гостевая книга роли и фандомы нужные персонажи хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » a wound is a doorway, open on both sides


a wound is a doorway, open on both sides

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/415562.png


instead, tell me, when you’re up there—looking out, out far, out your window: are you thinking of all the ways you could fall? I don’t mind feeling the heartbeat of a man who’s scared. have you ever burned grief but found yourself unable to brush the ashes off your skin—I know the feeling. this familiar holiness—this ritual for the lost. tell me, while the air is still loose between our fingers, loose around our necks: is the blood on your hands dry? is it slowly disappearing? mine isn’t.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/909322.png[/icon]

Отредактировано Mikasa Ackerman (2022-10-03 09:19:01)

+12

2

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2086/967992.png[/icon]

Маленькая Имир – чуть смугловатая, как взрослая Имир, черты лица которой уже начали стираться из памяти. У той были веснушки – россыпь темно-коричневых точек по переносице и щекам, кажется, недобрые желто-коричневые глаза, но как она выглядела? «Стоит ли помнить об этом, и более того, сравнивать», - маленькая Имир хихикнула, подбирая с земли какую-то ветку, и воинственно взмахнула ей. Утиный выводок отозвался нестройным хором, и засеменил за ней – впереди, как с флагом, Имир со своей веткой, затем мама-утка и с полдюжины пушистых желтых утят.

- Они – купаются, ты – нет, - Райнер едва успел подхватить малышку под мышки, когда та энергично вскарабкалась на приступочку возле большой деревянной колоды с водой. Имир запротестовала, брыкаясь, заверещала и захныкала, протягивая ручонки к утиному отряду – те посыпались с края колоды в воду.

- И-имир, ну, ну, твоя мама мне голову оторвет, - впрочем, нужна ли ему голова с глухими ушами – вопрос философский, потому как вопила Имир, словно корабельная сирена. Зелёные, словно мокрая трава, глазёнки метали молнии, босые ножки сучили в воздухе, темноволосая голова бодалась.

- Имир!..
- Пу-у-ти-и-и!..
- Имир, пожалуйста…
- Пути! Пути! Пу-у-ути!

- Пущу, ладно, пущу, - она билась так, словно Райнер пытался отнять у неё свободу навечно; верткая, ловкая, как угорь – саданула ему локтем по боку, стукнулась затылком о грудь – он поспешно отклонил голову назад, потому что ему-то нипочем, а вот трехлетнее дитя запросто шишку набьет, и упустил момент, когда Имир таки вывернулась, и радостно нырнула в колоду, подняв фонтан брызг.
- Ур-ря! Кхь… - и фыркнула попавшей в нос водой.

- Да… ур-ря, - растерянно протянул Браун – мокрый до самых сапог, с трогательным утенком на голове – вынесло поднявшейся водой. Отцепляя от волос крохотные перепончатые лапки, другой рукой он сдернул с веревки неподалеку сушащееся полотенце, и, улучив момент, выудил из колоды абсолютно довольную Имир.

- Йяйня мокый, - заметила малышка.

- Да неужели? Имир тоже, кстати, мокрая, - девочка захихикала, а Райнер вздохнул, заворачивая её в полотенце. Уголок двора был залит водой, всполошившиеся утки крякали и пищали, тревожа остальную скотину. Райнер перехватил Имир поудобнее, слегка подбросив – та засмеялась, и понес её в дом. Хистория абсолютно точно будет в гневе, хотя… они ведь просто играли, а остановить Имир, пожалуй, под силу только матери. «Меня такому не учили», - даже с Габи было проще поладить в этом возрасте. «А кто здесь самая хорошая девочка?» - фраза прекращала любые капризы, в зависимости от разгона истерики, в течение тридцати секунд. Имир же не починялась никому, кроме Хистории – и то нехотя; дула губы, хмурилась, хныкала, но стояла на своём.

Райнера она встретила, как старого приятеля – он был готов поклясться, что она его помнит, хотя видела его очень давно, и будучи совсем крошкой. Пищащим кульком на руках Хистории, который почему-то замолкал, когда оказывался у него. Прошло около трех лет, и кулек вырос в маленькую и невероятно бойкую егозу, которая лазала по Райнеру, словно обезьянка, взяла его в оборот мгновенно – здравствуйте, лошадка, а он-то думал, что это удел дяди Жана.

Странно до дикости говорить – думать подобное. Странно ступать по парадийской земле, не таясь и не притворяясь; никто не питает ни надежд, ни иллюзий относительно будущего – быть войнам, быть конфликтам, ничего не успокоилось, ничего не унялось. Эрен Йегер – мессия или дьявол? Спаситель или массовый убийца? – Райнер вздрогнул, утирая мокрый лоб, как под лопатку выстрелом пробитый воспоминанием о недавнем саммите, где они – выжившие в гетто Либерио – рассказали, как всё было на самом деле.

Разумеется, пришлось лгать. Разумеется, кроме переплетенной с правдой, искусной лжи, им ничего не оставалось. К примеру, никто так и не знал, кто нанёс последний удар - и не узнает.

- Йайня, сяттттть! Сяттть! – переодетая в сухое Имир тянула его к стоящей перед домом скамейке. Райнер сел – и на него немедл вскарабкались, держа под мышкой куклу.

- Сайдят! – по мнению Райнера, солдаты не носят платьев с оборками, но Имир, очевидно же, было виднее.

- Сайдят нёги! – это, неведомым образом понял Браун, означало, что солдаты маршируют. Ногами, разумеется. Где она успела об этом узнать, видела проходящие мимо войска? Или ей прочитали об этом в книжке? В книгах, что сейчас в ходу на Парадайзе, и не такое можно прочесть.

- Кася! – вдруг радостно завопила над ухом Имир, что-то углядев позади Райнера, немедля завозилась, сползая. Он обернулся – и поднялся плавным молниеносным рывком, чуть выставив плечо вперед, почти принимая боевую стойку, с секундной заминкой – расслабился. Или сделал вид, - вряд ли он – именно тот, кого ожидала увидеть Микаса Аккерман на этой ферме.

+7

3

Они стройным неумолимым маршем шли по парадизской земле: через леса, ставшие новыми стенами, через устланные костьми дороги, через несчастную измученную Шиганшину, по улицам которой, опять и вновь, текли кровавые реки. Они ступили в море — и оно рвануло вверх разогретым паром, вскипело вокруг их раскалённых, похожих на колонны, ног, — и Микаса, в полной амуниции, набрав в лёгкие воздуха, бросилась в волны — ставшие кровью и плотью в солёной воде — с другого берега, прямо им навстречу, — чтобы остановить — и —
[indent] — Кася! — Радостно воскликнула маленькая Имир, вспугивая копошившуюся в белых ветвях сирени стайку воробьев, совсем круглых от распушенных во все стороны перьев, — и, слезая с чьих-то плеч — Аксель? не похож — выше, шире, острее, опаснее, — понеслась к задним воротам, чудом не путаясь в собственных ногах, мелькавших, казалось, быстрее, чем она могла их переставлять. Микаса вздрогнула, отмахиваясь от неясной тени липкого утреннего кошмара, и тотчас изменилась в лице — мягко рассмеялась, подбирая ворох измятых льняных юбок (не иначе как по-мужски, впрочем, — после стольких-то лет в армии — в седле она не держалась, и потому в тёплые дни сверкала вызывающе голыми коленками, чем всегда, и, особенно, в районах, бывших когда-то за Шиной, снискивала неодобрительные взгляды, пока не пускалась по мощёным улицам лёгким галопом — даже после стольких лет не привыкшая к тому, что на неё смотрели — и не видели) и резво, почти на ходу, спешилась, чтобы подхватить девочку на руки.
[indent]Он ей так не радовался — никогда — только злился — и уходил прочь, и, после всего, его злость была единственным, что ей — им — вообще осталось, — так она думала, а потом увидела Имир в перевязи на груди Хистории у яблони на холме — и поняла: нет, не единственным.
[indent]— Купаетесь, Ваше Высочество? — Полуудивленно, полуигриво — скрывая бившее в виски волнение — спросила Микаса, приподнимая брови, когда Имир ткнулась ей в разгорячённую шею холодным лбом — начавшие ещё два года назад темнеть было волосы облепили её мокрую голову чёрными водорослями, — и обеспокоенно прижалась губами к тонкой нежной коже: вдруг простудится, несмотря на неделями — климат меняется, — говорил Армин, — стоявшую в последнюю весеннюю пору жару?
[indent]Климат меняется, — говорил Армин, — будто Микаса не помнила первых месяцев: не помнила стоявшего в небе пара, закрывавшего собою свет солнца, не помнила раскалённого дрожащего воздуха, не помнила непрерывного, безнадёжно-ровного, глубокого зноя и солнца — солнца, что было так огромно, так огненно и страшно, — тоже не помнила.
[indent](о том, что за морем — то тут, то там — костры горели до сих пор, до этого самого дня, заливая обезумевшие земли вокруг недвижимым красным отсветом, ей не сказал даже Жан, рубивший правду, словно титаньи шеи, — не нашёл в себе смелости)
[indent]Имир — благословенное триединой богиней дитя, рождённое в день гибели мира, — притворно насупилась и, подняв к Микасе лицо, важно, явно подражая слышанному — подслушанному — при дворе, произнесла, сливая слоги, точно журчащие потоки воды:
[indent]— Микасяма!
[indent]«Микаса-сама» она была только для госпожи Киёми — и хизурийской свиты с нечитаемыми лицами, всё ещё говорившей о ней как о последней надежде империи, что она не знала, как о наследнице, которой она никогда не была. В королевстве рухнувших стен дела не было никому до её крови — и титула, — кроме, может, Имир, тоже принцессы, считавшей, что это обязательно делало её саму похожей на Микасу, сильную и взрослую, будто ей, плоти от его плоти (и с именем — именем — не той, Первой, что зачинала их, — а той, что носила его в чужой стране — по праву и вопреки), нужно было напоминать кого-то ещё. Ей хватило бы одних глаз — свежесть умытого росою утра, шелест молодой листвы, малахитовая зелень — и океанская глубь, из которой вышло всё на этом свете, — если бы она только знала — но Хистория молчала — и потому молчала Микаса.
[indent]— Да, да, — Микаса устроила малышку у себя на бедре, не обращая внимания на то, как она, изворачиваясь, засучила босыми в пыли ногами по верхней юбке, по выбившимся было во время езды полам лёгкой просторной блузки, мокро обнявшей её спину, — воздух был густой и липкий, сладкий как патока, щедро напитанный послеполуденным солнцем, — и спросила: — А где мама?
[indent]— Митла! — Конечно, Митра, — кивнула Микаса, позволяя Имир потянуть на себя длинную прядь волос: в столицу привычно отбыл Армин — должно быть, рано утром, — она только сомкнула глаза, проваливаясь в мутное марево сна, — как Жан и говорил, тогда…
[indent]«Кто с тобою?» — Застыло у неё на губах, стоило ей поднять взгляд на Райнера Брауна: она должна была узнать его издалека, едва он обернулся, и лицо его пересекла тень, разделив пополам — зола и червонное золото, — но не узнала — позволила себе расслабиться, дурёха, и когда-то это могло стоить им жизни —
[indent]но не теперь, больше нет.
[indent]Имир, слишком беспокойная, чтобы замереть дольше, чем на пару минут, выскальзывая из рук Микасы, потянулась было ко взмокшей гриве Ханы: кобыла, аккуратно ступая по разбитой колее — они привычно пронеслись сквозь медно-золотые поля, минуя главную дорогу, — подошла к покосившейся коновязи у плетня и недовольно повела головой, стараясь избежать незнакомой руки, запрядала ушами — жарко. Микаса, крепче прижав к себе ёрзавшую Имир, похлопала Хану по круглому шёлковому крупу: «знаю, девочка, знаю, потерпи», — на что лошадь нетерпеливо фыркнула — и отвернула морду. Капризной она не была — их, выносливых и упрямых, десятилетиями разводили для легионеров, мчавшихся в багровые титаньи глотки, — но, подобно Микасе, имела характер, — и, из раза в раз, не преминула его демонстрировать.
[indent]— Пойдёшь со мной на реку? — Спросила Микаса, спуская Имир на землю, и склонила голову к плечу — вопросительно и, как бы изучая, прищурилась — врагом он ей не был, больше нет — время и горе, как ливни, вымыли значение из всего, что произошло, оставив только безразличную память, и иногда ей казалось, что она испытывала по отношению к ним что-то, похожее на благодарность. В самые тёмные дни Микасе, кроме неё, ничего не было нужно, но сейчас...
[indent]Имир счастливо завизжала, вцепилась ей в юбки — купаться!: лес за бесконечными полями вокруг королевской фермы был старый, большой, река шла, огибая маленький поросший соснами островок в ста метрах от берега, и образовывала неглубокую заводь, куда они с Имир уходили на целый день каждый раз, когда Микаса приезжала в гости — с новой куклой, для которой она, искалывая пальцы, шила пышные, в оборках, платьица, или с мешком тонких сушёных яблок, золотисто-белых на просвет, — что она, полюбившая их ещё с первых экспедиций к морю (Жан из увольнительных привозил их килограммами — для Саши), теперь забирала в Тросте у миссис Кирштайн.
[indent]Имир бросилась обратно к дому — что-то забыла? — и Микаса, видевшая это сотни раз — как он оставлял их, — скоро заправив стремена, вдруг обернулась к Райнеру через плечо, не найдя в себе, впрочем, ни ревности, ни бессильной злобы — как по отношению к Имир — к каждой из них — не находила никогда:
[indent]— Она так похожа на него, правда?

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/909322.png[/icon]

Отредактировано Mikasa Ackerman (2022-11-21 12:07:40)

+8

4

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2086/967992.png[/icon]

Над ним посмеивались – Райнер, какая жалость, что ты не сдох, ха-ха, нюхаешь письма замужних женщин? – это даже не удавалось сводить в шутку, и вызывало единственно желание треснуть Жану по лошадиной морде. Кулаки у Райнера пусть больше не бронированные, но лютые, пудовые; сила прячется в них, будто желая кого-то обмануть. Будто он все еще разведчик, засланный казачок на чужой земле.

Ему не верят и его не уважают. Ведь он не Энни, которая, слыша подначки в его адрес, безразлично (как всегда было) смотрит в сторону, не вмешиваясь (как всегда). Ну, это ведь, что называется, дружеские подколки? – Пик улыбается чуть устало и ласково, из теней, пряча за изгибом тонких губ тысячи оттенков и подсмыслов только что сказанного. Армин умело ускользает – даже от прямых вопросов; Райнера сторонятся, и только Конни, с грубоватой честностью и легким характером, как минимум, не ебет ему мозги лицемерием.

Может быть, Райнер и не был, по сути дела, во всей заварушке (ха-ха, на четыре пятых мира заварушке, всего-то), но так вышло, что все повалилось на него. Или сам на себя сдернул – будто гость-дебошир в ресторане Николло, потянул на себя скатерть, теперь сиди с индейкой на ухе, обтекай праздничным соусом. Терпи, что во всех бедах все еще винят именно тебя, как единственного оставшегося в живых… стоп, он забывает об Энни. Но ей как-то все сходит с рук, её как-то даже проще приняли обратно. Не без помощи Армина, - пошловатая едкая шуточка сходит на нет, не успев начаться – Райнер порой устаёт даже от собственной желчи. Но чисто по-человечески даже обидно, и на фоне общего несправедливого отношения это выглядит почти забавно – Хистория, значит, к нему благоволит (насколько это возможно), и это высмеивается. Спасибо, блять, удружили. «Друзья?» - Райнер раздвигает губы в улыбке Солдата, в парадийском оскале, спокойно-веселом, жестковато-тупом, резиновом, жестяном, латунном – глядя на Микасу Аккерман. «Ты мне тоже не рада», - но ей, кажется, почти всё равно.

Мгновенная оценка ситуации той, что первая? – проклятье, да он восхищался, он завидовал и, стыдно сказать – он почти боялся. Когда спесь подготовленного изнурительными марш-бросками Воина малость с него сошла, и он оценил подготовку окружающих его прости господи кадетов, Микаса Аккерман уже тогда оказалась стоящей особняком. Её было не догнать – даром, что троице Воинов приходилось изрядно сдерживать свои способности и навыки, дабы не оказаться раскрытыми. Строго говоря, шансы были у Бертольда – если бы тот хоть раз бился в полную силу. Энни? – ловкость и скорость не компенсировали малой мышечной массы. Сам Райнер? – он даже удивился в свое время тому, сколь легко оказалось уступить. Ну, это все миссия, ведь так? Не высовываться. Он и не высовывался, и даже в какой-то мере оказался галантным, потому как вот если бы он был серьезен, то Микаса не оказалась бы первой в выпуске 104-го так легко.

«Игра в солдатиков», - сказала о них когда-то Энни. Черт побери, именно так всё и было, Райнер вздрагивает, смаргивает, опускает плечи, слегка вздергивая тяжелый подбородок – ты смотришь на меня, Микаса, я только что катал на плечах её высочество. Без дураков, высочество; если я здесь – значит, я могу здесь находиться. О дурном думается, где-то рядом с паранойей – вдруг он, действительно, задурил малышке Имир голову, наболтал, что Хистория «в Митле», а сам здесь стоит злодей злодеем. Сложно перестать воспринимать себя иначе как врага для этих людей? – скорее, он просто не ждет, что ему станут верить.

Но трехлетняя неугомонная девочка с именем всеэлдийской Прародительницы становится тонким мостиком взаимопонимания, как выразился бы кто-то вроде Армина Арлерта. Райнер Браун никогда не был хорош в доводах и дипломатии. Райнер Браун вообще оказался мало в чем хорош.

Короткий скованный кивок – здравствуй, Микаса. Нужно ли ей это? – угрюмое беспокойство начинает точить изнутри. Пробегающая мимо Имир цепляет его за руку, лопочет восторженно и требовательно – «Йяйня, на йеку, купася!» - разумеется, он пойдет, даже если Микаса спрашивает не его, потому что выпустить из поля зрения дочь Хистории для Райнера равносильно повторению битвы в Либерио. Хистория доверила Имир ему; даже если здесь Микаса, это ничего не меняет.

- Н-на кого? – он переспрашивает, удивляясь вопросу, заданному словно близкому знакомому – словно они должны думать об одном, очень понятном обоим – и прирастает ногами к яркой зеленой траве дворика. Оборачивается через плечо рывком – на качнувшуюся легкую деревянную дверь, резную и нарядную, он еще подумал тогда, что работа ручная, и наверное, это сделал отец Имир…

Почему-то о нем не думалось, как о муже Хистории – Райнер эгоистично считал, что, если его нет в доме, то значит, нет и вовсе. Дверь… Деревянная. «Плотник, наверное», - он растерянно моргает, стараясь отогнать от себя ассоциацию с религиозным мифом, некогда услышанном на Среднем Востоке – о женщине и ребенке бога. А земного отца этого ребенка изображал именно плотник…

- Похожа, - не глядя на Микасу, выдыхает Браун. Ребенок… Эрена? Черт возьми, настигает тревожная волна, он должен был раньше догадаться, серьезно, неугомонная до надоедливого, крикливая настолько, что ну как можно было не понять? – естественно, он все списывал на возраст. Но волосы, оттенок кожи – смугловатый, в контраст белокожей, словно яблоневый лепесток, матери, и глаза…

Значит, семя Эрена Йегера проросло. И то, что Микаса Аккерман сказала Райнеру об этом – почти напрямую, рассказала о ребенке поистине дьявола, прибивает Брауна к зеленой траве, словно дождь – дорожную пыль.

- Йяйня-а! – с какой-то тряпичной куклой, чем-то еще невероятно важным для трехлетки, Имир мчитая к нему, запрыгивает в безотчетно подставленные руки. Имир легонькая, словно листочек, пахнет детским теплом и солнцем. Обнимает его ручонками за шею, ластится – а он неподвижен, будто Колосс в стене.

На реку, да? – в миндалевидных, почти черных глазах Микасы для Райнера словно исчезает весь солнечный свет.

Отредактировано Reiner Braun (2022-08-12 11:39:32)

+6


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » a wound is a doorway, open on both sides