ебучим покачиваниям экипажа, а корсет создаёт видимость, что у неё вообще есть нечто, похожее на грудь не только двумя сосками на идеальной, тугой плоскости. — мало ли что там случиться. я ведь должна иметь возможность защищаться.

вейя не думает, что кассий всерьёз планирует её убить — этому не помешает даже целый арсенал оружия, в котором она схоронится; но без привычного стилета запястье ноет, и она чувствует себя тупой, разукрашенной и голой, а это одно из самых нелюбимых ею чувств — сразу после обманутой, брошенной и сменённой на какую-нибудь предельскую ведьму.

воспоминание о лине заставляет её поморщиться ещё раз — скорее бы она свалила из морровинда нахуй.

[nick]veya releth[/nick][status]ящик смирения[/status][icon]https://i.imgur.com/R22s4WE.jpg[/icon][sign] [indent]  [indent] обращать внимание (только) на тени[/sign][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]вейя релет[/char][lz]трение земли о небо, жизни о смерть, добыча <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2227">зла</a> открытым способом.
[/lz]

+6

5

— будь недалеко, — говорит кассий, отводя взгляд от подпрыгивающей на каждом ухабе вейиной груди к небольшому оконцу. — и веди себя естественно — если бы мне нужна была красивая кукла или роковая дама, то я бы взял с собой урени, нарью или кого-нибудь ещё. ты там не для этого.

одна из забавных прелестей жизни в балморе, доставляющих обывателям особенное, мрачное удовольствие, заключается в том, что ты можешь быть сколь угодно красивым, богатым или известным — или всё сразу — но копаться будешь ровно в том же дерьме, в котором плавают остальные, пусть утопает в нём каждый уже по-своему: кто по щиколотку, кто по пояс, кто по ноздри или глаза, а кто по самую макушку — так, что наверх уже не выплывет. никогда. зато последние, по заведённому здесь негласному обычаю, с лёгкостью добираются до самого дна каналов, притянутые туда, как мотыльки ярким пламенем, тяжёлой цепью, раздирающей кожу на ноге или руке, с притороченным к ней грузом, в нетерпеливом ожидании тщась узнать, что убьёт их быстрее — рыбы-убийцы или вонючая, заливающая лёгкие вода. кассий отстранённо думает об их последних мгновениях, наполненных животным ужасом от близости смерти, безотчётной надеждой, что вот-вот их спасут, и упрямым неверием, что они, да-да, именно они могут умереть прямо сейчас. юная мерка, заразившая не того посетителя, раньше счастливо игравшая в саду с другими детьми, пока папаша не продал её за карточные долги в какой-нибудь из хлаальских борделей, где потребитель найдётся на мясо любого вида — от тухлого, дешёвого и покрытого гнойными язвами до нежнейших окороков и безумной по цене вырезки из печени диких алитов. любимый сын и единственный наследник полузабытого данмерского рода средней руки, смотревший в будущее, пока напившись в компании друзей не разбил морду какому-нибудь выблядку из камонны тонг, поделившемуся тем, в какой именно позе он имел его любимую мамочку, а теперь немо глядящий заплывшими от гематом глазами на равнодушных стражников, отворачивающих головы в своих красивых жучиных шлемах в другую сторону, когда отбросы ведут его к пристани.
те же меры, что торопливо снуют сейчас перед внушительным экипажем, норовя проскочить мимо в самый последний момент и рискуя оказаться растоптанными четвёркой огромных породистых лошадей из личных конюшен иенита. город равняет их всех: охуевший зной выгрызает до основания каждого, кто решится невовремя выйти на улицу, запах дерьма и помоев одинаково ловко забирается маслянистыми липкими пальцами под маски и в ноздри, заставляя раздирать их ладонью, не делая скидок и особых предложений отличившимся, уёбищные дороги выворачивают ноги пешеходам, не считаясь с чистотой происхождения и знатностью, а кареты подбрасывают на ухабах так, словно пытаются научить летать. впрочем, кассий отдаёт должное вознице — тот, по его ощущениям, объезжает самые пикантные выбоины.

он немного удивляется, когда вейя открывает рот, почти забывая о её молчаливом присутствии, и снова обращает внимание на окутанную алым фигуру, слегка приподнимая бровь.

— что может случиться на приёме, мутсэра? — лицо кассия выражает лёгкое недоумение. — и что может случиться на приёме, мутсэра, с чем не сможет совладать пара теневых магов из мораг тонг?

он безразлично смотрит, как она морщится, понимая суть её вопроса — меру, привыкшему к оружию, всегда будет казаться, что ему отняли руку, как только заставят его снять. но если вейя, не до конца контролирующая собственные способности, решит свести счёты с каким-нибудь преисполнившимся праведной обиды за поруганную честь и уязвлённую гордость редораном прямо в зале, то это вряд ли станет именно тем началом, что требуется предстоящим переговорам — её присутствие должно выбить почву из-под безукоризненно благочестивых представителей великих домов, а не оставить за собой очередную гору искромсанных трупов в бальной зале. одна «балморская резня» со временем превращается в изюминку, как восхитительная конечная нота изысканных духов, подчёркивающая и оставляющая нужное послевкусие, вовремя сменившая выдохшуюся ноту сердца, две — в дурной тон. но у кассия, помимо чёткого понимания, что отсутствие пары стилетов у промежности не остановят кровопролития, есть ещё и способ заставить её быть благоразумной, не полагаясь в этом важном предприятии на саму вейю — он слегка поворачивает запястье и юта послушно выступает из мрака на соседнем сиденье, склонив голову набок и внимательно наблюдая за вейей незрячими глазами. он кивком указывает волчице на девушку и та безмолвно перетекает к сгрудившейся возле вейи темноте.

— так тебе будет спокойнее? — негромко спрашивает он, удерживаясь рукой за стенку: когда ебучая карета подпрыгивает на очередном ухабе.

он ловит взглядом пробежавшую по её лицу тень, а замедлившийся экипаж, заезжая во внутренний двор поместья, замирает напротив входа: подбежавший слуга, низко склонившись, широко распахивает дверцу кареты, замирая возле неё под нетерпеливое фырканье лошадей — остановленные животные кажутся недовольными так скоро завершившимся путешествием. в отличие от зада кассия — ему, пожалуй, хватит этой короткой поездки, чтобы не планировать её повторения достаточно долго: особенно если учесть, что им предстоит ещё столь же торжественное возвращение.
визит в спальню вириан и релет оказывается несравненно более приятным на протяжении всего вечера.

— прошу, — он протягивает вейе руку, выступая из кареты и разворачиваясь обратно, чтобы помочь ей сойти.

когда она ступает на освещённую тускловатым светом фонарей дорожку, уже измаранную следами прибывших гостей, то кассий на несколько секунд чувствует что-то, отдалённо похожее на удовлетворение — только по приезде на приём он по достоинству оценивает собственный безупречный вкус, глядя на ладно сидящий на вейе наряд: она напоминает ему испорченный рубин — гранатовое платье с винными вкраплениями, щедро усеянное пайетками, идеально облегает гибкую, стройную фигуру, подчёркивает тёмно-алый цвет злых глаз, а бегущий по лицу длинный шрам кажется глубокой царапиной, трещиной на безупречном камне, добавляющей шарма, трагической истории в её цепкий, кровавый облик. он со странным удовольствием наслаждается этим ощущением — перед тем, как отпустить её образ и направиться внутрь возвышающегося над окружающими домами строения, — чем ближе они подходят, тем больше лёгкий поначалу гомон напоминает гудение встревоженного улья, выходящего на пик вместе с распахнутыми перед ними дверьми и мгновенно срывающегося плотной вечерней тишиной, едва взгляды собравшихся устремляются к ним с вейей.

кассий позволяет себе четвёртую за сегодня улыбку, когда слышит рокочущий шёпот юты:

— …кажется, кто-то слишком любит выёбываться… — негромко рычит волчица.

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

+5

6

вейя поднимает бровь в ответ, зеркаля его движение — что может случиться, и правда, ну не должен же кассий считать её настолько дурой, что она способна проглотить столь наглое, равнодушное враньё? она хмыкает, ничего не отвечая, удерживаясь от перечисления — наверняка это больше равнодушное нежелание говорить чем что-либо ещё, он просто не может не знать что на приёме способно произойти всё, что угодно, от вставленной в живот ядовитой шпильки, выскользнувшей из перстня на руке чьей-то супруги, до напряжённого вооружённого столкновения, с врывающимися в залу людьми, борцами за свободу от рабства или очередными отщепенцами камонны тонг, не сумевшими продать достаточно большую партию наркотиков. нет, она не обманывается — кассий прекрасно всё это знает, лучше неё самой, и ему, видимо, не требуется никакого другого оружия кроме голодных теней, а вейя.. вейя обойдётся. не отходить далеко мысленно прокручивает она, запоминая — если на неё кто-нибудь кинется, теневой плащ не поможет спастись, а отвлёкшись на чью-то беседу или лишний бокал шампанского, легко пропустить удар по голове или под дых, и не помогут тогда никакие особые навыки.
профессионалы мораг тонг, даже такие, как нарью, всё равно гибнут — часто гибнут глупо, от прокушенной кагути ноги и заражения крови, не успев добраться до нормальных медикаментов, случайной хвори или вылезшего после столкновения с магом осложнения; в восемнадцать, вбивая чьё-то неумелое тело в пол, заваливая на лопатки улрана или бривана, вейя тоже думает, что стала непобедима, что больше никто не тронет её, но фантазии быстро развеивают и стражи дома редоран, изрядно ей навредившие, пока она прорывалась к отцу, и саммерсетские наёмники, оставившие на лице длинный шрам. ранить можно по-разному, издалека, ядом или ловушкой, и от того слова кассия — что может случиться — звучат тем фальшивее, чем дольше она о них думает; он даже не пытается имитировать искренность, не считает необходимым размениваться на объяснения с очередной девкой в этом экипаже.

если бы ему нужна была красота, он взял бы не её — вейя хмыкнула бы во второй раз, но не достаёт желания; её не обижают подобные сравнения, красота — товар скоропортящийся, и она легко растёт в своей стылой посредственности, мало чем отличаясь от других мерок с пеплом на голове и серебристым блеском на коже. сколько ни укладывай в высокую причёску её волос и каких чудесных платьев не надевай, она всё равно выглядит чуждо — как аляписто разукрашенный клинок, неловко вычищенный от крови и копоти. вейя выбирает это почти сознательно: бить, а не хлопать ресницами, бить, а не флиртовать, как нарью, склонившись над стойкой; все эти девичьи методы — округлая линия бедра, аккуратно выглядывающая из-под длинного разреза, мягкая грудь и лёгкое касание к запястью, полуприкрытые глаза, в широком обрамлении пушистых ресниц, — вызывают у неё плохо контролируемое отвращение. это работает в шести случаях из десяти, может позволяет ненадолго ощутить собственную власть — пока у ублюдка напротив хорошее настроение, кинжал в ножнах, и он позволяет тебе собой управлять, пока хочет ебать тебя, а не разрезать напополам, но случись с ним следующая красавица, и предыдущая отправиться кормить рыб, драить горшки на кухне, и дрожащие, никогда не державшие оружия руки, нихуя не смогут сделать, — останется только разводить сопли в подушку.
настоящие оружие — это сила, способность добежать быстрее и ударить крепче, безразлично смотреть, как кто-то бьётся под тобой в предсмертных мучениях, — потому что если вставить в брюхо кинжал, не помогут ни ресницы, ни тысячи золотых монет на счету, ни идеального цвета кожа, ничего не поможет. смерть приходит не с теми, кто умеет верно стонать.
пусть для кассия стонут урени с нарью. вейя предпочитает другие звуки. другие танцы.

— чёрт, — только и успевает выдавить она, когда тень становится гуще — по телу ползёт холодок, будто в самый разгар леденистой осени в комнату неожиданно забирается сквозняк, разрывает книжные страницы и разбросанные упаковки от лакричных конфет, которые любил есть улран. а потом она её пьёт, и вейя сипло втягивает в грудь воздух — боль растворяется вместе с тоской, страх гаснет, утихает волнение, поломанный стул, с неаккуратной деревянной ножкой, оставшейся валяться на зелёном ковре, становится просто поломанным стулом. лицо нарью под веками глядит уже не осуждающе, и не разгневанно — ласково щурится, и вейе кажется, что вместе с болью и страхом растворяется какая-то важная, живая её часть. слова кассия не злят — теперь он равнодушный мудак, а не равнодушный бесячий мудак.
ну, или может самую капельку всё же бесячий.
— вдруг она захочет со мной остаться? — вейя ухмыляется, выходя за ним следом, и слышит забавное рычание в тени — напоминающее смех. причудливое создание как будто способно испытывать почти человеческие эмоции, вместо точного, буквального воспроизведения — вейе чудится, что двор и аккуратное, охристое здание с широкими окнами, вместо одной пары глаз она сейчас рассматривает за двоих.

зал заливает золотым свечением, и она слегка усмехается — свет отражается от сотни граней на мелких камнях её платья, бликует на ализариновых и тёмно-бордовых пайетках, режет глаза смотрящим, так, словно она какое-то кровавое божество, а закутанный в чёрное кассий рядом — божество ночное. вейя успевает пробежаться по собравшимся взглядом пока они спускаются, пока оживает гомоном павильон, на мгновение укутавшийся нелепой, торжественной тишиной. она солидарна с волчицей — кассий любит выёбываться, и это, вероятно, идёт мораг тонг на пользу.

незнакомый хлаалец подходит пожать руку кассию и поцеловать — ей, и родовой дом в нём выдаёт только аккуратный, жёлтый жилет, надетый поверх орехового цвета рубашки; но вейя на него почти не смотрит, потому что не может отвести глаз от параллельной стороны зала, от высокой фигуры, укутанной в шартрезный, мягко струящийся по телу шёлк, не оставляющий никакого простора воображению.
она видит, что аранея мгновенно её узнаёт, что лукавые, сиреньи глаза, подчёркнутые длинными, ещё больше вытягивающими их стрелками, расширяются в изумлении — а ещё от боли, за которую вейя цепляется так, словно есть в представителях дома дрес осколки какой-то нелепой человечности, сейчас отчаянно ей необходимой. вейя берёт с подноса бокал чего-то розового и пузырящегося, и бегло улыбается уже третьему хлаальцу, обсуждающему что-то с кассием. он смотрит плотоядно — и она поджимает губы, окатывая его дряблое и завёрнутое в бархат тело достаточным для понимания отказа презрением.
кажется, он понимает.

— я ненадолго, — уже чуть теплее улыбается она, глядя на грандмастера, — кассий.
его имя так же пузырится под языком, как это причудливое, розовое шампанское — перед тем, как сделать к аранее с десяток нужных шагов, вейя всё же отпивает из фужера: рот наполняется мягкими, воздушными сливками, а тень снова идёт смешливой рябью, и этому причудливому ощущению вторит хриплый, рокочущий смех.

— ...надо было сказать «дорогой»... — шёпотом забавляется волчица, и вейя не удерживает усмешки.

— грандмастеру или хлаальцу? — переспрашивает она в тон, и в этот раз смеются они вдвоём.

[nick]veya releth[/nick][status]ящик смирения[/status][icon]https://i.imgur.com/R22s4WE.jpg[/icon][sign] [indent]  [indent] обращать внимание (только) на тени[/sign][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]вейя релет[/char][lz]трение земли о небо, жизни о смерть, добыча <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2227">зла</a> открытым способом.
[/lz]

+5

7

он оставляет в воздухе висеть несколько вежливых, ничего не значащих формулировок — их охотно подхватывают, оборачивают в такие же бестелесные, пустые и бессмысленные конструкции, причудливо сплетающиеся между собой полупрозрачными узорами, с готовностью исчезающими, когда их разгоняет глубокий, чуть поцарапанный голос. вейя забывает единственное, что иенит говорит ей в дороге — держись рядом, — уходя с лёгким шелестом платья, негромким рокочущим смехом волчицы и тающим вместе с плавными шагами ароматом духов. кассий не морщится и не скрипит зубами — глупо было бы ожидать, что она услышит его или, что ещё невероятнее — послушает, что сделает так, как он ей скажет. иенит отвечает ей идеально подходящей случаю улыбкой, убирая ту с лица через тщательно отмеренное количество ударов сердца, чтобы она считалась достаточно искренней, демонстрировала несуществующую привязанность — и возвращается к стылому обмену ничем, состоящему из набора звуков, россыпи букв, вороха слов и горы предложений, подавляет зевок в самом зародыше — от этого всю челюсть сводит на несколько секунд.
кассий отпивает шампанского из узкого, длинного бокала — так не приходится изображать новую улыбку, хотя вкус у напитка такой же отвратительный.

всё вокруг, несмотря на поразительную яркость и остроту, кажется истёртым и скучным. привычным. рутинным. заезженным. ржавым. за десятки лет в балморе, да и не только в ней, не меняется абсолютно ничего — мелочные дрязги, коварные убийства, подлые предательства и жестокие переделы сфер влияния: пока одни захлёбываются в золоте, пытаясь выплыть повыше, заглотить побольше, отметить фамилию именно своего рода в веках, другие тонут в крови, собственной или чужой. иногда кого-то из них настигает правосудие трибунала. иногда приходят наёмники или их забирает война. чаще — за ними является очередной скучающий агент мораг тонг, чтобы благословить чей-то дом поцелуем мефалы. от касания её ласковых эбонитовых губ закрываются глаза и набиваются покойниками глубокие фамильные склепы и крипты, полнятся мощами предков и прахом урны в санктуариях и святилищах, пустеют простенькие дома и роскошные особняки перешедших дорогу богатым и имущим власть. когда в калейдоскопе драгоценностей, приёмов и льстящих улыбок пропадает лея, а воздух вокруг, сгущаясь, чернеет, идя рябью, оживает шёпотом тысячи голосов, не замолкающих ни на секунду, когда из теней впервые выступает юта, принося в зубах спасительный ключ — единственное, чего она касается за всё своё существование, — этот мир навсегда становится для кассия чужим и возвращаться сюда странно каждый раз. особенно, когда отперев дверь, он оказывается в новом.

иенит выныривает из оглушительного, звонкого бездумья, скользит дальше, касается губами пальцев какой-то важной графини, жмёт руку какому-то гостящему в балморе лорду, поднимает почти опустевший бокал в ответ на приветствие фелса, слегка удивляясь тому, что телив оказывается здесь — вероятно, пытается пристроить очередную партию животных, — когда замечает решительно, как кагути, почуявшего нарушителя на своей территории в брачный период, продирающегося сквозь колючие кусты непомерно разросшейся на щедрой вулканической почве магонии, вышагивающего через толпу молодого данмера. его покрасневшее лицо и праведный гнев в алых глазах, устремлённых на вейю, о чём-то оживлённо беседующую с аранеей, красные цвета с жучиными мотивами в вышивке бестолкового и твердолобого дома редоран заставляют кассия оказаться быстрее — он ловит излишне пылкого юношу под локоть, не давая тому вырваться, и отводит его в сторону с безмятежным лицом. с таким болтают о мелочах с очень хорошим, приятным знакомым, плывя сквозь волны дорогих одежд, великолепных украшений и изысканных запахов.

оказавшись на краю зала, юноша выдирает локоть, распаляясь ещё больше.

— что вы себе позволяете?! — шипит он, угрожающе подступая на шаг.

серые глаза кассия останавливаются на его лице — ничего знатного он в нём не находит, сколько не копается в памяти. очередной безликий служка или мелкий администрат. может — какой-то молодой, подающий надежды офицер. не более.

— могу я узнать, что тебе понадобилось от моей спутницы? — спокойно начинает он, не двигаясь с места и почти незаметно кивая в сторону вейи.

— откуда вы… — он морщится, слегка удивляясь, но взгляд остаётся таким же твёрдым и данмер повышает голос. — эта сука заплатит за то, что сделала с моим отцом!

кассий устало смотрит, не выказывая никаких эмоций: но когда к ним оборачиваются несколько удивлённых раздавшимся возгласом лиц, напускает на себя сочувственный вид, кладя руку ему на плечо и утешительно сжимая. сочувствие предназначено не для мальчика, а для окружающих, теперь чутко прислушивающихся к происходящему, поэтому места в глазах иенита ему не находится: он оплетает чужое тело тенью — затыкает рот, прижимая к нёбу язык, мешает вдохнуть, делая тьму в горле густой и вязкой, как кисель, обвязывает сильные руки тонкой нитью, а подошвы высоких ботинок намертво прибивает к полу. гнев горит ещё несколько долгих секунд, угасая накрытой стаканом свечой — потом проступает удивлённое непонимание, по телу пробегает судорога, зрачки расширяются, на лбу выступает липкий, холодный пот. кассий, склоняясь ближе, начинает говорить — только когда чувствует разливающийся внутри редоранца ужас. он выговаривает каждое слово тихо, неспешно, отчётливо — у него достаточно времени. и воздуха.

— не стоит повышать голос, юноша, — пальцы впиваются в его плечо, стискивая его через кашемировую ткань — до тех пор, пока по лицу данмера не пробегает болезненный спазм, а рот не приоткрывается в немом стоне, — и подходить к ней тоже не стоит.

кассий даже немного наслаждается его беспомощностью, ужасом, проклёвывающейся болью: они становятся настолько осязаемыми, что их можно разливать в бочки, и если дать им настояться — напиток выйдет лучше на вкус, чем редчайший дрянной флин, оттираемый сейчас с мраморного пола его кабинета.

— если, конечно, не хочешь, чтобы она убила тебя так же, как твоего дорогого отца, — он подзывает жестом проходящего мимо официанта, оставляя полупустой бокал с выдохшимся шампанским на широком блестящем подносе, который тот, поклонившись, тут же уносит, — а я не занялся выжившей частью твоей семьи. уж не знаю, кто там у тебя пока ещё остался.

кассий слегка отстраняется, убирая руку с его плеча и смахивая с рубашки несколько невидимых пылинок, а потом, повернув голову, пару мгновений разглядывает своё отражение в окне, словно пытаясь убедиться, что действительно смахнул то, чего нет. когда он возвращает взгляд к юноше, тот уже едва не теряет сознание — за трепещущими веками закатываются глаза, губы беззвучно пытаются втянуть воздух, лёгкие наверняка горят, словно в них залили огня, сердце замедляется, стуча всё неохотнее и тише. кассий расплетает тени, даря данмеру судорожный вдох, от которого тот едва не падает на пол, сгибаясь пополам — и чувствует лёгкое сожаление от необходимости это сделать.

— а теперь тебе, кажется, пора.

юноша пятится спиной — уже не к вейе, а в сторону двери. кассий не следит за тем, как он покидает зал, направляясь обратно в пёстрое море, вспененное слухами, бурлящее сплетнями и кишащее опасными, плотоядными секретами, сбивающимися стайками рыб-убийц вокруг нескольких водящихся в этих водах акул. иенит бросает взгляд на релет, увлечённую разговором с аранеей, и направляется к одной из таких акул — глава великого дома облачён в те же цвета, что и сбегающий от кассия юноша, только вышивка на его наряде, гораздо более искусная, оживает с каждым совершённым движением, а стоимость ткани вряд ли поддастся оценке — вероятно, если сангран редоран искупается в расплавленном золоте, то это всё равно выйдет дешевле.
как и другие акулы, он окружён стайкой рыб поменьше — каждый паразит в генеральском наряде эбонхартского пакта считает своим долгом попытаться отщипнуть от него кусочек или присосаться к зазору между плотно подогнанными чешуйками. впрочем, спутницы санграна, каждая из которых выглядит едва ли не дороже, чем вся сбившаяся в раболепную стайку офицерская плеяда, сосут явно лучше.

на этой глубине, сангран — самая крупная, самая важная, самая опасная рыба: его присутствие вызывает трепет, заставляет склонять головы, говорить тише, почтительнее, если дождёшься вопроса.

кассий отдаёт должное его положению, но всё же наблюдает за ним почти равнодушно — кракены не боятся акул. а уж чернил ему хватит на десяток таких, как сангран, сколько бы тот не выдумывал обратного.

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

Отредактировано Cole Cassidy (2022-07-17 17:40:13)

+3

8

аранея вцепляется в её руку острыми ногтями, покрытыми, кажется, каким-то странным лаком — оттаскивает к стене, и вейя поддаётся, усмехаясь, на мгновение тянется к теням внутри, тянется, чтобы вспомнить улрана, чтобы представить себя им: как аранея таскала к стене его, ругалась и рычала, или смеялась, изгибая в улыбке красивый карминовый рот, теперь вместо улрана есть только вытащенные из чернильного клубка нити, заботливо извлечённые наружу не без помощи кассия, и вейя хватается за них со смешанным чувством ужаса и удовольствия, ловя ощущения брата, ловя мысль, что он ещё жив, у неё внутри, смотрит её зрачками, к юте примешивается ещё одна пара цветных радужек, и аранея просто не знает, что глядят они на неё втроём.
она хмыкает когда под лопатками оказывается стена и стоит так пару секунд, а после, всё же, отлепляется — чтобы выглядеть хотя бы на толику прилично. аранея рассматривает её, сузив чудесные лисьи глаза, и моргает, а вейя улыбается, протягивает руку и гладит её по острой скуле — выбивает из равновесия, бьёт, как ударила бы в живот на тренировке, несколько раз, чтобы измазать эту мерзкую суку, что так боготворил брат, в пыли и дерьмище.

— как, ради троих, ты оказалась жива? — шипит аранея, и вейя вздыхает; как сейчас кажется вторичным вопросом, будто бы уплаченная цена оказалась слишком дорогой для всех, а особенно дорогой — для нарью. это стоит всего, что у них есть — ей стоит абсолютно всей жизни, и вейя, пожимая плечами, думает, что может она и не осталась жива, в том смысле, что жила раньше — сейчас здесь тень от неё прежней, пусть и наряженная в алое платье, купленное кассием, тень от дочери дома редоран, от ученицы нарью; на саммерсете зарождается какая-то другая жизнь: потому что там, где что-то умирает, что-то должно появиться на свет. голодное и укутанное сумраком, похожее на мягкую, смешливую юту, кроющуюся в тени; вейе чудится, что волчица облизывает языком её ладонь — возможно потому, что умеет читать мысли.

— думаешь, хорошее место для разговора? — выразительно обводит она взглядом зал, — я тут не одна и не могу задержаться надолго, но..

— закрой. рот. — проговаривает аранея — взлетают вверх её идеальные брови, а вейя на секунду чувствует себя очередным аргонианином или каджитом, запертым в клетке — грязным, ничтожным, но скоро его отправят к воспитателям родного дома, те вычешут шерсть наоборот, стянут в некоторых местах шкуру, и рот уже точно не останется закрытым. это ощущение — мелочное, жалкое — вейе не нравится. она сжимает одну ладонь в кулак, и мысленно чертыхается — в ней не оказывается привычного стилета, ничего, что помогло бы осязать себя увереннее. там только тень — чернее, чем тень аранеи — но вейя не намеревается это использовать.

— тогда может кто-то другой предоставит тебе объяснения? — она уже собирается уйти, но аранея удерживает её, обхватывает тонкими пальцами то самое запястье, по которому должен был соскользнуть в ладонь клинок, привычный, твёрдый и гладкий, и в её глазах мелькает.. не вина, не сожаление, но боль, перемешанная со злостью. вейя застывает — будто смотрится в зеркало.

она хмурится. их отношения с улраном, всё, что рассказывает ей брат — ёбаная хуйня от первого и до последнего слова, ужасно бесящая даже в неполные восемнадцать, и вейя постоянно повторяет это ему, повторяет и повторяет, что тупая курица из дома дрес не стоит его внимания, что всё это слишком, что нельзя поддерживать благородные редоранские идеалы и ебать мерзких сук, самостоятельно никогда не державших ничего тяжелее плети. аранея — гиперболизированная квинтэссенция гниющего данмерского общества, красивая картинка с отвратительным содержанием, от того ещё более банальная. вейя не понимает, что находит в ней её брат, зачем ему, благородному, доброму и самому лучшему на свете, требуется эта грёбаная тварь.
вейя смотрит, как вздымается под нежнейшим альтмерским шёлком округлая грудь, даже различает соски, и у неё пересыхает в горле — клубящаяся темнота будто бы только и норовит вложить нити в руки, стянуть ими эту очаровательную, по-лебединому тонкую шею, заставить её рухнуть на колени, задыхаться и умолять, прямо как привезённые в очередное поместье дресов рабы в вонючих клетках. аранея на коленях будет выглядеть куда интереснее.
но юта облизывает ладонь снова — и пьёт её гнев, черпает его осторожными глотками, касаниями шершавого, несуществующего в физическом мире языка, и он становится слабее, мягче, вытекает из тела вместе со страхом.

— что?.. — выдавливает она и аранея отпускает её запястье, будто бы беря себя в руки. вейе кажется, что следующий вопрос впечатывает её в пол, приклеивает к нему за подошвы:

— а улран, он.. он.. он тоже?.. — она сглатывает и вейя едва не отшатывается, — я подумала, что если ты.. то, то вдруг улран..

ей остаётся только покачать головой.

в горле пересыхает — с таким количеством боли, с таким количеством темноты юта не справляется — здесь нужно двадцать ют. вейя смотрит в сиреньи глаза и не может поверить, что эта ёбаная данмерская мразь ещё пару секунд назад глядела на неё.. с надеждой. вейя убивает эту надежду в корню — и аранея приходит в себя гораздо быстрее самой вейи, отворачивается всего на мгновение, мелькает её красивый профиль, укутанный шёлком сангрийских волос, а когда она возвращает ей взгляд, то выглядит куда безмятежнее.
вейя хуй знает, как.

аранея размыкает губы и начинает что-то говорить — о необходимости встретиться позже, и вейя согласно кивает, о назначенном месте, и вейя согласно кивает, о том, что она хочет знать подробности, и вейя даже на это кивает, изо всех сил надеясь, что женский голос прогонит из памяти картинку, вырвет её нахер, с мясом, чтобы позже зажило и перестало болеть — как улран откидывает назад голову и смеётся, падают ему на лоб неаккуратные волосы, а закатное солнце спутывается в них, окрашивая в почти редоранские тона. он умирает как настоящий редоранец — весь в окружении алого, за свои идеалы, за то, во что верил.
вейя сжимает кулаки, чувствуя, как беспокоится в тени юта.
он умирает за ёбаную хуйню. за какую-то мразь, которая не стоила его жизни. никто не стоил. даже если бы это был целый материк эшлендеров. вейя отдала бы их всех, только бы он вернулся. пожалуйста.

сейчас она находит в зрачках аранеи ответ — некому возвращаться.

— мы поговорим, я обещаю, — выдавливает она, — я сама приду, или напишу — если ты живёшь всё там же, конечно. в гуаре мне лучше не появляться, но есть другие места..

их последующий диалог она запоминает рвано, картинка не идёт из головы, и вейя думает, что если бы не юта, она бы прямо здесь разревелась, упав на мраморный пол — и кассий потом убил бы её за подобное. аранея приходит живым, болезненным напоминанием, обретшим плоть призраком из её прошлого, и это почти так же больно, как хорошо. когда аранея произносит, что ей нужно вернуться к отцу, вейя заставляет себя улыбнуться — она нащупывает глазами кассия: его фигура кажется мягкой, обёрнутой в прохладные тени, вейя, почему-то, вспоминает кабинет, в котором никогда не бывает жарко, и устремляется к нему, пытаясь не бежать.
она подходит когда он с кем-то прощается, и впивается в его локоть пальцами, заставляя себя стоять прямо, а не приникнуть лбом к плечу — вейя благодарна, что юта удерживается от комментариев, просто оставаясь с ней рядом, обвивая телом подол.

— грандмастер, — произносит она, наслаждаясь как будто бы островком безликого спокойствия, окружающего его, — как ваши светские дела? ещё не закончены?

её тени тянутся к его теням.

[nick]veya releth[/nick][status]ящик смирения[/status][icon]https://i.imgur.com/R22s4WE.jpg[/icon][sign] [indent]  [indent] обращать внимание (только) на тени[/sign][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]вейя релет[/char][lz]трение земли о небо, жизни о смерть, добыча <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2227">зла</a> открытым способом.
[/lz]

+3

9

плывущую к нему алую вспышку он чувствует раньше, чем вейины дрожащие пальцы с силой стягивают его локоть живой удавкой — тени подсказывают её, шепчут присутствие, разливают голодный, пожирающий, чужой эбонитовый мрак у него внутри. кассий едва заметно поднимает уголки губ, будто отвечает отходящему санграну, который неспеша возвращается к дорогим шлюхам с дорожками блестящих медалей на груди и своим спутницам с идеально обведёнными губами, чьи достоинства, напротив, остаются обнажёнными и доступными жадным, завистливым взглядам в глубоких, на грани приличия, декольте — это выглядит эстетичнее и честнее даже без бессмысленных наград. он улыбается, думая о другом: на ум приходит сравнение с тиглем — если расплавить темноту, сочащуюся из вейиной червоточины, сплавить её со злостью, залить в литейную форму получившуюся смесь..
кассий едва заметно поднимает уголки губ, будто отвечает санграну, когда дрожащие пальцы вейи с силой стягивают его локоть живой удавкой.
он накрывает их своими, возвращая эту, на сей раз искреннюю улыбку настоящей владелице простым поворотом головы — так не придётся надевать новую, чтобы отдать долги.

— мы с мутсэрой санграном как раз разделались с самой неприятной частью, белая невольница, — иенит сцеживает с клыков несколько густых ноток сарказма в ответ на её обращение, — а как прошла ваша с госпожой дрес часть раута?

кассий замечает выражение лица вейи и склоняет голову набок: о произошедшем он больше узнаёт из довольной, ощерившейся морды юты, купающейся в её переживаниях и отбрасываемых роскошным карминовым платьем тенях, ставших теснее и жёстче — движение волчицы под пристальным взглядом его серых глаз, наверное, можно интерпретировать как пожатие плечами. иенит слегка сжимает вейины пальцы. она, даже в алчных объятиях стянувшейся кругом юты, кажется немного потерянной, и кассий вглядывается внутрь — забирается под кожу, рассматривает исторгающую из себя чёрные дымные язычки клубящуюся, извивающуюся, пульсирующую тьму, задумчиво гладит большим пальцем узкую ладонь на своей руке, вновь незаметно позволяя себе эту небольшую ласку.

— пойдём на воздух? здесь удивительно душно для такого огромного помещения, — он подчёркнуто многозначительным взглядом провожает хлаальскую парочку, целеустремлённо дефилирующую мимо них, чтобы, не приведи трое, не упустить чересчур выгодную в эту минуту сделку, которая расторгнется ещё до конца вечера, уступая место другой — ничуть не менее выгодной и прямо противоположной от заключённой ранее. — или у тебя остались ещё какие-то незаконченные дела?

кассий снова поднимает уголки губ, обозначая улыбку — когда вспоминает мгновенно растворившуюся, только они вошли, в брызгах блестящих драгоценностей, шелестящем море ярких тканей, приглушённых разговоров и пустых слов высокую худую фигуру, возникающую теперь обратно, — едва что-то болезненно щёлкает её по гордо вздёрнутому носу. иенит не питает никаких иллюзий насчёт её самостоятельности — релет юна, самонадеянна, обозлена и наполнена болью. для того, чтобы это стало очевидным, не приходится рассматривать тени, тьму, мрак, черноту и другие угрожающие и трагичные субстанции: достаточно иметь хотя бы один глаз чтобы смотреть, одно ухо чтобы слышать, и зачатки мозгов чтобы понимать — кассий привычно пользуется всем вышеперечисленным. и, несмотря на агрессию, скудные магические способности и удовлетворительные боевые навыки, это делает вейю до смешного уязвимой.

взяв под руку, он отводит её на широкий балкон, заросший плющом, переплетённым с багряными, алыми и кровавыми листьями свободно растущего, девичьего винограда. кассий забирает у проходящего мимо с подносом данмера в светлой длинной рубашке и простом коричневом жилете пару бокалов, обращая внимание на смену напитков: шампанское уже заменяют вином и шейном, но приём можно будет считать подошедшим к концу лишь обнаружив на них гриф, бренди, суджамму или флин.

темнота оказывается равнодушна к сменам напитков и желаниям знати, не успевающей достичь политических высот за единственный вечер, когда опускается на балмору: лёгкий прохладный ветер уносит беспощадную жару, приятно покалывает кожу, выметает речную вонь прочь из города — на улице становится почти хорошо.
из высоких, неплотно задёрнутых тяжёлыми портьерами, сшитыми из жаккардовой ткани винных тонов, идеально сочетающихся с вейиными глазами и длинным платьем, свет пробивается на вынесенный над высоким забором и поддерживаемый россыпью дорических колонн балкон, нависший над приземистыми, прямоугольными хлаальскими коробками — домами песчаных и терракотовых оттенков, освещённых только тусклыми бумажными фонариками, — тут и там выхватывающими пятна мощёных улиц и подворотен, пролёты вездесущих арок, провалы между которыми хищно скалятся своими бездонными зевами.
кассий чуть расслабляет ворот и облокачивается локтями на вычурную балюстраду, любуюсь раскинувшейся картиной: внутри отчаянно пытается шевельнуться что-то тусклое, давно забытое, пробивающееся из расколовшейся и погребённой на самом дне прошлой жизни — сказывается отсутствие юты. он размазывает это шевеление каблуком самостоятельно, прикрывая ожившей тенью распахнутую дверь и стягивая тёмной полосой ручки, чтобы их никто не потревожил. понаблюдав немного за несколькими одинокими прохожими и парочкой стражников, обходящих маршрут патрулирования настолько лениво, что с тем же успехом они могли бы лежать на нём, не двигаясь, он поворачивается обратно к вейе — стараниями волчицы или собственными, но она выглядит чуть спокойнее. кассий предлагает ей один из двух оставленных на балюстраде бокалов с вином, а потом отпивает глоток прохладной и терпкой вязкости из собственного.

— не расскажешь мне, что случилось? или, чтобы ты не соврала, спросить у юты?

он смотрит внимательно — с чего бы ей рассказывать? они не друзья, не любовники, не близки ни в какой из возможных форм, но если ей хочется с ним поделиться, то сейчас у него, в любом случае, вряд ли найдутся дела поинтереснее — уезжать так скоро было бы моветоном.
кассий ловит себя на том, что с лёгким интересом рассматривает вейю — тонкое переплетение узких, ожесточённых, острых, злых и исполненных боли черт лица, постоянно возвращаясь то к её глазам — двум наполненным кровью алым колодцам, с готовым вспыхнуть в любой момент желтоватым обжигающем пламенем, прячущимся внутри и роняющим едва сдерживаемые отблески на чистую, яркую радужку, то к уродливому, длинному, рваному шраму, грубо разорвавшему насыщенный синеватый шёлк её прохладной кожи, то к неглубокому декольте, выгодно подчёркивающему небольшую девичью грудь; ему хочется коснуться — на этот раз не бархатной, послушной темнотой и не в строгих рамках равнодушного этикета, а пальцами, губами, языком, дотронуться до — сейчас едва тлеющего — огня. Её образ сливается во что-то манящее, вкрадчивое, зовущее, запретное, смешанное с мускусными нотами сигаретного, алкогольного запаха духов, с разлитым внизу благоухающим разноцветьем, оборачивающим молодое, упругое, мягкое тело, при взгляде на которое дыхание становится тяжелее, а штаны — теснее в..

кассий смывает с себя почти колдовское наваждение следующим глотком, оттеняемым ласковым, освежающим ветром, и ставит опустевший больше чем наполовину бокал на каменную балюстраду, не замечая, как его тень, трепыхаясь, льнёт к вейиной. он смотрит на неё долго, иначе, чем раньше, когда роняет короткую фразу:

— я вернул твоё имение.

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

Отредактировано Cole Cassidy (2022-07-18 23:21:00)

+2

10

духотой плавится ночной балморский воздух, пузырится и идёт вмятинами, пока вейя на него смотрит — знает, что здесь, на балконе, должно быть прохладнее, но в лёгкие вбирает только остатки дневного жара, как будто бы это осадок от мутного, перебродившего алкоголя на самом дне бокала, вишнёвая или сливовая настойка, что-то из любимых отцом домашних напитков, которые ненавидела мать, а он закручивал самостоятельно, отправляя на балкон в их поместье — дожидаться перезревания. вейе нельзя было трогать бутылки и бочонки, но она всё равно приникала к ним носом — вдыхала россыпь фруктов и ягод вперемешку со спиртом, запах алхимических растворителей и купленных у семейного доктора консервантов, помогавших будущим лакомствам сохранить больше сладости, а горечь, напротив, выплюнуть, потому что отец горечи не любил.
она впервые напилась сильно раньше правильного мальчика улрана, с какими-то безликими подружками, принесшими украденные из погребов фляги прямо на занятия, и улран после волок её домой и гладил по голове, следя, чтобы родители не заметили, а сама вейя не откинулась с непривычки. тогда ещё не было рейнора, не было невыносимой, тяжёлой и неподъёмной любви к нарью, не было ни одной проблемы, важнее текущей — одномоментной, когда поссорилась с матерью, когда разбила семейную вазу или стащила к себе в комнату семейную драгоценность, чтобы примерить её перед зеркалом — никакой другой боли кроме расшибленного колена или укуса пчелы, никого важного кроме брата.
детство закончилось очень давно, но вейя знает точно, что именно с его смертью оно закончилось окончательно — секс, тренировки, собственное жильё, всё это ничего для неё не решало, но когда умер улран, она поняла, что он с собой забрал: её разбитые колени и шмелей, летающих над любимыми мамиными розами, комплекты детского постельного белья, отличающегося от взрослого дурацкой, аляпистой вышивкой, догонялки и прятки, вытянутые руки и попытки нащупать её, зажавшуюся в тёмном углу и пытающуюся не рассмеяться, пока улран слонялся по коридору с перевязанными глазами и должен был отыскать каждого из приятелей на ощупь. он всегда находил вейю последней, но находил — и обнимал перед тем, как выпустить.
как она должна была жить без него? как — и за что?

— спасибо.. — дрожащим голосом выдыхает вейя, — что отправили юту со мной.
она чувствует, как трясётся её тень, а волчица старается слизывать страхи и переживания — и боится представить, что было бы, останься она одна. знакомый ей мир, с балюстрадами, плющом и дорогими нарядами, со сплетнями и выщипанными бровями, подведёнными сурьмой глазами, обсуждениями последних светских новостей, тяжёлым оказывается не потому, что она не в состоянии справиться с насмешками или ненавистью; он больно бьёт её другим осознанием — бьёт и бьёт, отказываясь останавливаться, и спасает только то, что юта принимает на себя основную часть ударной волны, когда до вейи долетают одни осколки — она никогда не сможет прийти сюда с улраном, никогда с ним не поговорит, это не просто ночной кошмар с саммерсета, это новая реальность: снова морровинд, пепел с красной горы и знакомые цвета в нарядах аристократов, но улрана всё ещё нет, и уже никогда не будет. даже аранее приходится смириться, даже она заставляет себя разжать пальцы и отпустить, а вейя держится за его образ, за ледяной, разложившийся труп, в котором уже нет души, и не может разомкнуть рук.
— мой брат.. у него были отношения с аранеей. когда я устроила, — она сжимает зубы, — ту резню, то анни мне помогла. она отвлекла часть личной стражи. а перед этим позволила незаметно свалить из убежища мораг тонг. видеть её было всё равно что в очередной раз вспомнить, что улран.. умер.
вейя нелепо и жалко всхлипывает на последней фразе, срывается и скатывается вниз, по колоннам балкона, её дрогнувший голос — так от боли может всхлипнуть поранившийся ребёнок, а не взрослая женщина, поэтому она зажимает ладонью рот и втягивает воздух, шумно, полной грудью, а потом отпускает себя и выдыхает обратно, позволяя юте в очередной раз облизать ей запястье. слёз нет — глаза вейи напоминают пересохшие рытвины, всё, что в ней было, вылилось на саммерсете, в подушки, в одеяла, в хриплый ор по ночам, мешавший разум-дару спать, и поэтому боль отказывается теперь выбираться наружу, проскальзывать через зазубрины и трещины, снова позволяя нормально дышать.
— простите. я в норме. я не хотела.. — она пытается понять, что стоит сказать, — не хотела подводить или что-то вроде того. думаю, никто не заметил.

вейя гладит себя по ладони, ровно в том месте, где большим пальцем погладил кассий, невольно ему вторит — надеясь, что от этого станет легче; она слышит как хмыкает юта, но спорить или огрызаться нет сил, даже забавным всё это больше не кажется, будто бы мир, наконец, перестаёт выглядеть хрупким карточным домиком, что можно как угодно вертеть в руках и отстраивать заново, а становится крепким, чётким, настоящим, таким его обращает боль от потери, смятение, с которым вейя недостаточно хорошо справляется, и жар раскинувшейся вокруг ночи отступает только когда она делает к кассию крохотный шаг, или может два, словно и правда хочет прильнуть к грандмастеру мораг тонг в поисках утешения. он что-то ей говорит — она поднимает голову, внимательно смотрит в кварцевые глаза, в зрачки, укутанные тенями, и приоткрывает рот, изумлённая ещё больше прежнего.
— мой дом?.. — переспрашивает она так, словно от риторического вопроса что-то изменится — вейя чувствует, как собственная тень касается той, что рядом, как заливается в тело долгожданная прохлада, будто поток чистой озёрной воды, свежей, смывающей остаток дневного жара с мышц и костей. нужно как-то осмыслить сказанное, и вейя просто пытается убедить себя в том, что поняла правильно, что кассий сумел разобраться с поместьем, как и обещал; сразу за этим приходит страх, и капелька злости — что он теперь станет с ним делать, что, что? вдруг оставит себе, вдруг посмеётся над ней?
хочется топнуть ногой и сморщить лоб, сжать руки в кулаки, потребовать — верните. верните, это моё, всегда было моим.
— кассий.. спасибо. спасибо. можно мне будет там побывать? можно? пожалуйста? — вейя преодолевает расстояние между ними и ступает в область чужой темноты, уподобляясь собственной тени; от этого живот скручивает странным голодом, словно она не ела несколько дней, а сейчас смотрит на самую аппетитную вырезку, с кровью, что будет приятно горчить под языком. — я достала новые нити! — смешно говорит она, как школьница, пытающаяся убедить преподавателя, что правда заслужила самый высший балл — у них в школе детей били, если они плохо справлялись с домашним заданием, и со временем улран стал проверять её уроки лично, иначе вейе доставалось больше других. — я заслужила. я хочу туда вернуться. пожалуйста.

ей кажется, он смотрит как-то иначе, но она не понимает, что именно изменилось — с такого близкого расстояния хорошо видны длинные, усеивающие его гладкую кожу шрамы, они портят идеальный облик, напоминают всем, что перед ними грандмастер узаконенной гильдии убийц, а не очередной знатный идиот, любящий тратить деньги родителей.
вейя ничего о нём не знает — что было с кассием до мораг тонг? сколько ему лет? как он занял эту должность, зачем, и как научился пользоваться своим даром так хорошо? его же никто не тренировал.

она замирает, не решаясь протянуть руку — она не урени и не нарью, стоит об этом не забывать, не томная красавица, не аранея, она — ёбаная убийца. лучше всего быть никем. так эффективнее.
грудь тяжело вздымается, вейя втягивает воздух — жадно и порывисто, благодаря троих, что здесь, рядом с ним, он действительно холодней. замирает в её тени юта, рассматривающая лицо кассия как будто бы с интересом, словно давно не видела его настоящего лица. вейя понимает, что сейчас он остаётся один: никто не пьёт его боль, не закусывает его страхом.

— ...они не похожи, — мягко шелестит волчица шёпотом, предназначенным только для хозяина — и потому вейя, стоящая рядом, всё равно ничего не слышит, — ...она не лея, кассий. может пойдём домой?

вейя делает ещё один крохотный шаг.

[nick]veya releth[/nick][status]ящик смирения[/status][icon]https://i.imgur.com/R22s4WE.jpg[/icon][sign] [indent]  [indent] обращать внимание (только) на тени[/sign][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]вейя релет[/char][lz]трение земли о небо, жизни о смерть, добыча <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2227">зла</a> открытым способом.
[/lz]

+2

11

[indent]  [indent]  [indent] здесь ты попадаешь в мишени, а я в беду

его слова падают между ними и пространство пузырится, вспенивается, вставая на дыбы, растравляя беспокойные, буйствующие, сумасшедшие тени ещё сильнее — так идеально подобранный катализатор оказывается в слишком тесной для полученной реакции склянке, обращая цельное, гладкое стекло россыпью разметавшихся рваных осколков — только вот трещины, врезанные в её мясо оружейным металлом и страданиями, нельзя упустить из виду, а объём терпимой боли должен иметь предел. вейя деформируется, растрескиваясь, расходясь по границам расплетающихся вдоль паутины шрамов грубых швов и не зарубцевавшихся на душе застаревших струпьев, стягивающих раны, обнажает вскормленные горем по капле, лелеемые ночным криком, не нашедшие выхода в солёных слезах чувства.
голос вейи смешивается дрожащим, сбитым, жадным, пропитанным мольбой клубком, как перемазанная желтовато-белым гноем на смертельной ране повязка. с таким не живут ни люди, ни меры — это придётся отсечь. и волчица отсекает своим длинным языком: снимает воспаление, зализывает, чтобы зажило быстрее, вытягивает проникшую дальше гниль. но отсекать приходится слишком много — даже для неё.

вейя боится испортить всё, словно кассий может оставить ей шанс это сделать, не предусмотрит чего-то, боится, будто он не рассчитает своих сил или не рассмотрит каждую, даже самую незначительную деталь, расставляя всех по нужным местам так, как в детстве расставляет непобедимую армию редоранских солдатиков, которых привозит из дешаана отец: вечно воюющих с полчищами аргонианских чудовищ на потёртом игровом поле. храбрые данмерские воины в отполированных до блеска латах, ловкие лучники, пускающие в ящеров стрелы из-за их спин, маги с тускло переливающимися, окрашенными специальной перламутровой краской, навершиями посохов. он столкнётся с жизнью, где солдатики не побеждают каждый раз, тонут в дерьме и болезнях, страдая от ран, погибают в болотах — когда его отец бесследно исчезнет после одного из аргонианских набегов. тогда скажут много красивых слов, будут плакать над пустой могилой, сокрушаться, что его прах не попадёт в фамильную крипту, но объяснить ребёнку, почему красивые солдатики не побеждают в каждом сражении, не смогут.

вейя оживает перед ним яркими, сочными лепестками ночной красавицы, не имеющими понятия о том, как мало им отмерено. великолепная в своей пульсирующей агонии, зажатой внутри молодого тела. восхитительная в своей скорби настолько, что у кассия пересыхает во рту: когда вся его сущность, словно вырванная, выдернутая изнутри, устремляется к этому щедрому источнику. мир вокруг сжимается, блекнет, оставляя алыми платье и глаза, щадя синеватую кожу и пепельное серебро запертых на несколько заколок волос, которые вытягивают из реальности остальные цвета. искажённое мукой лицо притягивает его жаждущий взгляд.

он не говорит ни одного слова, слыша просьбы, причитания, уговоры. молчит когда она оказывается рядом. кажется, даже не дышит, пытаясь не сорваться в манящее горе и соскальзывая туда с каждым её шагом, скребя пальцами по балюстраде за спиной. несколько бесконечно долгих мгновений всё балансирует на исчезающе тонкой грани, которую может стереть всё, что угодно — едва уловимая нотка в вейином запахе, порыв прохладного ветра, лёгкий наклон головы, лишний звук… но её стирает последний, незаметный шаг, больше похожий на покачивание — с таким же успехом вейя могла бы выйти из теней, пляшущих в его теле, разрывая кассия на куски.

приблизившаяся вместе с окружающим миром, прилипающим к его расширяющимся зрачкам в неуловимом движении, она расцветает сладкой, оглушительной, текучей, трепещущей болью, роняет привкус стали и крови в его рот воспалёнными бездонным багрянцем глазами — кап. Кап. Кап. Кап. КАП. — кассий прикрывает свои, задерживает дыхание в груди, отчаянно пытается сморгнуть пронзающие каждый ёбаный миллиметр кожи узкие, ржавые, ядовитые зазубрины, проникающие всё глубже, зарывающиеся в хлябко чавкающее мягкое мясо, месиво из его мышц, в сведённые болезненной судорогой внутренности, развороченные и иссечённые. он безмолвно хрипит имя волчицы дрожащими, остающимися безмолвными губами, впивается, ломая ногти, пальцами в равнодушный холодный камень уходящей из-под него балюстрады, в последний момент чувствуя её шершавый язык на запястье: и, тут же ловя его всем своим естеством, кассий рвёт это с корнем одним резким, мёртвым, неестественным движением, жадно впитывает прохладную, бархатную темноту, хлещущую из её горла, заполняющую кровоточащую, ощеренную от удовольствия пасть. юта утробно урчит, ныряя в полную острого, разбитого вдребезги лакомства, тень своего хозяина, привычно ловя его на грани уродливого, мрачного безумия, таща обратно из бесконечной агонии; вспышкой, испепеляющей рассудок, собирает его треснувшие осколки воедино, роняя на швы и неровные края чёрную клейкую слюну — КАП. Кап. Кап. Кап. кап.
кассий обводит пальцами зыбкий контур довольной волчицы, выражая лёгкую благодарность, и та слегка жмурится красными незрячими глазами, покрываясь рябью и выгибаясь, бодая их головой.

— …не лея, кассий… — тихо рокочет она.

кассий склоняет голову, вымарывая наполненный прошлым, растянутый едва ли на удар сердца миг так же буднично, словно вытаскивает из любимого блюда единственный лишний ингредиент, вновь оказываясь перед тёплым, щекочущим лицо дыханием вейи, и открывает глаза. она застывает перед ним на ставшем тесном балконе, вырванная в баснословно, до глупости дорогом платье, из плена роскоши и фальши, утопивших зал за запечатавшими пробоины в стене стёклами и закрытыми его магией дверьми. вейя игнорирует предложенное вино, стоящее в нетронутом высоком бокале на балюстраде. даже не замечает его. кассий вспоминает о нём, потому что хочет сделать глоток — отвлечься от близких, подведённых красной помадой, тонких губ.

он кладёт ладонь на её талию, пальцами другой руки касаясь шрама на чужом лице — будто пытается спрятать под ними, а не забраться внутрь, чтобы наглотаться вейиной боли вместо своей. под его подушечками остаются следы крови, стекающей по пальцам из-под сломанных ногтей: струйки похожи на тонкие молнии. в это мгновение она кажется отвратительно целой. не такой, как он. не такой, какой понравилась ему сейчас — кассий ведёт пальцы дальше, убирая прядь волос за острое, оттопыренное ухо, и оставляя темнеющую на щеке дорожку. иенит любит сломанные, разбитые, разрушенные вещи — каждая такая отличается от другой, несёт на себе отпечаток, придающий ей индивидуальность, добавляющий нечто, недостающее другим.

он пытается распробовать, почувствовать, ощутить этот изъян, когда касается её приоткрытых губ своими.
ворчащий, настороженный шёпот юты, захлёбываясь, тонет в шумящей в ушах крови — вместе со смыслом того, что говорит волчица.

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

Отредактировано Cole Cassidy (2022-07-21 04:32:05)

+1

12

вейя смотрит на кассия потому что больше смотреть некуда — разве что только внутрь себя, но там пустыми, выеденными насекомыми глазницами осуждающе пялится улран, хищно сверкает смородиновыми радужками аранея, в них плещется густая боль, похожая на сладкое варенье, часто продающееся на человеческих ярмарках где-нибудь возле вэйреста. они её заставляют — смотри на него, смотри, — кварцевые глаза, подёрнутые теневой поволокой, сейчас отрываются от неё, больше не пронизывают, а наоборот, глядят как будто бы сквозь, не замечая: так на вейю смотрела мать, если долгое время злилась, и ей не нравится этот окутанный вечерними сумерками взгляд. она сжимает зубы, удерживается, чтобы не взять его за подбородок, заставить смотреть нормально: она стоит тут, как разукрашенная, трясущаяся дура, в алом платье, и побледневшего кассия хочется встряхнуть за грудки, ударить, вынудить широко распахнуть глаза, сфокусироваться.
посмотри на меня. посмотри.

вейя не отворачивается, не отходит, сейчас её не пугает и не смущает опасная близость, херово наверняка станет потом — обычно её накрывает несколькими часами после, когда улетучиваются остатки раздражительной злости и не за чем больше прятаться от боли; она укутывает объятиями, перекрывает дыхание, нависает сверху, как демон, зажимая вейе рот с носом, чтобы та хрипела и просыпалась, цепляясь за простыни и одеяла, искала возможности дышать, это ведь совсем не много. дышать нужно всем. в одинокой темноте оставленной спальне нарью, или под боком у рейнора, на забавном телваннийском диване, заполненном неподходящими по цвету голубыми подушками, боль иногда теряется — и не доходит вовремя, не пережимает лёгких, не спутывает со сна её серые волосы, не царапает ногтями предплечья, оставляя красные следы на мягком олове подранной кожи. вейя всматривается в кассия: молчащего, не произносящего ни слова — и видит перед собой не ужасного грандмастера мораг тонг, а своё отражение. он не спит, но ему всё равно перекрывают дыхание, и вейя не знает, от чего — молчит, не спрашивая, осознавая, что не дождётся ответа. от одежд кассия пахнет последождевой прохладой и чем-то дымчатым, как будто он тоже курит — вейя как никогда остро жалеет, что не взяла с собой сигарет.

когда из её тени выскальзывает юта, под мягко протянутую руку, вейя понимает, что всё это время продолжала гладить свою ладонь, вторя чужому движению; но больше это не помогает, потому что без стороннего вмешательства боли оказывается слишком много чтобы спокойно вынести, даже если приветствуешь её как сестру или хорошую знакомую, и в ощущении нет ничего нового — сломанная рука или шрам, оставленный на её щеке наёмниками, россыпь синяков после долгих тренировок, первая менструация, когда скручивает разом все внутренности, — вездесущее чувство, без которого ты восхитительно-сильная и пустая, но которое делает тебя — тобой. вейя всхлипывает, снова, но в этот раз не зажимает рот — страх, паника и потеря разливаются по её телу, улран гниёт прямо в эшлендерском лагере, в каком-то вонючем склепе, пронзённый капитаном бриваном из дома редоран, и вейя жалеет, что не смогла убивать его медленно, срезать кожу лентами, превратить из данмера в комок кровавой плоти у неё под ногами, абсолютно одуревший от боли, забывший, что когда-то его как-то звали — она бы сделала его никем, огрызком, за то, что забрал у неё самое дорогое, вырвал из груди ровно половину сердца, чтобы вторую после растоптала нарью.
если бы она могла закричать — она бы закричала, но в груди не хватает воздуха даже на то, чтобы попросить юту вернуться, упасть на колени перед кассием и молить о прекращении агонии; выходит, вся ирония в том, что в одуревший от боли комок плоти её превратил бриван, словно отомстив, что она не вышла за него замуж, не раздвинула ноги, и даже душный петтинг, с дорожкой из влажных слюней вдоль по линии ключицы, вызвал у неё когда-то исключительно рвоту, вперемешку с кучей лишнего алкоголя.

вейя даже не сразу понимает, что он её целует, зато хорошо понимает, что такое смотреть сквозь — потому что не видит, как кассий приходит в движение, не чувствует укрывающих шрам пальцев, руки на талии, мягко касающейся обнажённой кожи у краешка поясницы, и думает о том, что же тогда испытывала мать в эти безликие моменты, укутанная в шелка посреди редоранского поместья, глядящая в лицо дочери, но не видящая его: ни сантиметра, ни краешка исторгнутой из себя же самой жизни. вейя до сих пор не понимает, как можно не любить своих детей — они ведь буквально куски твоей собственной плоти, не было бы их если бы не девять мучительных месяцев, а после часов агонии, но может.. может после пережитой боли — любовь не единственное, что может её сменить. может есть чувства сильнее, тяжелее — что угодно, лишь бы это не повторялось снова.
чтобы не умирал улран, не уходила нарью, всегда был рядом рейнор — вейя может это понять.
посмотри на меня, мам думает она; но из семейного склепа уже никогда и ни на кого не посмотрит пепел.

она размыкает губы, отвечая ему на поцелуй, прикрывает веки, потому что всё равно не видит — только ощущает: мурашки, боль вперемешку с теплом, будто бы ты выставил месяцами укутанную повязкой рану на солнце, позволив ей подышать, поволоку хмельного возбуждения, всегда приходящего следом за алкоголем, тяжестью переживаний и чувством острого одиночества, оно собирается у неё между бедер и в районе груди, и вейя поднимает одну руку, опускает ему на щёку, ласково гладит выпуклую линию шершавого шрама, удивляясь, что ещё может быть ласковой.
посмотри на меня — теперь это просит кассий, и когда вейя, наконец, открывает глаза, она видит у него за спиной улрана, укрытого тенями, сотканного словно из беззвёздного ночного света, пришедшего откуда-то из царства ноктюрнал, в котором когда-то они с нарью провели несколько суток, прижимаясь друг к другу на жёстком матрасе: пахло её лечебной мазью и горелой плотью, а от улрана пахнет.. ничем, и это ничто перебивает всё остальное, запах кассия и её собственные духи, заставляет забыть о сигаретах и шампанском, молочных сливках, вяжущей язык клубнике; вейя отшатывается, больно ударяясь о балконный фасад позади, беззвучно вскрикивает,

а когда он улыбается — и шагает к ней в тень, отпивая глоток страха, блаженно улыбаясь, она падает прямо в руки кассию, лишённая возможности слышать, думать и ощущать, — и благодарная за это.

[nick]veya releth[/nick][status]ящик смирения[/status][icon]https://i.imgur.com/R22s4WE.jpg[/icon][sign] [indent]  [indent] обращать внимание (только) на тени[/sign][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]вейя релет[/char][lz]трение земли о небо, жизни о смерть, добыча <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2227">зла</a> открытым способом.
[/lz]

+2

13

кассий подхватывает внезапно тяжелеющую девушку, чувствуя сгустившийся мрак за своей спиной — он оборачивается почти мгновенно, глядя в пустые глаза сплетённого из дымчатой тени мужчины и расслабляясь: иенит понимает, что это за существо. безвольно обмякшая в руках вейя видимо понимает то же самое. юта скалится на чужака.

— …безмозглый идиот… — шипит волчица облизывающему губы фантому и с утробным рыком делает несколько вкрадчивых шагов ему навстречу, словно может броситься и растерзать.

кассий аккуратно укладывает вейю на холодную каменную поверхность и кивает на неё юте — волчица недовольно фыркает, не сводя красных глаз с тени, но послушно скользит к телу, пока он выуживает из внутреннего кармана жилета небольшой рунный камень и сжимает согретый его теплом предмет в ладони. иенит пару секунд с любопытством смотрит на пришельца — он чувствует уверенность в осознании, кто перед ним стоит: это ясно и из реакции вейи, и из тьмы, в которую они вглядываются, безмолвно сидя в его кабинете во время занятий, и из того, что самые сильные эмоции релет могли быть связаны только с несколькими мерами — и все они сейчас были живы. все. кроме, конечно, улрана.
мёртвый брат вейи подходит ближе, глядя на неё зияющими провалами глазниц и кассий, выпрямляясь, встаёт.

— сейчас я открою портал и ты войдёшь туда с нами, — негромко проговаривает он. — только не затягивай — силы камня надолго не хватит.

— ...ты мне не хозяин... — шипит существо, безразлично переводя взгляд с вейи, ужас которой он жадно пожирает. — ...не трать воздух на свои пустые слова...

иенит склоняет голову набок, вырывая метнувшейся к существу тенью кусок туманной плоти — его глаза округляются, расширяясь от боли, и бездна в них становится глубже, насыщеннее. несколько мгновений не-улран, оскалившись, смотрит на кассия, будто собираясь что-то сделать.
кассий вырывает из бархатной тьмы ещё кусок. и ещё. и ещё. и ещё. молча смотрит, как извивается от боли пришелец, раскрывая дымчатый рот в немом крике.

— сейчас я открою портал и ты войдёшь туда с нами.

не-улран впивается в него злым взглядом, но замечает ползущую к нему тень и, вздрогнув, медленно кивает. кассий смотрит на юту, отстранённо созерцающую истязание своего дальнего родственника и покусывающую переднюю лапу.

— помоги… этому найти более подходящий образ.

волчица склоняет голову в кивке, прикрывая глаза когда иенит открывает портал, сжимая рунный камень — чёрный колодец из потрескивающей, бурлящей смолы, расползается по полу отвратительным пятном. кассий берёт на руки девушку, делая несколько шагов внутрь, и открывает глаза в совершенно другом месте, чувствуя одолевающую его из-за преодоления огромного расстояния, накатившую тошноту.

вокруг тускло мерцают несколько люминесцентных ламп — остальные он разжигает соскальзывающим с пальцев пламенем, проходя мимо. он оставляет вейю в читальном зале под сводами огромной пещеры, кропотливо и заботливо обустроенной рабами под его личным присмотром. позже он травит почти всех из них, лишая возможности рассказать кому-то — остаётся только четвёрка хороших слуг, лишённая всякой надежды ещё хоть раз увидеть солнце. он не доверяет им вейю — раздевает её сам, освобождая от неудобного платья и тесного корсета: так грудь вздымается легче, свободнее, и кассий наблюдает за ней, чувствуя странный, неестественный голод и равнодушно вспоминая их поцелуй. не так равнодушно, как ему бы хотелось — он убирает пальцы с её губы.
иенит встаёт, глядя на замерших в отдалении рабов — отрицательно качает головой и они исчезают так же безмолвно, как появились. лишённые языков не задают вопросы.

вейя придёт в себя — просто нужно дать ей немного времени.

он вздыхает и легко, почти без усилий, берёт на руки оплетённое его силой тело — помогает себе покорной темнотой, чтобы её было проще нести. жадный, скребущийся внутри голод, отметаемый им, накладывает свой отпечаток — кассий решает её обмыть, не желая отрываться. мысль об этом не слишком смущает и он слегка улыбается, в наполненной влажным паром комнате усаживает вейю на небольшой стул, избавляя от белья, и опускает руку в ванну, позволяя огню скользить с пальцев, нагревая воду — она и так была тёплой, словно его ждали с минуты на минуту, но ему всё равно кажется, что этого недостаточно. удовлетворившись результатом, кассий перекладывает туда обнажённую вейю, берёт со стоящей рядом полки мыльную жидкость. он откупоривает колпачок и его окутывает мягкий, тонкий запах алинорского леса: свежая листва, ласковое море, плывущий над ярким, травяным ароматом, запах цветов с выбивающимися оттуда тяжёлыми, древесными нотками. чем-то подобным пахнет лея — кассий пахнет кровью, сталью и злобой, прохладой чёрных, размазанных по изнанке теней.
пары капель будет достаточно. он закрывает пробку обратно.

иенит убирает волосы вейи назад, вытаскивая заколки — локоны свободно струятся за бортик расплавленным серебром, когда он откидывает непослушные пряди с лица, заправляя их за оттопыренные уши, и закатывает рукава чтобы было удобнее. глупую возню стоило доверить слугам, но мысль о том, что вейи сегодня коснётся кто-то другой, ворочается внутри зазубренным осколком, который он, почему-то, не готов вырывать. кассий вздыхает, ощущая позади себя пристальный взгляд внимательных красных глаз.

— …это не лея, кассий… — рокот забирается в уши, заставляя его поморщиться.

— да. я знаю, — он отвечает негромко, едва слышно, и чувствует хищную улыбку.

— …ты в этом уверен?..

кассий молчит: касается углубившегося от его крови шрама и тонкой, засохшей красной корки на щеке. у леи не было шрамов, но сейчас он уже не уверен: может и были, может и она на ощупь напоминала не шёлк, а размягчённый свинец. капли воды темнеют, соскальзывая вниз, скапливаются на подбородке, срываются в воду. кап. Кап. Кап. КАП.

— …кассий…

он несколько раз моргает, обнаруживая себя склонившимся к её лицу — глаза подрагивают, словно вейе снится кошмар. она больше не пахнет ни сигаретным дымом, стянутым телваннийской бумагой в ожидании, когда его высвободят наружу, ни густым грифом, запертым в тесной дубовой бочке. саммерсетский, болезненно идеальный, отвратительно выверенный лес. кассий утыкается лбом в тонкие ключицы, глядя на уставившиеся в ответ из зеркальной глади серые глаза.
он отмахивается.

это не лея.

— а есть ли разница?

коротким движением он приказывает волчице нырнуть в тень, чувствуя, как дыхание вейи становится ровнее и глубже, когда довольное создание пожирает накинутый на неё кошмар, неслышно терзая его когтями. две чёрных точки зрачков в серых радужках пронизывают его насквозь, пока сорвавшаяся капля не топит их в лёгкой ряби.

есть ли разница?

[nick]cassius ienith[/nick][status]wait, darling[/status][icon]https://i.imgur.com/izrF7XF.jpg[/icon][fandom]the elder scrolls[/fandom][char]кассий иенит[/char][sign][indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] взрослый человек лжёт без угрызений совести[/sign][lz]и затемнения в <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=340">тебе</a> ясно же видимые на просвет.[/lz]

Отредактировано Cole Cassidy (2022-07-23 03:41:25)

+1


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » dark ledger