Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » a wound is a doorway, open on both sides


a wound is a doorway, open on both sides

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/415562.png


instead, tell me, when you’re up there—looking out, out far, out your window: are you thinking of all the ways you could fall? I don’t mind feeling the heartbeat of a man who’s scared. have you ever burned grief but found yourself unable to brush the ashes off your skin—I know the feeling. this familiar holiness—this ritual for the lost. tell me, while the air is still loose between our fingers, loose around our necks: is the blood on your hands dry? is it slowly disappearing? mine isn’t.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/909322.png[/icon]

Отредактировано Mikasa Ackerman (2022-07-26 06:40:51)

+12

2

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2086/967992.png[/icon]

Маленькая Имир – чуть смугловатая, как взрослая Имир, черты лица которой уже начали стираться из памяти. У той были веснушки – россыпь темно-коричневых точек по переносице и щекам, кажется, недобрые желто-коричневые глаза, но как она выглядела? «Стоит ли помнить об этом, и более того, сравнивать», - маленькая Имир хихикнула, подбирая с земли какую-то ветку, и воинственно взмахнула ей. Утиный выводок отозвался нестройным хором, и засеменил за ней – впереди, как с флагом, Имир со своей веткой, затем мама-утка и с полдюжины пушистых желтых утят.

- Они – купаются, ты – нет, - Райнер едва успел подхватить малышку под мышки, когда та энергично вскарабкалась на приступочку возле большой деревянной колоды с водой. Имир запротестовала, брыкаясь, заверещала и захныкала, протягивая ручонки к утиному отряду – те посыпались с края колоды в воду.

- И-имир, ну, ну, твоя мама мне голову оторвет, - впрочем, нужна ли ему голова с глухими ушами – вопрос философский, потому как вопила Имир, словно корабельная сирена. Зелёные, словно мокрая трава, глазёнки метали молнии, босые ножки сучили в воздухе, темноволосая голова бодалась.

- Имир!..
- Пу-у-ти-и-и!..
- Имир, пожалуйста…
- Пути! Пути! Пу-у-ути!

- Пущу, ладно, пущу, - она билась так, словно Райнер пытался отнять у неё свободу навечно; верткая, ловкая, как угорь – саданула ему локтем по боку, стукнулась затылком о грудь – он поспешно отклонил голову назад, потому что ему-то нипочем, а вот трехлетнее дитя запросто шишку набьет, и упустил момент, когда Имир таки вывернулась, и радостно нырнула в колоду, подняв фонтан брызг.
- Ур-ря! Кхь… - и фыркнула попавшей в нос водой.

- Да… ур-ря, - растерянно протянул Браун – мокрый до самых сапог, с трогательным утенком на голове – вынесло поднявшейся водой. Отцепляя от волос крохотные перепончатые лапки, другой рукой он сдернул с веревки неподалеку сушащееся полотенце, и, улучив момент, выудил из колоды абсолютно довольную Имир.

- Йяйня мокый, - заметила малышка.

- Да неужели? Имир тоже, кстати, мокрая, - девочка захихикала, а Райнер вздохнул, заворачивая её в полотенце. Уголок двора был залит водой, всполошившиеся утки крякали и пищали, тревожа остальную скотину. Райнер перехватил Имир поудобнее, слегка подбросив – та засмеялась, и понес её в дом. Хистория абсолютно точно будет в гневе, хотя… они ведь просто играли, а остановить Имир, пожалуй, под силу только матери. «Меня такому не учили», - даже с Габи было проще поладить в этом возрасте. «А кто здесь самая хорошая девочка?» - фраза прекращала любые капризы, в зависимости от разгона истерики, в течение тридцати секунд. Имир же не починялась никому, кроме Хистории – и то нехотя; дула губы, хмурилась, хныкала, но стояла на своём.

Райнера она встретила, как старого приятеля – он был готов поклясться, что она его помнит, хотя видела его очень давно, и будучи совсем крошкой. Пищащим кульком на руках Хистории, который почему-то замолкал, когда оказывался у него. Прошло около трех лет, и кулек вырос в маленькую и невероятно бойкую егозу, которая лазала по Райнеру, словно обезьянка, взяла его в оборот мгновенно – здравствуйте, лошадка, а он-то думал, что это удел дяди Жана.

Странно до дикости говорить – думать подобное. Странно ступать по парадийской земле, не таясь и не притворяясь; никто не питает ни надежд, ни иллюзий относительно будущего – быть войнам, быть конфликтам, ничего не успокоилось, ничего не унялось. Эрен Йегер – мессия или дьявол? Спаситель или массовый убийца? – Райнер вздрогнул, утирая мокрый лоб, как под лопатку выстрелом пробитый воспоминанием о недавнем саммите, где они – выжившие в гетто Либерио – рассказали, как всё было на самом деле.

Разумеется, пришлось лгать. Разумеется, кроме переплетенной с правдой, искусной лжи, им ничего не оставалось. К примеру, никто так и не знал, кто нанёс последний удар - и не узнает.

- Йайня, сяттттть! Сяттть! – переодетая в сухое Имир тянула его к стоящей перед домом скамейке. Райнер сел – и на него немедл вскарабкались, держа под мышкой куклу.

- Сайдят! – по мнению Райнера, солдаты не носят платьев с оборками, но Имир, очевидно же, было виднее.

- Сайдят нёги! – это, неведомым образом понял Браун, означало, что солдаты маршируют. Ногами, разумеется. Где она успела об этом узнать, видела проходящие мимо войска? Или ей прочитали об этом в книжке? В книгах, что сейчас в ходу на Парадайзе, и не такое можно прочесть.

- Кася! – вдруг радостно завопила над ухом Имир, что-то углядев позади Райнера, немедля завозилась, сползая. Он обернулся – и поднялся плавным молниеносным рывком, чуть выставив плечо вперед, почти принимая боевую стойку, с секундной заминкой – расслабился. Или сделал вид, - вряд ли он – именно тот, кого ожидала увидеть Микаса Аккерман на этой ферме.

+5

3

Они стройным неумолимым маршем шли по парадизской земле: через леса, ставшие новыми стенами, через устланные костьми дороги, через несчастную измученную Шиганшину, по улицам которой, опять и вновь, текли кровавые реки. Они ступили в море — и оно рвануло вверх разогретым паром, вскипело вокруг их раскалённых, похожих на колонны, ног, — и Микаса, в полной амуниции, набрав в лёгкие воздуха, бросилась в волны — ставшие кровью и плотью в солёной воде — с другого берега, прямо им навстречу, — чтобы остановить — и —
[indent] — Кася! — Радостно воскликнула маленькая Имир, вспугивая копошившуюся в белых ветвях сирени стайку воробьев, совсем круглых от распушенных во все стороны перьев, — и, слезая с чьих-то плеч — Лука? не похож — выше, шире, острее, опаснее, — понеслась к задним воротам, чудом не путаясь в собственных ногах, мелькавших, казалось, быстрее, чем она могла их переставлять. Микаса вздрогнула, отмахиваясь от неясной тени липкого утреннего кошмара, и тотчас изменилась в лице — мягко рассмеялась, подбирая ворох измятых льняных юбок (не иначе как по-мужски, впрочем, — после стольких-то лет в армии — в седле она не держалась, и потому в тёплые дни сверкала вызывающе голыми коленками, чем всегда, и, особенно, в районах, бывших когда-то за Шиной, снискивала неодобрительные взгляды, пока не пускалась по мощёным улицам лёгким галопом — даже после стольких лет не привыкшая к тому, что на неё смотрели — и не видели) и резво, почти на ходу, спешилась с лошади, чтобы подхватить девочку на руки.
[indent]Он ей так не радовался — никогда — только злился — и уходил прочь, и, после всего, его злость была единственным, что ей — им — вообще осталось, — так она думала, а потом увидела Имир в перевязи на груди Хистории у яблони на холме — и поняла: нет, не единственным.
[indent]— Купаетесь, Ваше Высочество? — Полу-удивленно, полу-игриво — скрывая бившее в виски волнение — спросила Микаса, приподнимая брови, когда Имир ткнулась ей в разгорячённую шею холодным лбом — начавшие ещё два года назад темнеть было волосы облепили её мокрую голову чёрными водорослями, — и обеспокоенно прижалась губами к тонкой нежной коже: вдруг простудится, несмотря на неделями — климат меняется, — говорил Армин, — стоявшую в последнюю весеннюю пору жару?
[indent]Климат меняется, — говорил Армин, — будто Микаса не помнила первых месяцев: не помнила стоявшего в небе пара, закрывавшего собою свет солнца, не помнила раскалённого дрожащего воздуха, не помнила непрерывного, безнадёжно-ровного, глубокого зноя и солнца — солнца, что было так огромно, так огненно и страшно, — тоже не помнила.
[indent](о том, что за морем — то тут, то там — костры горели до сих пор, до этого самого дня, заливая обезумевшие земли вокруг недвижимым красным отсветом, ей не сказал даже Жан, рубивший правду, словно титаньи шеи, — не нашёл в себе смелости)
[indent]Имир — благословенное триединой богиней дитя, рождённое в день гибели мира, — притворно насупилась и, подняв к Микасе лицо, важно, явно подражая слышанному — подслушанному — при дворе, произнесла, сливая слоги, точно журчащие потоки воды:
[indent]— Микасяма!
[indent]«Микаса-сама» она была только для госпожи Киёми — и хизуйриской свиты с нечитаемыми лицами, всё ещё говорившей о ней как о последней надежде империи, что она не знала, как о наследнице, которой она никогда не была. В королевстве рухнувших стен дела не было никому до её крови — и титула, — кроме, может, Имир, тоже принцессы, считавшей, что это обязательно делало её саму похожей на Микасу, сильную и взрослую, будто ей, плоти от его плоти (и с именем — именем — не той, Первой, что зачинала их, — а той, что носила его в чужой стране — по праву и вопреки), нужно было напоминать кого-то ещё. Ей хватило бы одних глаз — свежесть умытого росою утра, шелест молодой листвы, малахитовая зелень — и океанская глубь, из которой вышло всё на этом свете, — если бы она только знала — но Хистория молчала — и потому молчала Микаса.
[indent]— Да, да, — Микаса устроила малышку у себя на бедре, не обращая внимания на то, как она, изворачиваясь, засучила босыми в пыли ногами по верхней юбке, по выбившимся было во время езды полам лёгкой просторной блузки, мокро обнявшей её спину, — воздух был густой и липкий, сладкий как патока, щедро напитанный послеполуденным солнцем, — и спросила: — А где мама?
[indent]— Митла! — Конечно, Митра, — кивнула Микаса, позволяя Имир потянуть на себя длинную прядь волос: в столицу привычно отбыл Армин — должно быть, рано утром, — она только сомкнула глаза, проваливаясь в мутное марево сна, — как Жан и говорил, тогда…
[indent]«Кто с тобою?» — Застыло у неё на губах, стоило ей поднять взгляд на Райнера Брауна: она должна была узнать его издалека, едва он обернулся, и лицо его пересекла тень, разделив пополам — зола и червонное золото, — но не узнала — позволила себе расслабиться, дурёха, и когда-то это могло стоить им жизни—
[indent]но не теперь, больше нет.
[indent]Слишком беспокойная, чтобы замереть дольше, чем на пару минут, Имир, выскальзывая из рук Микасы, потянулась было ко взмокшей гриве Ханы: кобыла, аккуратно ступая по разбитой колее — они привычно пронеслись сквозь медно-золотые поля, минуя главную дорогу, — подошла к покосившейся коновязи у плетня и недовольно повела головой, стараясь избежать незнакомой руки, запрядала ушами — жарко. Микаса, крепче прижав к себе ёрзавшую Имир, похлопала Хану по круглому шёлковому крупу: «знаю, девочка, знаю, потерпи», — на что лошадь нетерпеливо фыркнула — и отвернула морду. Капризной она не была — их, выносливых и упрямых, десятилетиями разводили для легионеров, мчавшихся в багровые титаньи глотки, — но, подобно Микасе, имела характер, — и, из раза в раз, не преминула его демонстрировать.
[indent]— Пойдёшь со мной на реку? — Спросила Микаса, спуская Имир на землю, и склонила голову к плечу — вопросительно и, как бы изучая, прищурилась — врагом он ей не был, больше нет — время и горе, как ливни, вымыли значение из всего, что произошло, оставив только безразличную память, и иногда ей казалось, что она испытывала по отношению к ним что-то, похожее на благодарность. В самые тёмные дни Микасе, кроме неё, ничего не было нужно, но теперь...
[indent]Имир счастливо завизжала, вцепилась ей в юбку — купаться!: лес за бесконечными полями вокруг королевской фермы был старый, большой, река шла, огибая маленький поросший соснами островок в ста метрах от берега, и образовывала неглубокую заводь, куда они с Имир уходили на целый день каждый раз, когда Микаса приезжала в гости — с новой куклой, для которой она, искалывая пальцы, шила пышные, в оборках, платьица, или с мешком тонких сушёных яблок, золотисто-белых на просвет, — что она, полюбившая их ещё с первых экспедиций к морю (Жан из увольнительной привозил их килограммами — для Саши), теперь забирала в Тросте у миссис Кирштайн — уже сама.
[indent]Имир бросилась обратно к дому — что-то забыла? — как это было на неё — на него — похоже — так оставить их — и Микаса, скоро заправляя стремена, вдруг обернулась к Райнеру через плечо, не найдя в себе, впрочем, ни ревности, ни бессильной злобы — как по отношению к Имир — к каждой из них — не находила никогда:
[indent]— Она так похожа на него, правда?

Отредактировано Mikasa Ackerman (2022-08-10 13:11:52)

+6


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » a wound is a doorway, open on both sides