гостевая книга роли и фандомы нужные персонажи хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » похоронены без имени


похоронены без имени

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

850, Парадайз, Шиганшина


--

- bertholdt & reiner -


ласковой душе -
железное платье.
кровью на песке -
"все люди братья"

+5

2

[nick]Bertholdt Hoover[/nick][icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/6d/57/2/214379.png[/icon][status]вспомни меня молодым зеленым[/status][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][char]бертольд гувер[/char][lz]легион не хранит имён — где я был прорастёт печаль и останется только звон моего меча[/lz]

Шиганшина, теперь тревожимая разве что ветром, ни жива, ни мертва. Последний раз Бертольд видел город совершенно иначе. Он был наивен, ступая по костям и обломкам, верил, что в конце всё ограничится чувством вины — они обязательно выберутся; едва преодолев солёное море, их грехи выпарятся из кожи сами собой — как награда за преданность, успешно выполненный приказ. Разумеется, ни он, ни Райнер или Энни, понятия не имели с чем столкнутся на самом деле. Пять лет словно в затяжном сне, замершим между реальностью и больным кошмаром.

О, Парадиз его многому научил. Такое едва ли смог бы рассказать хоть один марлийский командир. Одёргивать себя за каждое неудачно брошенное слово, отучать себя от сравнения «их мира» с тлеющим в памяти домом. На тренировках не высовываться, молча кивать сокурсникам в знак приветствия, слушать обрывки разговоров в столовой — судорожно пытаться вычеркнуть из головы их имена, не запоминать ни привычки, ни звонкий смех, не думать об их рассказах, о проявленном доверии, не думать о... Все-таки Бертольд сам себе врал: в отличие от многих у него был выбор. Он мог бы стать тем солдатом, который честно верит в цель, оправдывающую любые средства, что носит ангелов-хранителей в нагрудном кармане и спокойно бьет в шею сразу после приказа. Лично он таких повстречать не успел, но образ, периодически всплывающий в голове, отдавал чем-то неуловимо знакомым. Колоссальные титаны, говорили, — и оружие, и защита одновременно. Однако стоило лишь раз усомниться в том, что даже самые искусные демоны не смогли бы так правдоподобно изображать людей, и вот: первый вопрос, второе сомнение, третье «я не смогу».

Шиганшина стояла — ни жива, ни мертва. За Марией — больше сотни опустошенных домов. С тех пор условия сильно поменялись.

Он оставил Райнера, как оттащил от титана, — у себя на коленях. Их с Зиком потасовка не нуждалась в третьем участнике, потому Бертольд просто ждал, когда они наконец утихомирятся.

После бегства он толком не задавал вопросов. Рапортовал об увиденном, не более. Всякий раз, когда ему хотелось узнать, что думает Зик, Бертольд останавливал себя — тот не поймет, его там не было. Если раньше попытка нащупать будто бы выдуманный, совершенно другой мир была проблемой элдийца, посланного к демонам, то по дороге домой элдиец успел позабыть родной — правильный — язык. Вернее оказалось проглотить его к чёртовой матери.

Возможно, именно поэтому Райнер вёл себя... странно. Бертольд размышлял об этом, пока, сжав зубы, перемещал друга в более удобное положение, а сам наконец смог вдохнуть так, чтобы не обжечь гортань. Райнер, вообще-то, до сих пор пытался бороться за их представление о будущем. Расплачивался за наивность Бертольда — в том числе. За его постоянные уверения, вот-вот они сделают всё необходимое: ещё одна миссия, ещё одна ложь, ещё один труп — ведь когда-нибудь страданий должно стать достаточно? Они вернутся все вместе и всё точно будет хорошо, даже лучше, чем было. Всё это время, сначала в кадетах, а затем в Разведкорпусе, разум Бертольда то и дело цеплялся за волю Райнера, за несгибаемый образ Энни. Он хотел вернуться, очень хотел. Но к чему-то, чего толком, а может и вовсе никогда, не знал — к чему-то, что вероятно выдумал себе сам, задремав разморённый солнцем.

Теперь же оставалось немногое: ловить крохи проступающего сознания Брауна и молиться всем богам, чтобы Энни в действительности никто не пытал. Если бы Бертольд был с ней, он смог бы. Смог бы что? Смог её защитить? Возможно, стоило позаботиться об этом, когда она ещё оставалась рядом, не так ли?

Зику было плевать и на их представления о будущем, и уж тем более на наивные уверения Бертольда — самое мерзкое заключалось в том, что Зик был прав. Сейчас им совершенно не до Энни. Бертольд прекрасно это понимал, но останавливать Райнера почему-то не спешил.

— Ну что ты опять устроил? Сдался тебе этот поединок? — он аккуратно положил раненного Брауна на спину, смахнул пот со своего лба и старался вообще ни во что не вглядываться, казалось, пусти мысли чуть дальше, дай свободы чуть больше и он выдаст нечто вроде:

— Хотел нас всех подставить, как тогда?..

Бертольд осёкся и на секунду прикрыл глаза. Только сейчас ощутив всю остервеневшую усталость, с которой он пытался останавливать — его и себя. Возможно, глупостей ими допущенных наконец хватило сполна.

+6

3

Бронированного Титана пафосно эдак зовут «Щитом Марлии», но Брауну, с той ночи у костра, когда Марсель сбивающимся голосом признался в том, что посодействовал тому, чтобы Райнер получил силу Девяти, все чаще казалось – язвительной, глумящейся насмешкой, но не щит он, а shit – есть такое диалектное словечко на юге Марлии, обозначающее дерьмо.

«И щит из меня, получается, ха-ха, словно из дерьма», - сознание восстанавливалось постепенно – ни быстрее, ни медленнее – ровно как работала регенерация. Скелет, мышцы, сосуды, пучки нервов, мозг… было в этом нечто жутковатое и будничное, потому что Райнер не контролировал свой перенос сознания в крупные нервные узлы, это происходило на уровне безусловных рефлексов – «оказывается». И седалищный нерв, грубо говоря, не был приспособлен для осуществления высшей нервной деятельности, поэтому главным импульсом, главной мыслью, что прорывалась в сознание из глубины крестца, было вечное – «я облажался».

Плоть восстанавливалась с тихим шелестом; когда внутреннее ухо вернулось на место, когда затянулся череп, Райнеру казалось, что ушные раковины возвращаются на место не с тихим треском хрящей, а с грохотом низвергающихся камнепадов. Но пошевелиться он, разумеется, не мог – очень слабо ощущал себя в пространстве.

Или, наверное, не хотел ощущать. Равно, как и слышать – дыхание сверху, чуть более шумное, чем полагается. Взволнованное. «За меня, что ли, волновался? Что мне сделается», - обоняние вернулось вместе с восприятием. «Берт», - подумал Райнер, вдыхая запах, к которому за пять лет на Парадайзе так привык. Затылок слегка припекало – кажется, у Бертольда из-за силы Колоссального всегда будто немного повышенная температура тела. Можно было даже не сомневаться в том, кто его, безголового (ха-ха) вытащил из постепенно истаивающей туши титана. Он протянул руку, все еще не поднимая век, задел по чему-то – длинный нос Гувера, сто пудов, и ощупал собственное лицо.

Смысл слов затерялся где-то в спирали улитки, где-то между молоточком и наковаленкой – зачем-то вспоминались уроки анатомии, и скучный плакат с изображениями строения органов слуха. «Улитка», - действительно, она. Не пускай то, что он сказал, пожалуйста, улиточка, - мысленно попросил Браун.

Я не хочу это слушать.

- Я хотел все исправить, - Бертольд, самый умный среди них – ну, группы, отправившейся на Парадайз. Бертольд, самый логичный. Бертольд, перед которым у Райнера, только что лежавшего грудой шелестящего регенерацией мяса, нет сил жать фасон и пытаться собрать себя.

Для тебя старался, - отрастающие ресницы покалывали кромку век легким зудом. Он проморгался, и с опаской приоткрыл глаза – залитый вечерним солнцем мертвый город обдувало ветром. Постукивала расшатавшаяся черепица, шелестела высокая трава, розовел кипрей в провалах дверных проемов.

- Исправить. Не подставить, - он себе это говорит? Или Бертольду? – повернуть голову оказалось ужасно сложно. По позвоночнику пронеслась жесткая колючая волна, словно тошнотворный позыв – соберись, закройся, не показывай слабость, блять, не позорься.

Он сел, кусая пересохшим ртом теплый пыльный воздух. Хотелось пить. Но просить Берта дать воды было равносильно примерно тому, чтобы попросить его сгонять до побережья – ага, за морской водой. Вернувшийся в норму мозг подталкивал к высшей нервной деятельности, а именно – вспомни, придурок, что же ты предложил Зику. Вспомни, как лупил себя пяткой в грудь, что спасать Энни – это обязательно. Это то, на чем сейчас должны сосредоточиться, - Райнер пошевелил плечами, с сожалением роняя лохмотья, в которые превратилась рубашка. Зик разметал его броню своими бросками так, словно та была из позолоченной фольги, в какую заворачивают конфеты на Зимнепраздник. Можно было оправдывать себя тем, что по факту, не имел возможности для практики и тренировки последние пять лет, но истинная причина скрывалась в другом – скрывалась подло и трусливо.

Он сам не был уверен в том, что нужно идти за Энни. И правоту Зика не признавал единственно из желания снова что-то кому-то доказать. И исправить, да.

«Я обещал, что мы вернемся домой все вместе. Я же стараюсь, как чертова мразь, я же жопу ради вас рвал и рву, а толку?» - и удивительно, да, Райнер – как же это так, почти все твои замыслы оказываются полной лажей. И сам ты… получается, негоден.

Может, и не все – к примеру, предложение пойти в солдаты в итоге обернулось тем, что они обнаружили Атакующего. И встретили утраченную Челюсть. Еще до кучи всякого, - «в частности, то, что я поехал головой», - невесело усмехнулся Браун, ощущая, как в груди нарастает истошный, но беззвучный вопль.

«Я, блять, просто хочу быть долбаным героем. Просто показать тому же Берту, вот мол, давай я твою зазнобу спасу. И Нашего Товарища, разумеется. Как же без этого», - голову коротко повело, он сжал себя за висок. Спасать товарища – это дело, которому нельзя препятствовать. Бросать своих – это недостойно солдат, и командир должен это понимать. Ком…

«Да какой еще командир», - сглотнув, он с силой укусил себя за предплечье – и несколько секунд тупо глядел, как от затягивающихся следов зубов поднимается пар регенерации.

- Хочешь знать, зачем я это сделал, Берт? – посмотрел на Гувера сбоку – на золотящийся загар, печальные и напряженные большие глаза, длинный нос с горбинкой. – Затем, что…

Кто победит в поединке, плану того и станут следовать. Все просто, да? Либо Райнер, либо Зик.

- Затем, что лучше бы мы были впятером против этих ублюдков, - слово покатилось по обломкам черепицы, по пыльным развалинам, как неживое – как чужое. – И… мы, типа, вместе начали это все. Вместе и надо закончить. Я себя не оправдываю, Берт. За все, что сделал. Я крышей нахуй поехал, - обхватив колени, сидя в излюбленной позе Бертольда, зло выдохнул Браун.

Микаса Аккерман едва не отсекла Берту голову – из-за Райнера. Тот жив – также Райнеру благодаря. Ха-ха.

- Но башку посыплю пеплом на материке. А пока буду делать, что должен. Если Энни… если её сила оказалась в руках врага, то у нас серьёзные проблемы. Не хочется… преимуществ им давать. У меня есть план насчет всего этого, мы можем… - голос замирает, падает, срывается сипением, словно клинок – с точильного колеса. Райнер стискивает себя за раскалывающийся череп – нет, не может больше терпеть.

- Есть попить, Берт? – буднично и безнадежно, как перед казнью – попросил водички, стоя на коленях перед плахой.

Отредактировано Reiner Braun (2022-08-12 23:43:11)

+4

4

[nick]Bertholdt Hoover[/nick][icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/6d/57/2/214379.png[/icon][status]вспомни меня молодым зеленым[/status][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][char]бертольд гувер[/char][lz]легион не хранит имён — где я был прорастёт печаль и останется только звон моего меча[/lz]

У меня нет выбора — именно так начинало жалко скулить малодушие. Последнее время Бертольд часто повторял эту мысль. Так часто, что в конечном итоге она перестала иметь какой-либо смысл. Превратилась в глупую безделушку — оберег от кошмаров, прибитый гвоздем над кроватью. Он повторял: наедине с собой, в самом укромном месте, боясь выкинуть нечто подобное на людях. Казалось, загляни кто-нибудь в глаза — мигом всё поймет, его грехи дрейфовали на поверхности. Он с упоением думал: у меня нет выбора, нет выбора, нет. И полный ужас этих слов приходил лишь долгими минутами позже.

Схожая участь постигла и его эмоции. Он говорил что-то, только затем осознавая смысл произнесённого. На пятый год ему даже не было нужды лишний раз задумываться — до похищения Эрена, когда весь план окончательно полетел к чертям, а Бертольд, Райнер и Имир рухнули следом. Достаточно было выдавать что-то будничное, не требующее ничего взамен: сторониться вездесуще активного Конни, иногда вслушиваться в несмелые теории Армина, здороваться по утрам и особо не выделяться. Только когда разум Райнера начал сдавать, в Бертольде что-то ощутимо надломилось. Вечно напряженный, как натянутая тугая струна — при любом прямом обращении его голос срывался, словно расстроенная скрипка. Никто, впрочем, не обращал на это должного внимания: подумаешь, это ведь их странноватый, замкнутый Гувер. Их странноватый, замкнутый Гувер, к которому они успели привыкнуть. Едва ли не сливаться с тенью оказалось куда лучше, чем быть предателем.

Конечно же, водружать собственный ужас на Райнера — несправедливо. Меньше всего Бертольд желал причинить ему боль и уж тем более делать только хуже. Но сейчас он слишком истощен — тревога разевала свою бездонную пасть, клыками ритмично молола кости, сухожилия; выплюнь и от воина, идущего за целью куда большей, чем он сам когда-либо мог стать, осталось бы жалкое пятно. Однако самого Бертольда, к собственному изумлению, заботило не это. Впервые за долгое-долгое время он сказал именно то, что хотел сказать.

Среди мёртвых ландшафтов, гуляющего по ним ветра и ошмётков тряпок, посуды, страниц, оставшихся от чужих жизней, он почувствовал себя застрявшим меж важнейших событий. Очутившимся вне времени, а значит хотя бы на мгновение, иллюзорно отбросившим муки ответственности. И вновь, впервые за долгое-долгое время Бертольд ощутил нечто, смутно напоминающее спокойствие. Отстранённое, опасно граничащее с истерикой. И всё же.

Райнер восстанавливался — ничего удивительного для титана, но Бертольд всё равно облегченно выдохнул. Рука, хлопнувшая его по носу, свидетельствовала о возвращающейся моторике, поэтому он решился ненадолго оставить друга. Видеть его состояние — не физическое, просто выслушивать поток, будто громкий вой, обращённый ни к кому и в никуда, было невыносимо. По необъяснимой причине он хотел отбиться от каждого слова.

Зик стоял неподалеку. Звероподобный таял за облаком пара. По возвращению в Шиганшину они взяли кое-какие запасы: холщовые рюкзаки с сухпайками, водой и минимальным набором вещей. Малое количество намекало, что времени у них совсем немного. Марш-бросок брошенных мальчишек по выжженной, замученной земле, теперь — к полноценным врагам. Отчасти Бертольд был благодарен Зику — за то, что ему плевать. В достаточной мере, чтобы следовать понятным мотивам, игнорируя сокрушенность вернувшихся воинов. Как минимум, это исключало лишние уши.

— Райнер, я прошу тебя, хватит планов, — прозвучало болезненнее, чем следовало бы. Бертольд опустился на колени напротив. Одной рукой коснулся плеча, словно с осторожностью проверяя откликнется ли тот, во второй протянул флягу с водой, взглядом спрашивая: «сам попить сможешь?»

Это отчаянье, оно гнило внутри, так и не высказанное. А нашлось бы ему время? Разум Райнера начал сдавать первым. Каждую минуту, проведённую с Солдатом, Бертольд запомнил, как несчастную надежду вглядеться в родное лицо и отыскать прежний взгляд. Вместо этого тот размахивал кулаками, грозился вырезать всех титанов, спасти кого только можно, а затем зажить счастливой жизнью с Хисторией. Менялся даже его голос. Отвратительный тон, практически карикатурная готовность броситься с обрыва, если того требовал приказ, и речи, словно больная память вытащила их из самых примитивных агиток. Райнер-Солдат, казалось, стремился занять собой всё пространство и чем больше он говорил, тем сложнее было понять в какой момент один сменял другого. Бертольд нуждался в Райнере, чертовски сильно нуждался. Но Солдат по-свойски хлопал товарища по плечу, как старейшего друга, которого никогда не знал, а Бертольд только и мог застыть в напряженном ожидании, гадая, что тот выкинет в следующий раз и когда следующего раза может уже не случиться. Каждую минуту, проведённую с Солдатом, он думал: у меня нет выбора, нет выбора, нет. Оберег не срабатывал и кошмары не заставляли себя долго ждать: Бертольд расставлял руки, чтобы сберечь их всех — Энни, Райнера, Марселя, — но всегда опаздывал и лишь беспомощно наблюдал за друзьями, летящими в пропасть.

— Хватит. Поздно для «лучше бы», как и поздно что-либо исправлять, — он всё ещё пытался уговорить себя на вымученную мягкость. Выходило паршиво. Пальцы сжали плечи Райнера, а Бертольд с пугающей решимостью был готов растрясти его так, чтобы мотающаяся туда-сюда голова побилась о каждый ближайший камень. Чтобы его наконец дослушали до конца. Чтобы Райнер не успел сбежать в сочинённую сказку про бравого солдата.

— Думаешь, я не хочу вернуть Энни? Думаешь, мне легко спится, зная, что её там пытают? Но что мы можем сделать? Скажи, что? Они знают кто мы такие и готовы к нашему появлению. Мы захватим Координату, а потом вернёмся за ней. Это наш единственный шанс, пойми же, — Бертольд едва не зашёлся на крик, но быстро понизил тон, вспомнив, что они вообще-то не одни. Ветер рассвирепел и на миг Гуверу показалось, что это Шиганшина утробно хохочет, слыша их вой.

— Ты стараешься ради себя, потому что тебе как воздух нужно быть героем, — Бертольд удивился, насколько же легко вырвались эти слова и насколько беспощадными они были на самом деле. — Но сейчас не время. Никому не нужно твоё геройство, Энни и мы просто… Мы все просто должны продержаться чуть дольше.

В его глазах ничего от прежней собранности. Только вспышка замешательства и злости. Злости на всё вокруг.

Да, разум Райнера начал сдавать первым. Разум Бертольда — был близок к этому. Марлийское политпросвещение не такое уж изощрённое в своих формулировках. Мы против них. Кто такие «мы» Бертольд не знал. Кто такие «они» уже позабыл.

+2

5

Вода-вода-водичка, - он перехватил флягу ослабевшей рукой, пошевелил пересохшими губами, вздохнул рвано – по телу проносятся неприятные мурашки. Интересно, это регенерации последствия – все-так, прежде Райнера ни разу так не разбивали, или что-то другое, самое такое вот скверное, вползающее в загривок предчувствием неприятного разговора, или же выволочки? Причем отнюдь не от инструктора, и даже не от матери, нагоняй от которой – часть мироздания (как же я по тебе соскучился, мама), и не какая-то перепалка между своими. Своими? Кто тут свой, кто чужой? – Райнер усилием возвращает себя в настоящее, в реальность, где хотя бы пока что его не ведут с кляпом во рту к постаменту с цепями. Пока что перед ним вот – лучший друг, ум, честь и совесть их горе-взвода, с глазами самыми несчастными на свете. И такими злыми, что впору залюбоваться  - Райнер и слегка того, смаргивая, и поднося горлышко фляги к губами. Вода падает в раскаленный песок, кажется, не достигает пищевода, испаряется во рту.

- Это ты мне скажи, - слова Берта водят под кожу горячими ядовитыми иглами. Ты мне скажи, что мы можем сделать, если такой умный. Браун упрямо жмурит воспаленные уставшие веки, почему, почему тебе не насрать, тебе же было, серьезно, скажи что тебе было насрать все это время, а вот теперь, когда меня отпиздили, самое время показать, какой ты умный, да, Бертольд.

Какой ты разумный и логичный. И что знаешь, как поступить, - алюминиевый бок сминается под пальцами, будто яичная скорлупа. Райнер методичным движением человека, привыкшего экономить ресурсы и воду, в том числе, завинчивает крышечку. Та вращается с негромким звоном, прорезающим повисшую тишину – «тррр!», и замолкает, чуть скрипнув – это Райнер сжимает горлышко так, как ему хочется сжать горло Бертольда.

- Где же ты раньше был, - неправильно, беспомощно, недостойно, остановись, ты не хочешь этого делать, соберись, блять, соберись! – но руки сами ложатся Берту на плечи, ответным жестом – так же, как длинные смуглые пальцы Бертольда лежат сейчас на окаменевших бицепсах Райнера.

- Где ж ты раньше был Берт, когда я так старался быть героем, - это беспомощно – перекладывать вину на другого, Берт ведь правда, не виноват, ну что он мог сделать, ну, ну, ну, а? что? Райнер с готовностью выхватывает, сыплет оправданиями для Бертольда, вот-де, это все его, Райнера, ответственность, он принял решение, он буквально шантажом заставил и Берта и Энни следовать его плану, они имели полное право злиться и не поддерживать его, имели, и-ме-ли…

«Если бы я был настоящим командиром, мне не пришлось бы их обманывать. Они бы сами пошли за мной. Если бы только я был настоящим!» - молния золотым зигзагом прорезает череп, Райнер встряхивает головой, сильно моргая левым глазом. Настоящим?.. кто…

«Прекрати», - вечно скорбный взгляд напротив оживает, становится ярче, будто выжигает светом вдруг явившееся чужом, и Райнер, опять моргнув, сглатывает горечь во рту.

Где ж ты раньше был, - качает головой, не убирая рук.

- Я один виноват, да? Хули уж тут, знаю, что да, – закопаться в чувство вины, как краб – в тухнущую тину, и булькать там себе, упиваясь собственным безобразием, и ждать, когда кто-нибудь придёт и скажет: нет, Райнер, ты не такой. Давай мы тебя вытащим, отмоем…

«И отправьте меня сдохнуть в первых рядах. Во имя справедливости и всеобщего блага. Моего, кстати, тоже».

«Не хочу быть виноватым один», - но Райнер сглатывает поднявшуюся комом к горлу ярость, мол, ты про меня вот как думаешь, да? А сам ты что сделал, Берт? Почему все тащил на себе я, а, дружище? Ты злился на меня за то, что я тебе угрожал тогда, что крикнул в отчаянии, что за смерть Марселя мы все в ответе, и станем отвечать, если вернемся? «Но ведь я был напуган, блять», - как это сейчас ничтожно, неприглядно, жалко – все эти оправдания. И кажется, что, случись вернуться, сдаться, тогда, пять лет назад – он стоял бы насмерть, отрицая вину Берта и Энни. Смотрите на меня. Посмотрите, вот он я – герой, который спасает ваши задницы.

Он и спасал, разве нет? Не на трибунале, но все эти пять лет. Неплохо же держались, а? Если отсечь некоторые проблемы, конечно. И исключить, что все трое были детьми, ничего не понимающими никчемными детишками, которым вручили силы титанов, и сказали: вы готовы, не подведите, мы ведь так в вас верим.

В жопу вас всех, и вашу веру, - Райнер сильнее сжимает плечо Берта, и опускает голову, опять выдохнув, почти что рыданием. Комок, подкатывающий к горлу, сглатывает – ну-у, еще не хватало. Еще чего не хватало.

Словно у него не накопилось счетов к товарищам за эти пять лет. Словно его ничего не бесило, не напрягало и не ранило; он ведь ебучий «тоже человек». Презирают за то, что сблизился с врагами, особенно – Энни? Но у той вон как руки затряслись, когда их раскрыл Марко. Рыдала потом, прощения у половинки трупа Бодта просила – что же такое, это ведь презираемые ею «друзья», с которыми играют в солдатиков Райнер и Бертольд, разве нет? Чего о них плакать, чего их жалеть?

- Разве я один врал и притворялся, Берт? – почему я один, когда нас было трое. Это просто несправедливо.

Ужасно и несправедливо, - Райнер стискивает зубы, жмурится, не позволяя кипящей ярости прорваться.

- Но ты справился лучше всех, - с тем, чтобы не попасться. Со своим долгом. Со всем-всем – а вот Райнер и Энни, если верить словам ебаного Армина, все-таки провалились.

Отредактировано Reiner Braun (2022-08-23 08:04:38)

+2

6

[nick]Bertholdt Hoover[/nick][icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/6d/57/2/214379.png[/icon][status]вспомни меня молодым зеленым[/status][fandom]shingeki no kyojin[/fandom][char]бертольд гувер[/char][lz]легион не хранит имён — где я был прорастёт печаль и останется только звон моего меча[/lz]

Сначала Бертольд уставился на Райнера широко распахнутыми, ничего не видящими глазами. Он всё не мог поверить: почему ты позволяешь этому продолжиться? Зачем стоишь на своём? Ведь дальнейшее ясно как белый день — собрать оставшиеся силы в кулаки, заткнуться и, в конце концов, доделать начатое. Этому их учили... Если хоть что-то из выученного когда-либо имело смысл. Райнер под его руками всё равно что разгорающийся костер. Бертольд разомкнул пальцы и, стараясь в полсилы, будто бы нехотя, попытался вывернуться из хватки. Вырваться, отбежать подальше, словно от снаряда, грозившего вот-вот разорваться. Получилось так себе.

— Где я был раньше? — Вместо этого он наклонился ближе, голос на удивление вкрадчивый и тихий. — Смотрел, как ты зачем-то учил Эрена драться, когда у него совсем ничего не выходило. Ты забыл об осторожности. Райнер, всё это делал ты и только ты... — «виноват» застыло поперек горла. Ещё мгновение и годами накопленный гнев вырвался бы на него очередной непрошенной ношей, мимолетной тягой Бертольда разойтись на чём свет стоял. Перед смертью не надышишься, не так ли? Но это ложь — Райнер не виноват. Никто из них не виноват. Хотя бы не перед друг другом.

Затем Бертольд перевёл взгляд — ошалевший, дурной — в сторону, где предположительно находился Зик. Медленно, по капле воды из чёртовой фляги, до него начинал доходить весь смысл затеянного. По какой причине тот вообще принял бой, зная наперед, что каприз по первоочередному спасению Энни яйца выеденного не стоил. Что он обречен на провал, как обречено на провал их невнятное блеянье перед трибуналом. Но пусть мальчишки побесятся, покричат, помашут кулаками, а потом, уставшие и опустошённые, принимаются за дело — большего от них и не требовалось. В этом, должно быть, заключалась та самая взрослая мудрость перед лицами глупых детей, которых так легко отправили умирать за какое-то будущее.

Нет. Тогда нужно начинать заново. С момента, где Бертольд стоял за плечом Райнера, исполняя роль то ли тени, то ли ключевого персонажа, о котором никому не положено знать до самого решающего момента. Но момент настал, а персонаж всё не появлялся. Бертольд и сам не до конца понимал сколько в этом честности. Он, серьёзно, был готов на что угодно, лишь бы уберечь Райнера от демонов. Был готов убивать ради возможности всем вместе вернуться домой. Смешно, что за всей этой бравадой он никогда не был готов взять на себя инициативу. Райнер неизменно бежал впереди, Энни руководствовалась одной ей известными принципами. Бертольд же плёлся позади, истово веря, что именно он — тот самый рано повзрослевший, принявший все тяготы миссии, утрамбовавший любые моральные дилеммы в удобные коробки. Что его голос — голос разума, и по щелчку пальцев в собственной голове затихали все остальные. Но кому теперь сдался его разум?

Нужно начинать заново.

Сначала Бертольд влепил Райнеру пощечину. И едва не сгорел со стыда.

— Мы все врали, — заорал он. — Мы все врали и притворялись! Но я делал это ради вас, а ты видимо совсем заигрался.

Легче, конечно же, не становилось, совсем напротив: хуже и хуже, как резко перерезанный тонкий канатик, на другом конце которого болтались грузики, теперь устремившиеся в самую пропасть. Кто они, если не мелкая несуразная детвора, прибавившая разве что в росте, но никак не в мозгах.

— Каждый день я всматривался в твоё лицо, боясь увидеть Солдата, а когда видел, то... — срываясь на Райнера вот так, он чувствовал себя невероятно жалким. Мысли судорожно щёлкали, что не хотел. Ни в коем случае. Нет. Только не на Райнера, но:

— Что я должен был делать? Бросаться рассказывать тебе пронзительные истории о долге и по какой причине мы вообще оказались на острове, рискуя при этом оказаться рассекреченными? — И теперь, вернув руки на крепкие плечи, Бертольд действительно его тряс. Чтобы дошло каждое слово, оставшись внутри, разрасталось, но давало хоть какую-то опору — на злость, обиду, месть, что угодно. Кроме пронзительной жалости к себе, которая мутным киселем затягивала всё пространство, и они вязли в этом головой вниз. Райнер, невероятно сильный Райнер, но сильнее прочего запутавшийся во всех неудачах, что для них были неизбежны.

Едва вернув хоть какие-то крохи самообладания, Бертольд упёрся коленями в рыхлую землю. Заново. Остановиться, выдохнуть.

— Мы виноваты. Мы, — к горлу подкатила знакомая горечь. Он опустил голову, привычным способом избегая чужих глаз. За всеми размышлениями о взрослости и разуме, огромной иронией оставались воспоминания о том, что Бертольд вообще-то был тем ещё плаксой. Излишне впечатлительным, сопереживающим ребёнком — за это его стыдил даже собственный отец. Методично давящий на раны, отстранённо повествующий почему его слёзы — непозволительное излишество, и как сильно он рисковал за них поплатиться. «Ты — будущий воин, чёрт возьми, соберись!» Так уж получалось, самые ужасные вещи Бертольд делал, раз за разом возрождая в голове именно эти слова.

— Мы — убийцы и предатели. Доволен? Это хотел услышать?

Отредактировано Jayce (2022-09-04 04:34:30)

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » похоронены без имени