гостевая книга роли и фандомы нужные персонажи хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » massacre


massacre

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

SPOILER ALERT: THE NEVERNIGHT CHRONICLE
https://i.imgur.com/qEms0jT.jpg https://i.imgur.com/XGuFqqz.jpg https://i.imgur.com/gLzIxfX.jpg https://i.imgur.com/UyOemOQ.jpg https://i.imgur.com/4CYHJQy.jpg
you gonna tell me the truth
or die, lying

[nick]mia corvere[/nick][icon]https://i.imgur.com/fWStxmT.jpg[/icon]

Отредактировано Mia Corvere (2022-07-20 01:13:49)

+5

2

ты как серп, спрятанный под диван, — холодный, металлический я.

измазанное синкопой лезвие упирается прямо эш в спину пока мия пинает её, заставляя идти вперёд, и наслаждается тишиной — минут двадцать назад она не выдерживает пустой и бессмысленной болтовни, звонких, как бесящий её голос, словесных конструкций, и завязывает эш рот, затаскивая её в какой-то вонючий переулок. с неба капает бесконечный дождь, по лицу растекаются горячие капли, обещая скорую прохладу, глубокий капюшон помогает скрыть тесно затянутую вокруг побледневших от недостатка крови губ повязку — мия знает, что потом вдоль всего лица тупой манды ярнхайм останется алая полоса.
они идут в противоположную от часовни сторону, мимо освящённых базилик и громадных музейных галерей, удаляются от вздымающихся бледных рёбер в не слишком богатую часть города, обходят размалёванных шлюх — мия едва не рубит одной протянутую к эш руку, которой ёбаная идиотка норовит игриво стянуть капюшон. её удерживает мягкое ворчание эклипс и звучащий всё так же спокойно, как и вчера, голос мистера добряка — он зарывается в её волосы чёрной тенью, смоляным клубком прохладной темноты, будто бы мию кто-то гладит по напряжённым мышцам плеч и хрустящим от усталости позвонкам. она не пошатывается, не останавливается, не оглядывается, доверяясь демонам — просто идёт вперёд, упирая лезвие в чужую спину, жалея, что его нельзя провернуть, вставить глубже, не слегка задевая сердечную мышцу, а проходя им насквозь, пусть конкретно у этого ножа и не хватит длины. похуй — мие нравится фантазировать, как широко распахнутся ледяные голубые глаза; так ли распахнулись глаза трика перед тем как он умер? он тоже не ожидал? или знал, что случится?
мистер добряк вздыхает — и мия смаргивает образ, чуть сильнее пиная эш.

— шевелись, блять, — шипит она, провожая взглядом переходящих дорогу прямо перед ними люминатов.

они оставляют позади восьмидесятиметровую колокольню и оборонительное палаццо, мелкую россыпь ажурных церквей, украшенных костяной резьбой и драгоценными камнями, базилику санта-кроче, с тремя сотнями святых мощей внутри, вычурный баптистерий [1], от вида которого у мии в глазах начинает рябить — мир идёт пятнами, перенасыщенный и заёбанный, уставший мозг не хочет воспринимать ни белых мраморных куполов, ни балюстрад, ни выложенных мозаикой трёх огромных глаз, внушающих беспокойство даже с настолько далёкого расстояния. она сжимает зубы и снова толкает эш, сильно слабее, чем в предыдущий раз — тело ноет, мия уже воображает себе синие и алые следы вдоль линии бёдер и колен, с мягкими припухлостями, превращающими её в бесполезный кусок мешка с дерьмом на какое-то время [2].
после проката по крышам и долгой погони болит, как будто бы, абсолютно всё, но они не останавливаются, пока за спиной не остаётся большая часть хорошо знакомых ей мест, костеродных кварталов и милых, почти что сказочных переулков — в годсгрейве старательно избегают строительства стеклянных высоток, даже издают закон о необходимости сохранения исторического наследия. скаеве плевать на то, что нищим и беженцам, громадным двеймерцам с выгоревшими на солнце бровями, в поисках какой угодно работы, и хрупким, ломким, как ивовые веточки, лиизинкам, негде спать и нечего есть — ни одна базилика не распахнёт двери для слоняющегося в нижней части города сброда, ни один маркетолог не посоветует вложиться в благотворительность чтобы наладить отношения с избирателями; тому, кто захватил сраную власть, избиратели вообще не нужны — нужны новые храмы и кафедральные соборы, позолоченные кессоны, бронзовые херувимы, триптихи и окуренные ладаном табернакли.
хочешь жрать? пошёл нахуй. за этим тебе не в годсгрейв.

она укутывает их обеих тенями перед тем как войти внутрь, в большой, но запущенный гостиничный холл — двери призывно разъезжаются, обнажая уродливые внутренности, пыльные бархатные шторы на окнах, заляпанный пролитым супом ковёр (мия, кажется, чувствует даже луковый запах от валяющейся на полу тряпки); она пару раз останавливается здесь раньше, запоминает расположение комнат, сигналов пожарных и полицейских тревог, убеждается, что выламывает кнопку скорого вызова помощи под стойкой администрации, и это до сих пор не обнаруживают. сейчас мия ни за что не будет платить, отсвечивая хотя бы частью своего лица или номером очередной кредитной карты, она просто толкает эш вперёд, чуть надавливая на лезвие, чтобы та не издавала ни одного грёбаного звука — и заводит её в лифт, вдавливая кнопку с цифрой двенадцать до основания. она избегает смотреть ей в лицо, не снимает с ярнхайм капюшон, ничего не произносит, только нервно стучит по полу ногой в неудобном ботинке, ощущая, как наливается тканевой жидкостью мозольный пузырь на задней стороне щиколотки. что ж, сама виновата — хорошо знала, что не стоит надевать неразношенную обувь на ёбаное задание.

когда створки лифта распахиваются, ей становится легче дышать — они проходят вперёд по широкому коридору, сворачивают направо и мия толкает от себя дверь, а потом чертыхается и залезает за картой-ключом в карман. замок пикает, дверь мягко скользит внутрь, щурится темнота — эклипс ступает первая, словно проверяет помещение, и мия не удерживает лёгкой улыбки. лорд кассий хорошо её натаскал — мистеру добряку в голову такое приходит только по специально оформленному запросу, с использованием весьма просительного тона.

— наконец-то, блять, — устало цедит она, заводя эш в гостиную.
ей нравится этот номер — поэтому она почти постоянно отмечает его занятым во взломанной системе бронирования, периодически переводя на счёт отеля анонимные пожертвования. полулюкс выглядит просто — тёмный, спокойный, без позолоченных подсвечников и вездесущего привкуса старины, никаких блядских мавзолеев, резных потолков, картин в тяжёлых, медных рамах, грёбаное дыхание костяного искусства не добирается сюда, оставляя в покое мягкие серые диваны и бледные прожилки в чёрном мраморе, деревянный лакированный пол не украшен мозаикой, с потолка на мию не пялится очередная полуголая фреска.
в этом месте тихо. хорошо. было, блять. до того, как она притащила в него эш.

мия чувствует её вялость после удара головой, тело рядом мелко подрагивает, но остаётся напряжённым — когда она толкает её на какое-то внушительное кресло и придерживает тенями, щёлкая у рук и ног бледными затяжными хомутами. жалеет, что кресло не прибито, нахуй, к полу, но сомневается, что у эш хватит сил перевернуть. выдыхает, стаскивает грязную куртку, перчатки, стягивает с эш капюшон и уходит умываться.

в зеркале она себя не узнаёт. на незнакомом бледном лице, у края скулы, по-вааниански лазурным наливается синяк. мия смотрит на него, вспоминая, как эш рассказывала, что все оттенки синего пользуются популярностью у неё на родине — наверное, поэтому пизда рождается с пронзительно-голубыми глазами. они похожи на хрусталь. на мягкую, бирюзовую пастель. на текучий лёд, который бывает только во фьордах в ваане.

— ...мия..

она смаргивает наваждение, плещет в лицо водой и крепко закручивает кран. переодевается в валяющийся здесь топ, с наслаждением избавляется от ботинок, оставаясь в одних носках. когда мия заходит обратно в комнату, она усмехается — эклипс, сверлящая привязанную к стулу эш глазами, выглядит крайне угрожающе.

— я сейчас освобожу твой рот, но если ты издашь хоть один лишний звук — тут же отправишься к духовенству, — выдавливает мия, с трудом признаваясь себе, что ей сложно смотреть на такую эш. приятно — но сложно. очередная незажившая рана в груди болит — бесит, ноет, заставляет терпеть больше положенного. будто бы боль можно отмерить или определить, как верную дозировку [3].
— ты меня поняла, блять?

она подходит ближе и развязывает тканевый жгут на чужих губах, отбрасывает повязку в сторону, задумчиво проводит по той самой красной полосе на лице эш пальцами.

— ...мия..

отходит и прислоняется к стене.

— можешь начинать говорить.


[1] в этом самом баптистерии, мои дорогие, на протяжении четырнадцати веков проходили крестины всех знатных костеродных империи — кардиналы церкви великого света касались принесённых родителями младенцев трёмя пальцами, обещая им заботу небесного покровителя и долгую, безбедную жизнь. мия, разумеется, тоже прошла через эти крестины — однако поскольку она не завопила и не умерла от пресвятого касания, выводы об истинности такого ритуала и последующем за ним эффекте можете сделать сами.

[2] она была склонна относиться к собственному здоровью потрясающе пренебрежительно, не так ли?

[3] шахид паукогубица, да и почти все живущие, если уж быть до конца откровенным, многое отдали бы за подобный рецепт — но, увы, страдания отмеряются точно не на этой земле, а вот противоядия все упорно пытаются отыскать здесь. глупо, как мне кажется.

[nick]mia corvere[/nick][icon]https://i.imgur.com/fWStxmT.jpg[/icon]

Отредактировано Mia Corvere (2022-07-21 04:02:56)

+4

3

годсгрейв со своими выворачивающими ноги мощёными узкими улочками и памятниками аа на каждом шагу, где даже плюнуть нельзя, чтобы не попасть в очередной ебучий собор или сраную церковь, заебал фрию ещё до того, как она сюда добралась. и, словно в ответ на эти благочестивые [1] мысли, годсгрейв давил на неё изо всех сил: храмовые сооружения нависали над ярнхайм на каждом углу, пытаясь втянуть внутрь, вокруг шастали отряды облачённых в форменное обмундирование люминатов, спешащих принести веру каждому, кто перешёл дорогу очередному костеродному или богатому мудаку [2], пронзающие небо рёбра, похожие на небоскрёбы, намешанные из стекла и бетона в других, менее пафосных и ублюдских местах, снующие по своим делам тол…

чувствительный пинок отрывает эшлин от умозрительного любования городом, с помощью которого она пытается отвлечься от неприятной реальности после того, как мия туго, будто стремясь разорвать ей рот, затягивает на лице грязную, пропитанную собственным потом повязку. она болезненно шипит, когда на глаза наворачиваются непрошеные слезы, и закусывает ткань, пропитанную запахом мии — так становится как будто на самую чуточку легче: и эш, подгоняемая упирающимся в спину лезвием, нетвёрдо шагает дальше, со страхом ожидая очередного болезненного удара.
с каждым таким в голове остаётся всё меньше шуток и оседает всё больше зыбкого, осязаемого, первобытного ужаса: куда она её ведёт? вдруг сейчас они зайдут в какой-нибудь затхлый подвал, отопрут дверь нового, свежеобустроенного убежища [3] и тогда… фрия судорожно сглатывает, горбясь, будто получает новый тычок — она даже думать, нахуй, не хочет, что будет тогда. ярнхайм прикрывает глаза, делая ещё несколько тяжёлых, пьяных шагов вперёд, снова вдыхая миин запах сквозь щиплющие глаза слёзы. откуда она берёт кусок ткани? эш надеется, что откуда-нибудь из штанов — и усмехается собственным мыслям, морщась, когда кляп острее впивается в растёртые уголки губ.

она чувствует прохладу и, вместе с ней, глупое, иррациональное облегчение после того, как проведённое в молчании путешествие заканчивается в окутавших их обеих тенях мии. эшлин использует это время, пытаясь хоть немного прийти в себя — куда бы её ни вела шипящая и пинающаяся пизда, ей точно потребуются незамутнённые мозги. справиться с накатывающими волнами ужаса оказывается непросто даже несмотря на тесно прижимающуюся к ней бывшую подругу — эш прячет дрожь, переминаясь с ноги на ногу и глубже зарываясь в капюшон, пока они поднимаются на лифте. чёрная кофта подсыхает, покрываясь незаметной коркой из крови убитой джессамины и неприятно хрустит, если фрия пытается пошевелить руками — корвере угрожает отрезать их, если она хотя бы подумает о том, чтобы вытащить их из карманов или будет шевелить ими слишком подозрительно. при этом, она не уточняет, что именно значит «подозрительное шевеление» и будет ли считаться таковым показывание костяшек в утопленных в толстовке руках, но не сомневается, что мия сдержит слово — выглядит клинок красной церкви до тошноты решительно.

фрия едва не стонет от удовольствия — ледяной, прибивающий её к земле бетонными блоками и надгробными плитами, ужас неизвестности меняется хоть какой-то ебучей определённостью: корвере приводит её в пустой номер какого-то захолустного отеля, а не в кишащую десницами часовню. пока мия привязывает её к массивному креслу, эшлин осматривается вокруг в поисках хоть чего-то, что могло бы помочь развязаться.
волчица сверлит её взглядом с таким видом, будто только и ждёт команды хозяйки чтобы разорвать её нахуй: что слегка мешает сосредоточиться, но ярнхайм старается не обращать на это внимания [4]. из ванной комнаты слышится плеск воды — эш пробует разорвать тонкие пластиковые хомуты, пробует раскачать кресло, пробует найти вокруг хоть что-нибудь, что могло бы ей помочь, но мия возвращается раньше и ярнхайм замирает. она с раздражением думает, что та могла бы найти себе классную бомбочку для ванной или нечто подобное, чтобы дать ей побольше времени, вспоминая урок шахидов маузера и паукогубицы, после которого некоторые не смогли открыть двери, но..

корвере смотрит в её глаза, наклоняясь слишком близко к дрожащему лицу, и у эшлин на короткую секунду перехватывает дыхание от обиды — за что она так с ней? почему? что такого сделала ей фрия, чтобы сейчас сидеть привязанной к стулу? она спасла эту ёбаную суку, когда её хотел зарезать осрик, которого она же и отправляет в могилу, спасла пизданутого брюзжащего старика, к коему мия относится со слишком тщательно скрываемой теплотой, не распорола сталью её саму, хотя у неё были целые тонны хуевых возможностей, пока эта ворчливая манда извивается в лучах обосранной троицы [5]. фрия несколько раз быстро моргает, снова не позволяя слезам выступить: что бы мия не сделала и не сказала, пусть неблагодарная пизда катится ко всем хуям вместе со всей кучей дерьма, которое постоянно ко всем притягивает. от злости эшлин начинает дышать чаще, тяжелее, но испытывает едва ли не благодарность когда мия ослабляет натёршую рот тряпку, влажную от её слюны — и привычно усмехается, глядя на прислонившуюся к стене корвере.

в какой-то лёгкий, невесомый, пугающе короткий миг эшлин ещё хочет остановиться, но когда её рот открывается, то там не находится ничего лучше, чем не слишком длинная и не слишком уместная фраза:

— а что говорить-то… ну, хуй, — пожимает плечами она.

эшлин обречённо улыбается, ожидая, что за этим последует, и смотрит на мию. бабочки в груди опускаются вниз, неуместно разбухая и скручиваясь в тугой, плотный, горячий ком. эшлин убивает джесс. убивает трика. если бы всё не пошло по пизде — убила бы вообще каждого аколита, десницу, клинка и шахида, до которого бы смогла дотянуться огромными, размером с дыню, руками судьи рема и сотнями солнцестальных клинков люминатов, обрушившихся на церковь по всей республике. но вместо этого погибает осрик. погибает её папа. а теперь, кажется, погибает она сама — в тёмных радужках мии плещутся нехорошие тени. эшлин смотрит на неё жадно, пытаясь понять, та ли эта девушка, в которую она влюбляется — сердце подсказывает, что да, но тьма в её взгляде заставляет спину взмокнуть. фрия начинает говорить: быстро, сбивчиво, округляя глаза, когда ей кажется, что сейчас мия отойдёт от стены чтобы ударить её.

— корвере… мия… пожалуйста. я знаю, после всего, что было между нами, я не вправе просить тебя об этом… но… ты можешь включить кондиционер? здесь пиздец как жарко.


[1] религиозность всегда была слабой стороной девушки. вероятно, потому, что её нельзя украсть — а то, что нельзя украсть, не вызывало у неё закономерного интереса.
[2] откровенно говоря, эти вещи сочетались слишком часто, чтобы был хоть какой-то смысл их разделять.
[3] старое по её наводке выжигают дотла отряды люминатов, напавшие на красную церковь — факт, безмерно радующий эш на протяжении следующих восьми долгих, ебаных месяцев, когда они с покойным нынче папашей прячутся в дерьме и пытаются не двинуть кони, попавшись очередному отряду вышедших на охоту пизданутых фанатиков. благо, перед смертью богатый костеродный мудак по фамилии рем сильно сокращает их популяцию, иначе они бы уже давно наслаждались бесконечными пытками в самом сердце наиной богадельни.
[4] то, что фрия не в курсе о способностях даркинов, играет мрачной итрейской пизде на руку, но, к сожалению, совершенно не меняет ситуации — под агрессивно-осуждающим взглядом эклипс или нет, но эшлин один хуй не может освободиться.
[5] строго говоря, троица является священным символом, а никак не обосранным, но у ярнхайм на этот счёт, как и на многие другие, был свой, альтернативный взгляд.

[nick]ashlinn jarnheim[/nick][icon]https://i.imgur.com/zoZghBY.jpg[/icon]

Отредактировано Ashlinn Jarnheim (2022-07-25 19:03:12)

+3

4

под сводами красной церкви эшлин всё время ёрничает — бегает по ступенькам и шутит что-то идиотское, что сразу вылетает у мии из головы, падает во время тренировки в зале песен, отбивает себе рёбра, мия даже слышит их хруст, и всё равно шутит, сквозь стиснутые зубы, будто бы так улыбка выйдет искреннее; мия смотрит на неё и считает зазубрины, где-то же должен быть предел, конец этого тупого потока юмора, когда становится тяжело и страшно, так больно, как бывает самой мие, что она не в состоянии ни рта разомкнуть, ни сползти с простыней, только лежать и тихо выть, закусив кулак, пока мистер добряк старательно иссушает её страх и боль до основания.
она, наверное, улыбалась даже пока умирал трик [1], от которого не осталось ни волоска, ни крупицы тела, словно он растворился в той потусторонней черноте — мия представляет, как хмыкает и усмехается эш, может взволнованно, как сейчас, но опять разъезжаются в стороны её губы и она скалится ему вслед, отбирая у мии пусть не самую важную, но часть жизни, с непринуждённой улыбкой. а теперь с ней же она сидит, привязанная к стулу, и мия склоняет голову набок — ей интересно, будет ли эш улыбаться, оставшись без ногтей, без кожи или зубов, знает ли она, что можно сделать с живым человеком тенями, сколько трупов тогда слепыми глазами пытался разглядеть годсгрейв в истиннотьму?
никто, никто не смеялся. кроме безумной донны корвере.
мия вздрагивает — и отлепляется от стены.

— плохое начало разговора, — медленно выговаривает она, стараясь избавиться от образа падающего в темноту трика; сразу за ним приходит задыхающийся, заляпанный то ли свиной, то ли человеческой кровью осрик: смерть от утопления не самая страшная, но её нельзя отнести к совсем безболезненным [2]. мия глубоко вдыхает. она могла бы ей показать, могла бы заставить её задыхаться — притащить сюда ведро с водой, или оттолкать кресло к глубокой ванной, наполняющейся минут за десять.

— ..мия.. — шепчет мистер добряк, трущийся о её щеку своей, бестелесной, — ..ты уверена, что хочешь именно этого?..

в лавке меркурио пахло гвоздичным дымом, сладостями, которые старик любил есть вместо обедов и завтраков [3], даже не пытаясь приучить мию к здоровому питанию — она ориентировалась самостоятельно, опираясь на мамин рацион, напоминала, что закончились овощи и их лучше покупать на рынке, там дешевле и свежей, и меркурио, хмыкнув и надвинув на глаза старомодную треуголку, забирал её с собой на базар: в мир полных, красивых торговок с вымазанными сажей и чернозёмом руками, где на прилавках по соседству торговали лиизианской острой морковью и шерстяными шарфами, мясными говяжьими вырезками и переспелыми яблоками, сочной зеленью. мие нравились неофициальные рынки годсгрейва — где раскладывали привезённые товары контрабандисты, не особо опасаясь преследования закона, потому что на эти рынки заглядывали и экономки сенаторских жён, в поисках особенно красивого гребня или очищенной от всяких зерновых оболочек муки, и старшие дочери банкиров, за лучшими стейками к следующему званому ужину, и любовницы юристов и помощников консула, восполнять каротины типа b — свежие руккола, стевия, цветная капуста и сельдерей, подходите, господа, не стесняйтесь, вы нигде не найдёте лучше..
некоторые даже не врали.

тогда мия хотела сладкого винограда и самый большой арбуз поздним летом, мелких томатов (размером с перепелиное яйцо) для салата с индейкой, новое платье, но в этом никогда не призналась бы старику, потому что она собиралась стать ассасином, а не прекрасной леди из сериалов [4], что иногда глядела украдкой по крохотному, барахлящему телевизору на чердаке — про любовь, конечно, бальные залы, крохотные закуски и шампанское по семь тысяч священников за бутылку, кринолин и кружева, водостойкую косметику в красивых баночках; мия хранила свои "девичьи принадлежности" в не слишком красивых — тампоны, средство для скорого заживления ран, мазь календулы, чтобы кожа не так сильно шелушилась, и бритву, потому что выёбываться можно сколько угодно, а появляться с волосатыми ногами на пробежке она всё равно стеснялась. потом туда добавились синие кругляши обезболивающих таблеток, но всё это на самом деле было не так важно, как отобранный меркурио материнский стилет — она хотела его заслужить, чтобы всадить потом в глотку скаевы, и ради этого согласна была больше не надевать платьев и не есть сладостей, отдать одну руку, ногу или один глаз; два не отдала потому что тогда не увидела бы, как искажается красивое лицо консула страхом, бессилием — и пониманием, смиренной невозможностью что-либо изменить.
она бы закопала его в каком-то уродливом саду по частям, или скормила мясо голодным псам — спустя пару недель голодовки бродящие чудища из нижних кварталов хребта сожрали бы всё, что угодно.

— ..мия.. — шепчет мистер добряк, трущийся о её щеку своей, бестелесной, — ..ты уверена, что хочешь именно этого?..

— разве тебе не будет обидно повторить судьбу мёртвого отца, эш? — произносит она, отыскивая глазами пульт от кондиционера в номере — и щёлкает им, продолжая говорить под пронзительный, раздражающий свист реагирующей на нажатие кнопки и гул медленно включающегося устройства, родом, кажется, из прошлого века. — он ведь попал в плен, его истязали, а теперь ты сидишь тут, привязанная к стулу, и пытаешься шутить.

она хочет сказать много чего ещё — о том, что осрик не особо шутил перед тем, как сдохнуть, и даже не улыбался, кажется, что едва ли шутил её отец, когда молотком ему раздробили колено, а вопил, наверное, так, что слышно было на все тернистые башни в элае, что мия может выпотрошить её здесь и сейчас просто за то, что забрала трика, и едва не похерила всё остальное — лишись красная церковь своей власти, как бы она отомстила? или оставшись тогда на праздничный обед, сумев убить крохотного и трясущегося недоросля в объятиях друзиллы?
но мия качает головой, сжимает зубы — и не говорит этого; словно боль, жрущая её изнутри, с которой едва справляется мистер добряк, не нуждается ни в разделении, ни в расширении, достаточно пока.

теперь умерла ещё и джесс.

— я не верю ни одному твоему сраному слову, потому что ты врала.. всё время, — отмечает она, возвращаясь к стене, — но всё равно до сих пор не отвела в часовню. может у меня нет мозгов? или я хочу сама тебя пристрелить? — мия усмехается. — кто знает. или я надеюсь, что ты дашь мне значительную причину не отправлять тебя с путёвкой к жаждущим отмщения шахидам? маузер вон до сих пор хромает.

от плотно задёрнутых штор в комнату едва-едва проникают солнца, мие не удаётся различить цвета глаз эш, а почему-то хочется на них посмотреть — или в них, в лазурную, мерзкую впадину, лживую, предательскую.. подруга, блять.
хочется сплюнуть, но она удерживается.

— так что вторая попытка, эш.

эклипс сдвигается к ней на миллиметр.

— можешь начинать говорить.


[1] мия, мои дорогие, всегда была склонна к излишней драматизации — оттого скрывала это так тщательно, как только была способна. а лжец из неё среднего порядка, если вы не успели заметить.
[2] как и любую другую смерть, пожалуй? вопреки расхожему мнению.
[3] а ещё старый хрен невероятно много курил, и всё это абсолютно не помешало ему сохранить зубы в прекрасном состоянии к столь почтенному возрасту. как? наследственность, друзья, наследственность. страшная вещь.
[4] будто одно может помешать другому!

[nick]mia corvere[/nick][icon]https://i.imgur.com/fWStxmT.jpg[/icon]

+3

5

эшлин незаметно, как она надеется, поджимает губы когда мия проходится по её отцу — но торвар был удивительным мудаком, использующим их с братом как оружие, чудно-стекло или фирменные аалейские улыбки: дети всегда были для него средством для достижения простой, понятной, очевидной цели, даже если иногда он и позволял себе проникнуться к своим клинкам лёгкой, почти невесомой теплотой. эш была благодарна за то, что он ей дал, но не плакала слишком долго, когда он подох. [1]

— зубы пасти, — эшлин закатывает глаза, но за тем, как мия включает кондиционер, наблюдает почти с удовольствием. — ты не могла остановиться в месте поприличнее?

она облизывает потрескавшиеся и лопнувшие в нескольких местах от ударов джесс губы, чувствуя себя увереннее, чем минутой раньше: мия угрожает, но не пиздит её, не мучает, не срывается после неправильного ответа на единственный вопрос — разумеется, глупо будет рассчитывать на бесконечность её терпения и нихуя не меланхоличный темперамент, но от этого эш ощущает под ногами хотя бы какое-то хлипкое подобие почвы, а не только впитавший её тепло безразличный пластик, притягивающий конечности к тяжёлому креслу, липкий, животный ужас, и собственную, прикрытую только шутками [2] уязвимость. что-то лучше, чем нихуя — это она начинает понимать и ценить, проведя восемь бесконечных месяцев в бегах, когда запасы золотых мудаков её папаши начинают иссякать, а усталость от бесконечной, непрекращающейся погони наваливается на хрупкие плечи всё сильнее, склоняет всё ниже, давит всё больше. жизнь и что-то в таких условиях — даже лучше, чем просто что-то. вкус крови джессамины и её собственной отдаёт металлом. мия пахнет гвоздиками и густым табачным дымом — ярнхайм всегда это нравилось. так же пахла забегаловка в кэррион-холле, где зарезали торвара. [3]

— я правильно понимаю, что если ты узнаешь, где карта, то мне пиздец? — эшлин улыбается так, будто спрашивает, у какого шахида следующая пара, а не о том, вокруг чего крутится почти единственный шанс на спасение, а потом кивает на плоский, как фигура мии до посещения мариэль, стилет. — и я, разумеется, должна тебе об этом сказать раньше, чем ты начнёшь кромсать меня своим милым ножиком?

она набирает в грудь побольше воздуха, когда в полутьме ей мерещится, что мия снова отклеивается от стены — спокойствие, вместе с весёлостью, выплёскивается из неё так же быстро, как вплеснулось. возможно, даже слишком быстро — проткнутые воздушные шарики не выпускают воздух медленно, летая по комнате. вовсе нет. они просто лопаются нахуй. хорошо, что эш не воздушный шарик, иначе бы то, как мия дёргает плечом, выкрасило бы стены новым оттенком эшлин [4] — страхом.

— мия. ты никогда не доберёшься до скаевы, если будешь и дальше служить этим пизданутым фанатикам. и до дуомо. стой! сначала дослушай! — она повышает голос, когда ей снова кажется, что мия всё-таки приходит в движение, а потом быстро, сбивчиво продолжает. — блять, просто дослушай. когда мы выебали красную церковь, то я скопировала себе всё, что было на сервере. помимо мрачной безрадостной хуйни там были счета с переводами и личные дела клиентов.

эш внимательно смотрит на скользящего в тени волос мии кота. внимательно смотрит на ощерившуюся волчицу. внимательно смотрит на нехорошо [5] замершую после её слов корвере. внимательно смотрит на глубокую жопу, в которой оказалась.
внимательность всегда была одной из самых сильных и полезных черт ярнхайм.

— мия, — она сглатывает ставшую горькой и клейкой слюну, понимая, что именно сейчас и решится её чудесная, замечательная, восхитительная, так нравящаяся ей во всех, даже в самых хуёвых проявлениях, судьба. — мия. скаева и дуомо им платят. пока ты у них на службе — тебе нихуя не светит.

эшлин и не рассчитывает, что она поверит ей просто так [6], но надеется, что этого хватит, чтобы посеять в мие сомнения — наверное, так выглядит успех в ситуации, когда ты остаёшься в одном помещении с одержимой местью и склонной к излишней драматизации ебанутой пиздой, сделавшей целью своей жизни убить парочку-другую мудаков. в комнате становится тесно: здесь больше нет места торвару и осрику, трику и красной церкви, скаеве и дуомо — даже корвере, с её сраным зоопарком, и ярнхайм места хватает едва-едва. эш закрывает глаза, просто надеясь, что это сработает — просто, пожалуйста, пусть это сработает и всё.
ей не хочется умирать вот так — привязанной к креслу, в комнате с любимой девушкой, которая ненавидит её изо всех сил.

эшлин жмурится, представляя себе ваан: кэррион-холл с его лазурной водой и тёплым песком на пляже, где они с осриком бросают камушки в воду — неночной бриз кажется спасительно прохладным, когда на небе остаётся только саан, проводивший два других ока за горизонт; ульштаад, куда на день рождения их везёт папа — воздушная сахарная вата липнет к рукам и они становятся сладкими, пока эш не облизывает по очереди все пальцы, замечая усмешку брата, предлагающего ей свои и тут же получающего неожиданный подзатыльник от улыбающегося отца. эшлин жмурится, представляя себе густой, едкий дым — он скрывает их с мией, на секунду оставляя наедине, когда они слишком много пиздят на уроке паукогубицы. эшлин жмурится, представляя себе вкус её губ, когда мия не выдерживает посвящения — немного горьковатые, мягкие, не такие тонкие, какими были раньше, до пластики мариэль.
эшлин фрия ярнхайм оставляет этот вкус на своих губах так же, как вычерченную аркимическими чернилами карту на спине — и носит его уже девять долгих месяцев [7].

— не убивай меня, — тихо всхлипывает эшлин. — пожалуйста… не убивай меня.

жизнь, какой бы она ни была, оказывается не такой уж и дерьмовой на вкус, если у тебя хотят её отнять.


[1] кажется, даже совсем не плакала — в тот момент она была слишком занята тем, чтобы не подохнуть в восхитительной родственной близости от него, а потом было то как-то не до этого, то слишком похуй.
[2] глупыми их находит только мия, но всё в порядке: у неё никогда не было вкуса — в конце-концов, она даже спала с триком, когда рядом была эшлин.
[3] жирный жареный бекон и свежую душистую зелень к горю добавьте по вкусу — в общем, не стоит мне верить, что эшлин не рыдала, как мразь, когда наконец осталась единственной ярнхайм. ни брата, ни отца, и все тебя ненавидят.
[4] не «спиздил», а «сделал оммаж».
[5] вы же знаете, что замирать можно по-разному — хорошо и нехорошо.
[6] наверное потому, что убийство трика, измена красной церкви и пиздёж на протяжении года так себе помогают укрепить доверие, но это не точно.
[7] если что-то должно родиться из их прощального поцелуя, то сейчас самое ёбаное время этому случиться.

[nick]ashlinn jarnheim[/nick][icon]https://i.imgur.com/zoZghBY.jpg[/icon]

Отредактировано Ashlinn Jarnheim (2022-07-25 19:02:53)

+3

6

эклипс несколько раз косится на неё, будто бы так и норовит соскользнуть в тень, забраться туда, оттяпать и себе кусок страха, кусок боли; мия не знает до сих пор, помогают ли демоны справиться со злостью, но в их присутствии всегда чувствует себя спокойнее, а сейчас это здорово бы пригодилось — когда эш открывает свой ёбаный рот. она сверлит её глазами, измученная долгой неделей подготовки и сегодняшним сумасшедшим днём чтобы биться в нервной, злобной истерике [1]: проще, наверное, было сразу её убить, так эш бы отправилась к очагу в компании своих драгоценных родственников, и не было бы нужды решать, что теперь с ней делать. мия, как обычно, проёбывается по всем статьям — и у неё всё ещё нет карты, спрашивать стоило бы именно об этом, но мия надеется, что эш догадается сама, что ей не придётся давить из себя не слишком интересующие вопросы вместо других; как умер трик, почему, блять, нужно было поступать с ним так, а не оглушить, связать или ткнуть каким-нибудь окрашенным паралитическим ядом кинжалом, он ведь был вашим другом, твоим и твоего ёбаного брата — мия вспоминает, как трик приобнимал замерзающую от ледяного ветра эш перед походом на маскарад и ей становится тошно. лицемерка, убийца, предательница. мия не смогла убить того мальчика на посвящении — а у эш он, конечно, не вызвал никаких проблем [2].

— думаю, что если я начну кромсать, ярнхайм, тебе будет достаточно сложно разговаривать. ну, знаешь — я не мастерица пыток, вдруг ты потеряешь сознание невовремя. а подключать профессионалов бы не хотелось, — отвечает мия на очередной тупой вопрос. она хочет сказать ещё что-то, отлепляется от стены чтобы сделать поближе шаг, но вздрагивающая эш её останавливает: комната заполняется потоком судорожных, поспешных, наполненных страхом слов, и мия пытается осознать их смысл. наверняка привязанные к стульям люди могут лгать как угодно [3], когда угодно, и что угодно, только бы человек напротив не перешёл к прямым действиям — даже эш боится, ведь здесь не помогут ни шутки, ни тыканье клинками в спину доверяющим тебе друзьям, вообще ничего не поможет кроме выполнения прямых указаний. мия не знает, как отличить правду от лжи, не верит ни единому звуку — что значит скопировала данные с сервера, как это получилось, зачем? может всё же причинить ей боль, может так она начнёт говорить эффективнее, честнее?

мия качает головой, давится злостью. не начнёт, конечно не начнёт — аалея достаточно ёмко рассказывает об этом; пытки помогают добиться не правды, а желаемого ответа для спрашивающего. в красной церкви им показывают видеозаписи допросов [4], чёрно-белые, а позже и цветные хроники, с оторванными кусочками кожи, вырванными ногтями и изломанными телами, чёрными от ударов, любой скажет там абсолютно всё — лорд кассий во время обучения решает проверить, сталь или стекло, но аалея утверждает, что это полная хуйня, и дело не в проверке. все они — сталь. и все они — стекло. нужно только немного времени, желания и усилий, и как грецкий орех щёлкнет скорлупа каждого. пара минут, пара часов или даже пара дней — какая разница, если попади они в плен, у задающих вопросы будут месяцы, электрошокер, насекомые, пилы и молотки; мия сжимает губы — кассий, разумеется, считал себя сталью, но она бы поспорила на мешок золотых мудаков, что под ней скрывалось точно такое же стекло, как у всех не прошедших его тупое испытание аколитов. даже не стекло — плоть. под идеальным, чёрным доспехом — мурашки, гусиная кожа и вросшие в неё волоски в неудобных местах. шрамы, новые синяки, покраснения, следы пережитой лихорадки, ветрянки в детстве или глупого ожога.

— ну конечно, блять. платят? а как же подношения нае, вся эта хуйня? — рычит она, делая пару шагов к эшлин. — я должна в это поверить? ну давай. где хранятся сейчас эти данные? и как ты докажешь, что они взяты из церкви, а не состряпаны тобой на коленке за пару грёбаных минут?

мия втягивает воздух — из кондиционера дует сухой, прохладный, искусственный, как почти всё, производимое в годсгрейве, как слова эшлин и как она сама, насквозь фальшивая, со своими папочкой и ёбнутым братом, чуть не пустившими коту под хвост весь сраный план. злость скручивается внутри — горячая, обжигающая, в детстве мия давилась ею, но больше не давится, только сбрасывает со столика рядом хрустальный стакан и тот не разбивается грёбаным чудом, приземляясь на мягкий ковёр, а не на деревянный паркет неподалёку.

— не убивать тебя, блять?! тогда говори, где карта! слышишь меня? и прекрати пиздеть! или говори, где твои данные, которые будут выглядеть убедительнее этого слезливого маскарада! я не поверю ни одному твоему лживому слову без доказательств!
мия слышит, как шелестит в её тени мистер добряк, явно пытающийся успокоить — но фраз не различает. обида скручивает внутренности — мия под сводами наи сказала эш правду, она знала, чего та хочет и за чем пришла, знала, кто она такая, план мии, в конце-концов, не ставил под угрозу всех, с кем они учились. но эту мразь не остановил даже трик — что уж говорить про карлотту, или тишь, или кого угодно ещё. да она бы даже своего брата наверняка насквозь проткнула при случае.

— ты убила трика. ты лгала мне. ты заслуживаешь грёбаной смерти, так что не корчи из себя водопад слёз по урокам шахида аалеи — она бы тобой гордилась, а я не стану!
мия хочет пнуть ногой кресло, но вовремя вспоминает, что вообще-то сняла ботинки — и до сих пор в одних носках. в ушах шумит и на всякий случай она отходит подальше, чувствует, как беспокойно змеятся по углам тени, а потом протягивает их к эш. по полу скользит мягкий, чёрный, смертельный бархат, прячется от глаз всевидящего аа за тяжёлыми занавесками, кормится её болью — и может откусить краешек от боли напротив. тени взбираются вверх, по ногам и бёдрам, по одежде, разрезают ткань толстовки и оставляют эш в смешной, белой футболке, с каким-то тупым принтом.
— говори, блять. что за данные. где они сейчас. что значит они им платят? постоянно заказывают клинков и потому подпадают под ёбаную неприкосновенность? — на мгновение мия замирает — когда внутри скребётся неприятное чувство, смешанное со страхом. — и давно это так? сколько блять это продолжалось? почему ты вообще обратила внимание на фамилии, интересующие меня?! [5]

она отмахивается от попытки мистера добряка с ней заговорить.


[1] до нервной, злобной истерики осталось... 3... 2...
[2] мия, очевидно, до сих пор бесится из-за того, что не смогла убить мальчонку — мечется между «я бы потеряла себя» и «я слабое ничтожество, не достойное памяти родителей». только никогда, слышите, никогда не говорите ей о втором варианте.
[3] к счастью мне ни разу не довелось быть привязанным к стулу, однако я склонен с ней согласиться.
[4] что это, если не лучшая схема обучения, не правда ли?
[5] любоооооооооооооовь.

[nick]mia corvere[/nick][icon]https://i.imgur.com/fWStxmT.jpg[/icon]

+3

7

зажмурившаяся до зелёных искр эш не видит как из углов комнаты к ней течёт по полу ожившая темнота [1], открывает округляющиеся ледяные глаза когда тело уже обволакивает прохладным бархатом — толстовка с шелестом расползается змейками плотной ткани, разрезанная сразу в нескольких местах, струится вниз по тонким рукам, собирается скомканными складками у белеющих хомутов, обвивших узкие запястья, пока она безмолвно, как выброшенная на берег бестолковая, невезучая рыба, хватает ртом воздух, извиваясь на кресле. звуки доходят до эш с трудом: с тяжестью, с опозданием, доносясь словно откуда-то из-под толщи воды, преломляя осколки пробивающегося через неё неверного света; кроваво-алые губы корвере на искажённом, злом, оскаленном лице изгибаются и кривятся, будто она говорит что-то осмысленное — и эшлин изо всех сил пытается понять, что именно, но слова безразлично соскальзывают на пол, мешаются с горькой темнотой и, выходящей с крупной дрожью, колотящей, сотрясающей всё тело паникой. [2]

— блять, я не ёбаная флешка, если ты не заметила! — она корчится, продолжая беспомощно плакать, не замечая, как внутри становится не только опиздинительно страшно, но ещё и зло. — убери от меня эту хуйню! мия, блять!

у мии и кресла находится не слишком много схожих черт, но что-то всё-таки прослеживается — им обоим абсолютно похуй на тщетные и бессмысленные попытки эш освободиться, поэтому она старается успокоиться, хоть немного, хоть самую чуточку, перестать судорожно трепыхаться и биться в конвульсиях, царапая ногтями равнодушные подлокотники: в конце-концов, убеждает она себя, ничего страшного всё ещё не произошло — она может позволить украсть себе ещё одну толстовку, да и без неё, в общем-то, даже приятнее, а бархатный холодок, вьющийся между её бёдер, может показаться даже слегка возбуждающим. главное не думать, что тень может оторвать оттуда какой-нибудь совершенно не лишний кусок — и эшлин не думает об этом изо всех грёбаных сил, когда, стиснув зубы, пускает все попытки прийти в себя и начать говорить по пизде.

в последний раз она чувствовала себя настолько же хуёво, когда пара здоровенных амбалов в красивых, строгих костюмах с галстуками и небольшими аккуратными значками инквизиции на отглаженных лацканах разбивали ей лицо после каждого, не важно правильного или нет, слова — методично, расчётливо, спокойно, удар за ударом, один кулак за другим, превращая эш в комок кусачей, злой боли, первобытного, захлёстывающего всё ужаса и слепого отчаяния обречённой на смерть семнадцатилетней девочки, до одури хотящей жить. папа предупреждал их с осриком — они должны быть сталью, а не стеклом, чтобы пройти посвящение. папа рассказывал, что всё это кончится — и нужно проявить терпение. папа советовал: вопите всё, что угодно, любимые дети, только пусть ни одно слово не свяжет вас с красной церковью — тогда, вероятно, вы останетесь живы.
что папа не объяснил им с осриком, это как можно подписать тех, кого ты любишь, на такую ёбаную хуйню. [3]

— скаева сидит на консульском месте в одиночку уже третий срок! — почти кричит эш, резко осекаясь под взглядом мии. [4] она сглатывает и срывающимся, хрипловатым шёпотом, торопится сказать как можно больше и быстрее, пока не начали бить, подстёгнутая воспоминанием о пережитой агонии. — неужели ты думаешь, что никто никогда не хотел его убрать? что никто не заплатил бы за это целое ёбаное состояние? очнись ты уже, блять, корвере! он не нанимает клинков — он просто, блять, платит твоим любимым шлюхам и те с готовностью подставляют жопы! [5] он и дуомо!

эшлин снова облизывает пересохшие губы таким же сухим языком, как будто проводит двумя кусками наждачной бумаги друг по другу, слишком отчётливо и резко ощущая тревожную, чужую, неестественную черноту на покрытой потом и мурашками коже. она смотрит на мию — кажется, слёзы в какой-то момент кончаются, выходят из глаз вместе с набитыми туда стеклянными осколками и мелким, царапающим зрачки, песком: поэтому она перестаёт плакать, просто шмыгая носом, когда сопли стекают вниз. ярнхайм запинается, чувствует неуместное, глупое, девичье смущение, когда корвере задаёт простой вопрос со слишком небезопасным ответом — «потому что я люблю тебя, мия» — но приходится срочно придумывать что-то другое.

— хорошо. хорошо, я лживая сука. хорошо, я убила трика. хорошо, я заслуживаю грёбаной смерти. хорошо, — эш снова сжимает зубы: так сильно, что на мгновение ей кажется, что сейчас лопнут, разлетаясь по комнате мелкой костяной шрапнелью, скулы. — даже если я скажу тебе, где данные, ты же всё равно мне не поверишь — «как можно верить ярнхайм, которая на коленке, скитаясь восемь месяцев, от скуки составляла личные дела горы мудаков за целые сраные годы», да? хорошо. хорошо. но. я знаю, где ты можешь это проверить, мия. а потом, когда ты сама во всём убедишься, я скажу тебе, где карта. не хочу, чтобы ты убила меня до того, как поймёшь, что я здесь, блять, та, кто наёбывал тебя меньше всех.

эшлин смотрит на мию молча, а потом опускает взгляд: на слепо, жадно, угрожающе шарящие по уже совсем не белой футболке, пропитавшейся кровью джессамины и её отвратительно холодным, липким, едким потом, тени. они пугают её до усрачки, заставляя глубже вжиматься в кресло, но говорит она теперь твёрдо — если корвере хочет правды, то ладно. она отдаст кусочек.
пусть, блять, не подавится.

— церковь, — негромко произносит ярнхайм. — все имена есть в церкви.


[1] что ж, вероятно, так даже лучше — иначе бы начавшаяся у неё паника перешла в истерику и тогда количество неадекватных пёзд в комнате бы разом удвоилось.
[2] наверняка эшлин отчаянно пытается вспомнить или придумать подходящую ситуации шутку, но пока у неё не получается. дадим ей ещё немного времени и пару абзацев, чтобы прийти в себя — не каждую перемену обнаруживаешь себя привязанной к креслу.
[3] иногда ответ на вопрос плавает на поверхности, как дерьмо в воде — но тебе просто отчаянно не хочется верить, что это дерьмо и есть твой ответ.
[4] возможно, он говорит: «не кричи, иначе я дам тебе настоящую причину это делать.», но фраза звучит слишком пафосно чтобы написать её где-то, кроме сноски.
[5] когда у торвара кончаются деньги, а эшлин вспоминает финансовые отчёты о переведённых суммах, то на секундочку, на самую крохотную, маленькую секундочку, она искренне жалеет, что за её жопу столько не заплатят.

[nick]ashlinn jarnheim[/nick][icon]https://i.imgur.com/zoZghBY.jpg[/icon]

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » massacre