BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » i can't believe in you


i can't believe in you

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/FkszHjk.jpg

Тишина собственного дома не давит на Рейстлина — успокаивает мысли, пока организмом безраздельно владеет новый болезненный приступ: кашель, забирающийся в каждый клочок трепещущей плоти, прокрадывающийся в каждую косточку. Кашель — и тишина — становятся не единственными спутниками беспорядочных мыслей: так же неожиданно, как взошедшая днём луна, привычные запахи увлажнителя воздуха и ни черта не помогающего травяного сбора разбавляют ароматы горькой полыни и сладковатых лилий. И налитого в термос куриного бульона. И сочувствующий взгляд его ассистентки.

[icon]https://i.imgur.com/GzgbrgW.jpg[/icon]

Отредактировано Raistlin Majere (2022-08-19 22:53:09)

+6

2

В столице Буркина-Фасо поезда всего три раза в неделю, Крисания проёбывает последний и вынужденно задерживается ещё на одни выходные — вместо овощей на запыленном пустынным песком рынке сгорбленные и темнокожие люди в металлических инвалидных колясках продают друг другу поношенную одежду. Здесь любят пряную еду, чтобы перебивала вонь и несвежесть мяса, побольше приправ, от которых у неё сводит скулы, а по ночам возникает нервозное чихание, обостряются все защитные рефлексы в ответ на бесчисленное множество раздражителей: застиранную почти до дыр юбку, стрекот насекомых, щипки детей, учащих с ней английский, а потом пьющих свежий морс, с большим количеством льда и вообще без химических добавок. Тут всё естественное, грязное, сколько не отмывай фрукты под ледяной, чуть желтоватой водой.
Хлоркой пахнут руки, соком манго — волосы, в небольшой больнице у болеющих непроизвольно дёргаются парализованные конечности, она просит их посильнее сжимать кисть, восстанавливая чувствительность, а в ответ спонтанно вздрагивает другая, та, что сознательно уже никогда не двинется; Крисания смотрит на неё долго — одну, вторую, полную палату кистей, лодыжек и позвоночников, ждёт, когда перестанет видеть за ними живых людей, оставит вместо нервозных улыбок только размытые пятна, так проще не верить что станет лучше — и не сочувствовать.
Понемногу у неё получается.

Градусник у крохотного окна тогда показывает сорок шесть, но она всё равно выходит на улицу, после смены гуляет у недостроенного католического собора, посвящённого Африканской Богоматери (алжирский выглядит красивее). Люди, приходящие в него, просят Богоматерь молиться — за нас, и за мусульман, — но не видно ни оливковых деревьев, создающих приятную тень, ни серебряных куполов с бело-голубыми фризами. Тот собор был похож на дым, на укрытую синей мозаикой Византию, у самой кромки воды — терракотовый островок покоя и безопасности, где хочется покрыть голову и низко склониться, коснуться лбом прохладной даже в жару плиты.
В Алжир притекает больше денег. Их переплавляют в статуи королев и одеяния священников, фрески, колонны, песчаниковые стены, укутанные мемориальными досками бесконечных имён. Для нуждающихся в помощи. Давно мёртвых и пока ещё дышащих. Протягивающих руки и приведённых насильно, родителями — защити меня, Богоматерь, укрой, упокой моё сердце, отпусти грехи, прости, ибо не ведаю, что творю.
Воскресными вечерами Крисания смотрит, как на краю отвесных скал, под звуки органа и переливчатый звон колоколов, худощавый и бледный мужчина в чёрных одеждах просит благословения для всех, находящихся в море — и для всех, кто навсегда останется в нём.
В Уаге такой собор стоит по соседству с баптистской церковью — небольшой, недостроенный, покоя здесь нет, только невыносимая жара и французские вывески. С небольшого, побеленного памятника земле — круглый шар на кривой, голубоватой ножке, на всякий случай обнесённый забором, — на Крисанию сиротливо глядят пятна ржавчины, с земли рядом — следы плевков и окурков, пакетики из-под чипсов, старые автомобильные шины.
Она приезжает ради английского и медицинской помощи, её подруга в Мосселбай учит детей кататься на серфе. По вечерам, после возвращения домой, она рассказывает Крисании что африканцы боятся воды — и потому отпускают детей в её программу через раз и неохотно, верят, что в океане живёт злой дух, способный забрать ребёнка. Крисания вспоминает алжирские благословения — для тех, кто навсегда остался в море — перед сном тихонько молится, подражая мужчине в чёрном, тоже просит за этих детей.
Подруга над ней смеётся — молитвы, мол, никогда не срабатывают. Но Крисании всё равно.

Когда Рейстлин не приходит на ставшие привычными консультации, на новые обсуждения того, как протекают их эксперименты, оставляет её письмо в почтовом ящике непрочитанным — Крисания проверят несколько раз, там висит одинокий значок, информирующий, что сообщение даже не было открыто, вместе с её заметками, кипой просмотренной информации, которую она тщательно укорачивает, максимально концентрируя содержательную ёмкость и выстригая всю воду, всё, что может показаться чрезмерно живым или слишком эмоциональным (наука такого не любит), — она выспрашивает в деканате его адрес: приходится попросить отца позвонить, потому что ей дважды отказывают, не ведутся даже на вздёрнутый подбородок. Хорошо, что папа Крисанию любит — сообщение с личным номером Рейстлина и его домашним адресом приходит ей вместе с переводом на банковскую карту, и она разглядывает сумму, увеличившуюся ровно на один ноль, думая, что теперь сможет купить не одно новое платье, а сразу несколько, и ещё обновить, наконец, в спальне мебель.

Она не знает, чем именно он болеет, но все болеющие любят суп — Крисания любила в детстве, а сейчас ещё больше — капустный броуз с густым мясным бульоном и виндзорский, с телятиной и репчатым, терпким луком, фасолевый, шотландский, с пастернаком и чесноком; суп — всегда отличный выход, говаривала её бабушка, расчёсывая Крисании длинные волосы, от всего помогает, лечит, согревает, поэтому Крисания решает не рисковать и выбирает классику, с куриной грудкой и сыром, а к нему сама заваривает чай, из собственного травяного сбора — мелисса, лимон и мёд. Она собирает эту мелиссу ещё в июле, просушивает от росы, заботливо срезает стебли, выдерживает в духовке пару часов и после долго хранит — в герметичных, закрытых банках, которыми уставлена вся терраса. Мелиссу, календулу и лаванду, душицу и бадан, измельчённые, в холщовых мешках и стерильных, стеклянных ёмкостях.

Травы — от кашля и для повышения артериального давления, с седативными свойствами и противовоспалительным действием, спазмолитики и антисептики — её успокаивают. Душистые и почти не пахнущие, плохо хранящиеся и способные пролежать год, разложенные в аккуратном и идеальном порядке, по своим местам, с этикетками на судочках и баночках, они умиротворяют, обещая, что Крисания, когда-нибудь, сможет контролировать не только процесс приготовления чаёв или время, когда лучше всего обрезать листья. А ещё и всё остальное — свою жизнь, например, если получится.

До дома, затерянного в стоящем посреди леса посёлке, на самом отшибе, они с навигатором добираются два часа. Аккуратный, строгий, сверкающий небольшими окнами и гладко поблескивающий тёмными срезами кирпичей — он напоминает ей Рейстлина, и она улыбается; во всяком случае, напоминает уже знакомую часть. Хмуро сведённые брови, умение придираться к каждой букве и к каждому слову, сухой кашель, периодически рвущийся на свободу — странное место (так далеко от остальных) для человека, которому в любой момент может стать плохо. Сердце Крисании тревожно ёкает, пока она выбирается из машины и бредёт до крыльца — кто вызовет скорую, если что? Или он живёт не один?
Вот смеху будет.

Когда Рейстлин возникает на пороге, она щурится, разглядывая бледные скулы — его кожа за эти дни истончается как будто сильнее обычного, обтягивает их желтоватым пергаментом, и Крисания снова вспоминает долгие недели в Уагадугу, умирающих там людей; она пытается им помочь — часто безрезультатно.
Кто сказал, что Рейстлину окажется проще помочь?

— Здравствуй, — изгибает она уголки губ в улыбке, кивая на дизайнерский, чёрный рюкзак, зажатый в левой руке, — ты не появлялся неделю, и я..
забеспокоилась?
заволновалась?
соскучилась?
заскучала?
— ..решила узнать, всё ли в порядке. Я привезла кое-что.

Её улыбками можно нарезать фрукты. Овощи. Измельчать травы, спрятанные на террасу.

Разрешения такие, как Крисания, не спрашивают, и потому она просто улыбается ещё один раз и делает к нему шаг.
— Так что я пройду.

[icon]https://i.imgur.com/61KrtbO.jpg[/icon]

+4

3

Он сплетает пальцы вокруг пузатой кружки с обжигающим, отвратительно душистым травяным сбором: корень алтеи, соцветия аптечной ромашки, листья перечной мяты и стебли чабреца разливаются по комнате не ароматом исцеления, но запахом запущенного недуга, вцепившего когти поглубже в мягкое тело, сжимающееся от болезненных спазмов кашля и температурного озноба, — Рейстлин прикрывает веки, зажмуривается посильнее и становится будто на секунду легче: но потом новый, скребущий внутренности приступ выбирается наружу.
Рейстлин вытирает ниточку слюны в углу рта тыльной стороной дрожащей ладони и кривит губы в язвительной усмешке — смеётся над тем, как слабая плоть предаёт его каждый, неожиданно неизбежный раз, едва он хоть на мгновение поверит, что может стать легче.

Снег за окном, подгоняемый порывами лёгкого ветра, падает мягкими, крупными хлопьями, искрится в золотистом свете пятницы: Рейстлин вдыхает — неглубоко, аккуратно, медленно, — и опять открывает щедро засыпанные методично растолчённым в ступе горячим стеклом глаза. Он старается не двигаться, не тревожить себя лишними мыслями — смотрит в одну точку немигающим взглядом и жмётся ближе к обогревателю, кутаясь в колючее шерстяное одеяло. Раскрытая почти в самом начале книга остаётся лежать на смятых простынях — сил читать Рейстлин в себе так и не находит. Не находит сил даже ругать себя за это. Позже успеется.
После бессонной ночи и полудня, в который его наконец одолевает поверхностный, душный, тяжёлый, как шаги на кухню за кипятком и липкий, как взмокшая, пожелтевшая кожа сон, делается чуточку легче — ровно до тех пор, пока он не находит в спальне назойливый, жужжащий звук машинного мотора, въезжающий прямо в голову, уложенную на подушки посреди окраинной лесной тишины. Рейстлин бессильно сжимает зубы, пока он приближается — неизбежный, нарастающий, — из их погружённого в пятничную дремоту посёлка, раздаваясь слишком рано, чтобы можно было грешить на вернувшихся с работы и желающих побеседовать с ним по очередной нелепой причине мистером Стивенсом (— новый сосед устраивает ужин и всех приглашают, я, как староста, решил предложить… — нет.), господином Бэлл (— после пожарной проверки мы обновляем проводку, но ваш участок слишком далеко, поэтому мы, с другими жильцами, вынуждены настаивать на увеличении вашего взноса в… — нет.) или леди Ривз (— вам не кажется, что вы могли бы лучше следить за дорогой к своему дому, мистер Маджере? Это бросает тень на… — нет.). Всё в его жизни каждый раз случается поразительно вовремя.
Как и положено случаться плохим вещам.

Рейстлин вдыхает снова, глубоко, набираясь сил и давя почуявшую удачную возможность вновь напомнить о себе (словно кто-то забыл. Он — точно нет.) болезнь, не спеша выбирается из кровати под глухой, нарастающий гул, разбитый осколками меж голых сосновых стволов и пушистых еловых лап, окружающих изгибающуюся змеёй гравийную дорогу и нависающих над домом деревьев. Накидывает плотный, тёплый махровый халат, надевает пару криво стоящих возле короткой ножки кровати тапочек и ощущает ладонью знакомый, заставляющий волну мурашек пробежать по руке короткий спринт, холодок металлической рукояти, изображающей застывшего во внимательном наблюдении ворона — опирается на длинную трость, вставая с кровати и долгие полминуты привыкая держать себя в вертикальном положении. После нескольких протянувшихся по этой неделе суток, вертикальность кажется чем-то непривычно новым. Рейстлин отмечает, что ему не слишком нравятся инновации, пока не спеша спускается по лестнице — мотор уже заканчивает гудеть и он слышит лёгкий хлопок закрывающейся двери с двойным писком сигнализации. Скоро раздастся звонок в дверь, но он не ускоряет шага. Пусть ждут.

Слыша его, Рейстлин морщится, раздосадованный, что приходится с таким напряжением выбираться из плена сковывающей, давящей дурноты только для того, чтобы отправить к чёрту очередного идиота с очередной блестящей, отполированной до блеска непроходимым дебилизмом идеей или увлекательнейшим предложением, одобренным другими выдающимися личностями, обитающими в их чудесной коттеджной идиллии, от которого, вот уж на этот раз-то точно, Рейстлин никак не сможет отказаться — но вместо тщательного выдавливания приготовленной во время увлекательнейшего спуска, безукоризненно безразличной и совершенно невежливой отповеди, он удивлённо замирает с приоткрытым ртом в приоткрытой двери.

— Здравствуйте, госпожа Таринская, — неуверенно произносит Рейстлин, автоматически отодвигаясь на шаг назад и пропуская её внутрь — наступает она весьма решительно.

Он заторможено смотрит, как Крисания скидывает с себя пальто и цепляет его за петлю на вешалке, не дожидаясь приглашения войти или хотя бы намёка на одобрение. Она остаётся в обтягивающей кожаной юбке и белом свитере — Рейстлин успевает полюбоваться фигурой ещё до того, как раздражение оттесняет её холодную красоту на задний план. Такие, как она, не ждут разрешения — и не приходят к таким, как он.
С первым всё в порядке, но она, всё-таки, зачем-то здесь.

— Вам не стоило так утруждаться. — выдавливает он, — уверен, в городе вас ждёт достаточное количество других дел, к которым вы с удовольствием вернётесь, — «желательно, прямо сейчас». — А то, что вы привезли, могло бы подождать моего возвращения на кафедру.

Рейстлин обводит взглядом чёрный рюкзак, зажатый в бледной тонкой руке и возвращается к её по-зимнему серым, пронзительно бесцветным глазам, плотно сжимая губы.

— Со мной всё в порядке. Не стоило беспокоиться, — он аккуратно убирает прядь слипшихся, влажных от пота волос с лица, продолжая говорить. Тонкие пальцы по-прежнему дрожат, особо не добавляя словам веса. — К тому же, у нас всё ещё работает телефон.

Рейстлин смотрит на неё — и не понимает, что она делает не только здесь, но и на работе в принципе: Крисания легко может найти себе что-то лучше, чем место его ассистентки. С её происхождением, связями, образованием и энергией — абсолютно точно может. Её близость внушает ему странную тревогу, ощущение нездорового подвоха и, что он начинает отмечать с особенно отторгающим неудовольствием, нервозное, волнительное возбуждение.

— Могу я узнать у вас, — Рейстлин подчёркнуто обращается к ней на «вы», даже стоя в коридоре в тапочках и халате, — откуда вы вообще знаете мой адрес?

Он смотрит на стоящие в гостиной часы — кажется, самое время кому-то отправляться домой. Рейстлин как раз хочет сказать об этом, но кашель складывает его пополам, проминает линию сгиба, чтобы оторвать ровно, без лишних кусочков, заставляет стиснуть трость и привалиться к стене — присутствие Крисании в момент его постыдной слабости кажется едва ли не унизительным. Внутри груди неприятно клокочет и хрипит, пока он судорожно втягивает воздух ртом, пытаясь восстановить дыхание и отгоняя неторопливо плывущие перед глазами, расходящиеся чёрные круги. Хочется сделать ещё один глоток отвратительной бурды, которой его отпаивает Карамон, но того нет рядом уже достаточно долго, чтобы Рейстлин успел свыкнуться с мыслью, что справляться с приступами доканывающей его лихорадки придётся своими силами — лекарства, выписанные врачами, результата приносят примерно столько же, сколько выказывают интереса к его лекциям молодые студенты. В такие моменты ему действительно, по-настоящему, не хватает заботящегося о нём брата — во всех остальных случаях лишь тяготящего своим пребыванием. Мириться с отсутствием Карамона оказывается не в пример проще.

— Всё. В порядке. Спасибо, — медленно проговаривает он, прикрывая глаза.

Стена, по которой Рейстлин скребёт пальцами, царапая её и сжимая, кажется вдруг слишком круглой, приятно мягкой и успокаивающе тёплой — он оставляет на ней руку, чувствуя мерную пульсацию где-то внутри.

[icon]https://i.imgur.com/GzgbrgW.jpg[/icon]

+4

4

— Ваш не работает, — прохладно улыбается Крисания, окидывая его узкую прихожую взглядом, — вместе с почтовым ящиком, потому что я пробовала, простите за прямоту.

Дом по-странному тёплый, отмечает она мимоходом — деревянные панели, корица и охра, выстроенные прямо на широких стеллажах в коридоре книги, с пухлыми и узкими корешками, наверняка разноцветными срезами (у себя Крисания любит расставлять книги по цветам, полка для красных, для жёлтых и для синих — так смешиваются яркие и бледные обложки, классика оказывается по соседству с современной любовной лирикой, а проза с поэзией, но шкаф после этого похож на эстетичную радугу, и она смотрит на него, удовлетворённая, валяясь на шкурах).
Небольшой холл Рейстлина — захламлённый достаточно, чтобы выглядеть жилым, и недостаточно для абсолютного хаоса — пледы, одинокий цветок в квадратном горшке, чашка чая на деревянном столике, от которой ещё поднимается пар, и только глядя на эту чашку, Крисания понимает, что в доме ужасно душно, пахнет болезнью, горячей и вездесущей: так, бывает, пахнет в госпиталях и среднестатистических больницах, от рук грузных сиделок и уставших врачей, всё никак не берущих отпуск, потому что сменить некому. Она вспоминает унёсшую двадцать пять миллионов жизней испанку, пока разглядывает его глянцевую, чёрную чашку, а потом — его самого, разворачиваясь, африканские Спид и Эболу, грипп, острые очаги пандемии, когда оказалось недостаточно защиты, созданной во время борьбы с коровьим бешенством.
Крисания не улыбается, сочувственно склоняет голову набок — она, привыкшая выражать скорбь детям и матерям, цепляющимся за подол её юбки в Уаге и отрешённо разглядывать кровь в уголках рта вместе с почти выхарканными лёгкими, ниточку слюны на его губах провожает взглядом не слишком стоически. Сердце неприятно сжимает жалостью — острой, непреднамеренной, свидетельствующей, что одного путешествия в край садовых кварталов, с выставленными на продажу пыльными и дешёвыми декоративными растениями и спящими прямо посреди улиц чумазыми людьми, укрытыми язвами и ржавой, заскорузлой пылью, оказывается недостаточно, поэтому когда он сгибается у стены в очередном приступе, она невольно подаётся вперёд, выдыхая, завороженная тем, как искажается красивое и измученное лицо болью.

— Рейстлин..
Болезнью рядом с ним пахнет ещё отчётливее — густой, наэлектризованный, по-травяному пахучий воздух, Крисания даже различает чабрец, порой действительно помогающий при простуде, и алтею — если кашель мокрый, она может сработать, но Рейстлин звучит сухо, словно кто-то дерёт хрупкое горло изнутри острой наждачкой, с садистским удовольствием водя ею туда-сюда, ещё и ещё, пока, наконец, всё не заканчивается. Тишина в хосписах, где Крисания бывала — летняя, а не зимняя, и всё равно поразительно похожая на эту, уставшую, облегчение фальшивое, тебе просто дали шанс перевести дух, а потом всё продолжится. В таких местах люди долго не живут — их выпихивают прямо на улицу, ссылаясь на то, что больше нет мест, и лечить нечем: купи лекарств самостоятельно, отлежись у родственников, заплати медсёстрам за то, что они меняли под тобой судок да (если повезло) взбивали подушки на ночь.
На передней стороне отеля, в котором Крисания в Уаге прожила неделю, была помойка — а рядом амбулаторий, где по вечерам отключали электричество. Люди на улице, даже не просившие у неё милостыни, кашляли так же сухо, как Рейстлин; на мгновение от этого становится страшно, но мигнувший в коридоре свет, нервно, будто он тоже взволнован происходящим, помогает ей понемногу прийти в себя — они не посреди Буркина-Фасо, здесь не увидеть ни грязных садовых дорожек, ни памятников, посвящённых французским железнодорожникам, подрывавшим когда-то немецкие эшелоны.

— Твой адрес был похищен из кабинета декана, — неловко шутит Крисания, медленно выговаривая буквы — сейчас близость кажется ей удивительно смущающей, от тела Рейстлина исходит нездоровый жар, и оно всё ещё слабо сотрясается от пережитого кашля, измождённое, словно за сегодня это не в первый, и даже не в пятый раз. Отстранённым, но всё же заинтересованным взглядом она прослеживает линию выступающих ключиц под сбившимся на груди тёмным и тёплым халатом, спутанность убранных за уши светлых волос — забавно, что он, на старомодный манер, оставляет их длинными, таскается всегда в пальто и с тростью, не хватает под мышкой только книг Донны Тартт. Рейстлин, не убивал ли ты случайно надоедливого друга как-то в академии? Может быть, тем самым Банни в этот раз окажется она?

— Я принесла более действенное средство, чем вываренная в кипятке алтея, — глубокомысленно изрекает Крисания, стараясь говорить спокойно и негромко, попадать его дыханию в такт, не мешать приходить в себя — она осторожно делает небольшой шаг назад, освобождая краешек чужого личного пространства от своего назойливого присутствия. — Я не знала, почему тебя нет уже неделю, но обычно зимой все простужаются..

Смешно ловить себя на будоражащей, перемешанной с состраданием неловкости. Рейстлин — важный, доёбывающийся до любой антинаучной формулировки, знающий, каким именно шрифтом стоит выводить в докторской диссертации памятки, а каким — ссылки на литературу, привалившийся сейчас к стене, почти обессиленный, выглядит удивительно слабым. Как покидает душа тело после смерти, отправляясь в божественные объятия — если верить этой теории, нравящейся Крисании больше других, — так выдавливается сила из и без того не слишком внушительного облика университетского преподавателя, оставляя перед её глазами только нуждающегося в помощи, больного и слабого мужчину. Она снова сдерживает улыбку — болезнь, приходящая в любой дом, и на высотку небоскрёба, в пентхаус посреди огней Нью-Йорка, и в самый нищий арабский квартал во время аллергичной весны, уравнивает в своих правах каждого, сбивает людей в стайки, а надави чуть сильнее, так, чтобы треснули рёбра, а от боли начали катиться слёзы из глаз — и вот уже бывший магнат рыдает на груди наёмного рабочего, три месяца как не видевшего зарплаты, только новенький Бентли непутёвого, скрученного спазмом начальника.

У жалости острые когти, длинные сизые крылья, она впивается ей в горло, сдавливает так, что мешает дышать — Крисания сжимает рюкзак, так и не выпущенный из рук, кивает на него Рейстлину снова, словно это может помочь.

— Раз уж я всё равно приехала, думаю, ты мог бы выпить это. В качестве доказательства моих способностей прими тот факт, что алтею я узнала, ориентируясь исключительно на обоняние.

Она улыбается. Крисания несколько лет тратит на курсы по травничеству, выписывает конспекты собственной рукой, отрицая электронные как данность — так лучше усваивается информация; зарисовывает лепестки и стебли, тычиночные нити, пыльники и завязи, выезжает в одиночестве в лес, теряется там, едва не сходит от страха с ума.
Рюкзак обнажает внутренности с пронзительным в укутывающей дом тишине треском — механическим, пока вскрывается замок и молния раскраивает кожаные полости. В её руках оказывается узкий, стеклянный термос, и она проходит вперёд, ориентируясь по наитию, почти сразу попадая в совмещенную с гостиной кухню.

— Ты живёшь один. Значит любая чашка подойдёт, — говорит больше себе, чем ему, находя чистую у края идеально блестящей раковины. — На сыр нет аллергии?

Если есть, суп придётся выкинуть.

[icon]https://i.imgur.com/61KrtbO.jpg[/icon]

+4

5

Рейстлин восстанавливает дыхание медленно — воздух, согретый многочисленными батареями, обогревателями, кондиционерами, и сейчас не растопленным, потому что ему не хватает на это сил, камином, не спеша заползает в горло: заглаживает трескучие царапины, оставленные болезненным кашлем. Постепенно в голове перестаёт неприятно звенеть и он с удивлением обнаруживает пальцы, вцепившиеся в предплечье Крисании — разжимает их сразу, едва ли не отдёргивая руку, но под ногтями, на подушечках, фалангах и ладони всё равно остаётся призрачный, невесомый след волнительного тепла. Рейстлин брезгливо стряхивает его, искривляя поджатые губы — он не рассылал зрителям приглашений на это представление.
Язвительность и жёсткость поднимаются на полтона, неприветливо машут, становятся ощутимее.

— Спешу вам напомнить, что любые «похищения» из кабинета декана являются наказуемым деянием. В достаточной степени, чтобы отстранить уличённого от практики или исключить из программы исследований, если даже не совсем прервать образование. Мне не до конца понятно, с какой целью вам это понадобилось, но если позволите, я бы предпочёл, чтобы впредь моя ассистентка не была замешана в подобных делах…

Поток негодования обрывается из-за пульсирующих огнём лёгких — он недовольно морщится, но Крисания словно не обращает на это внимания, проходя на его кухню со своей заботой, рассуждая о зимних болезнях, методах лечения, и убеждая поверить в то, что чудодейственное средство, привезённое в чёрном рюкзаке, избавит от всех недугов. Она напоминает настойчивого, надоедливого, бестактного коммивояжёра, твёрдо решающего не уходить до тех пор, пока ты не купишь у него хоть что-нибудь — Рейстлина захлёстывает возмущением, но сопротивление после позорной сцены оказывается слишком слабым даже внутри, и он проходит следом молча, неторопливо, тяжело опираясь на зажатую в побелевших от напряжения пальцах трость. Предательская развалина собственного тела — неловкая, ригидная, скрипучая, словно пружины в старом дешёвом диване, — отказывается повиноваться таким мелочам, как «возмущение» или «недовольство», не оставляет выбора.

— Нет. У меня нет аллергии, — коротко буркает Рейстлин, с облегчением опускаясь на удобный, сейчас самый удобный на свете стул, и задумчиво смотрит в её спину. — Не знал, что вы разбираетесь в травах, госпожа Таринская.

На лице появляется ироничная усмешка — Крисания кажется ему слишком молодой, слишком энергичной, слишком высокомерной — чтобы вообще наливать кому-то суп. Из раскрученного термоса по комнате плывёт уютный, домашний запах сыра и курицы, заставляя Рейстлина, радующегося, что Крисания не видит, вздрогнуть. Аромат выныривает из прошлого, оттесняя в сторону преследующие его всё детство синяки, подсовывает образ матери — Розамун Маджере помешивает в кастрюле бульон, чтобы сыр быстрее растаял, и негромко напевает любимую колыбельную. Вечером она споёт её им с Карамоном, спящим в тесной комнате на двухъярусной кровати.
Она редко навещает его вот так, прячась в запахах, звуках, чужом тепле, но с другим приходит часто — по ночам Рейстлину до сих пор снятся липкие, тягучие кошмары, не дающие проснуться, отгородиться от них хлипкой реальностью, зажатой вместе со скомканной простынёй между дрожащими пальцами.
Он убирает с лица выбившиеся из-за уха волосы — по руке разливается неприятная, тошнотворная мягкость едва он пытается поднять её, — и с усилием отгоняет назойливый образ подальше, запирает глубоко внутри. Усмешка сползает с сухих губ, оставляет его растерянным посреди собственной кухни.

Её сменяет новой волной раздражения от постороннего присутствия — зачем приходит Крисания? К чему эта нелепая забота и жалостливое, унизительное участие? Почему нельзя просто оставить кого-то в покое, обойтись без грубых вторжений в личное пространство, проявить такт, уважение к чужим желаниям. Не лезть. Разве он просит её о чём-то? Можно остаться одному хотя бы дома? Куда нужно уехать, чтобы вокруг не было никого? Своей отвратительной, хлопочущей вознёй она сразу напоминает о вездесущем Карамоне, неспособном на хоть какую-то, самую простую, самую примитивную мысль, и вечно старающемся помочь — пусть и абсолютно бесполезный, он хотя бы знал средство, чтобы унять чёртов кашель. Знал Рейстлина. В них течёт одна кровь.
Он сжимает зубы, заставляя гулять под пергаментной жёлтой кожей ожившие желваки — боли ему достаточно и без неё.

— Я был бы признателен, если бы вы отыскали в себе толику уважения и обращались ко мне на «вы», — ядовито выговаривает Рейстлин, глядя на дымящуюся чашку с супом, которую она ему наливает. Давая понять, что считает для себя вопрос этикета решённым, он негромко добавляет: — Благодарю.

Рейстлин чувствует мрачное удовлетворение, выплёскивая хотя бы крошечную порцию желчи — кажется, словно кожа становится на неуловимый оттенок светлее, а бурлящее внутри возмущение теряет пару градусов, передаётся в окружающее пространство привычным напряжением, сопровождающим его везде, где бы он не появился. Рейстлин не ищет друзей, или тех, с кем мог бы поболтать в баре — особенно тщательно не ищет их в собственном доме.

Он чуть прищуривается, разглядывая поставленную перед ним посуду. Запах прошлого до сих пор щекочет ноздри родными, укутывающими воспоминаниями, заставляет смягчиться, стать снисходительнее. Рейстлин почти не ест несколько дней — а пахнет так, что хочется вцепиться в чашку и проглотить всё вместе с керамикой. Он жадно предвкушает облегающий растрескавшееся горло целительный жар, сглатывает наполняющую рот слюну и стирает выступивший на лбу от температуры (или от смущающего желания?) пот. Пытается игнорировать идущую от Крисании спокойную, уверенную, успокаивающую прохладу. Не смотреть на подчёркнутые природой высеченные черты красивого лица. Забыть о сладко, тягуче ноющей после мимолётного касания кисти. В её присутствии, прямо сейчас, ему становится лучше — Рейстлин не признает этого никогда в жизни.

— Будьте любезны, госпожа Таринская, — по лицу пробегает недовольное выражение — он кривит губы когда обращается к ней, морщит нос, слегка прищуриваясь, — включите вытяжку.

[icon]https://i.imgur.com/GzgbrgW.jpg[/icon]

+4

6

[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] you go down just like holy mary

Можно брызгать слюной (или кровью) сколько угодно, заляпывать всё вокруг, пачкать в слюне и желчи — у человеческого тела так много разных выделений, нечистоты, мелкие кусочки плохо переваренной пищи в рвоте: зови как хочешь, только никогда оно не случается от того, что в жизни всё хорошо и здорово. Крисания делает вид, что слушает его отстранённо — на самом деле запоминает, узнаёт интонации, выцепляет из них боль (переваренную так же плохо), вернее даже — не переваренную вообще, она слышит лишь её пока Рейстлин говорит, пока ковыляет до стула, указывая ей на «грубость»; всё это время боль обнимает его огромными, величиной с этот дом ладонями, жмёт к себе ближе, не даёт подойти к другим. Крисания вспоминает жар чужого тела совсем рядом (видимо, от температуры), и как это может быть изматывающе, наверное ещё и кости ломит, особенно учитывая больную ногу — она едва заметно качает головой пока наливает ему супа, поджимая губы; очень хочется сказать мне жаль, но Рейстлин не позволит ей разделить с ним ни краешка, вместо внятных фраз — только выблеванные, крупные куски плавающих в желудочном соке вещей, с которыми до сих пор не справляется человеческий организм, случившийся странной ошибкой эволюции.

Тело изнашивается, сгибается под грузом веса, сердечного ритма, жизненного опыта — пока его вбивают в пол или ставят на каблуки, выводят по утрам на пробежки, сбрасывают с трамплинов в бассейн, ударяя о толщу воды, измождают диетами, сменой часовых поясов и климата, пробуя то одно, то другое (Крисания воспроизводит всё в голове последовательно, так же аккуратно, как раскладывает на полках террасы травы — наркотики, алкоголь, селфхарм, сознательный и несознательный, любопытно, знает ли почти уже защитившийся профессор, что трудоголизм — тоже селфхарм? Наверняка). В его кухне пахнет теперь её куриным супом, смешивается с болезненной тяжестью, снующей следом за худощавым и бледным Рейстлином — горькие травы, пот и боль утекают под потолок, к вытяжке, Крисания насильно сменяет их сыром и лимонной мелиссой из уже открытого термоса.

— Конечно, господин Маджере.
Она ставит перед ним суп, найденную рядом с пузатой стеклянной чашкой ложку, цепляется взглядом за выключатель от хромированной вытяжки — хочется отмыть ему и без того чистую кухню, выстелить тут скатерть и полотенца, чтобы пахло шалфеем, бархатцами и клевером, как пахнет совсем неподалёку от этих мест, в весенних полях, когда природа встряхивается, пробуждаясь от долгого сна, и густой слой снега над промёрзлой землёй сменяется жизнью: так бывает всегда, со смертью ничего не заканчивается. Крисания не знает, как кто-то может не верить в Бога, гуляя в этих полях весной. Интересно, бывал ли там Рейстлин?

— Вы ведь не думаете, что все, обращающиеся к вам на «вы», уважают вас? — улыбается она, разливая терпко пахнущий напиток по симпатичным чайным чашкам. — Если вам важны расшаркивания — разумеется, мне не сложно. Но обычно, после выпуска, даже преподаватели избегают этих условностей..
Крисания пожимает плечами.
Рейстлину нечем её напугать — с годами волонтёрства и участия в самых разных программах помощи, она видела слишком многое, и не всегда это были берлинские дома с красивейшими фасадами, где приходилось готовить учащим французский детям блюда из разных стран и отмывать кухню после трапезы, а всё остальное — раз в неделю, когда после рабочего дня у тебя ещё остаются силы на велопрогулки с друзьями. Иногда это были умирающие от рака, грязные и ослабевшие люди в крохотных хосписах, где бессилием пропитываешься едва переступаешь порог — плачущие родители, безмятежные, бесчувственные врачи, у которых всё давно атрофировалось чтобы они не сошли с ума после каждой Терезы или Ннамди, не доживших даже до совершеннолетия; да что там до совершеннолетия, даже до двенадцати не доживших.
Крисания внимательно смотрит на Рейстлина — от кашля, сопутствующего раку лёгких, всё кругом окрашивается ржавой мокротой, и она пахнет гнилой кровью, будто всё, что есть внутри, предаёт тебя: Бог взял и подарил организм, почему-то сразу испорченный, или ты сделал это сам, в бесконечном курении, а может долго глядел в синее небо и вдыхал распадающийся в почве уран, чтобы потом попасть в статистику заболевших и не курящих где-нибудь в США. Дети, не успевшие ещё ничего толком вдохнуть и выдохнуть, точно не бравшие сигарет в руки, умирали пачками — худые и полные матери качали их на трясущихся руках задолго после того, как сердце прекращало биться; мозг уже отключался, души не оставалось в теле, но их было невозможно оттащить. Когда Крисания пыталась — они кидались на неё, дрались, иногда кусались, рвали белые одежды, сдирали рукава с платьев, называли шлюхой, кричали, что это она виновата, что они подадут на всех вообще в суд — и на врачей, и на перепуганных медсестёр, и на хмурых волонтёров.
Она не спрашивает у него, хотя ей хочется — что ты такого можешь сказать, что я уйду или мне станет больно? — но этот вопрос поселяется в прохладных серых глазах, блестит в них двумя серебристыми цирконами; Крисания читала, что волшебные лекари в древности верили, что в цирконах можно накапливать целительную энергию, а после — направлять её. Жаль, что Крисания не маг.

— Я пошутила о краже, — добавляет она, отстранённо вспоминая речь, задвинутую в коридоре, — мне нет нужды красть, господин Маджере — уверена, вы в курсе.
Он вообще о многом должен быть в курсе — кто вливает деньги в его исследования, спонсирует часть научных симпозиумов при университете; Крисания никогда не позволяет себе напомнить, но остальные прекрасно знают и без неё, благодаря кому раскладывают по полкам в химических лабораториях свои стеклянные колбы и на чьи деньги во время сеансов электронейромиографии рассматривают то, как проходят по сплетениям нервов электрические импульсы, а за ними следом — сокращаются, вздрагивая, растянутые и размякшие мышцы. Как крысы под светом ламп и скальпелем, как дрожащее, измученное тело Рейстлина под её участливым взглядом.

— В таком состоянии.. не слишком разумно оставаться одному, — позволяет себе она очередной комментарий, — однако умнее вас людей я не встречала, так что дело, видимо, в упрямстве.
Она улыбается — раздвигает губы, обнажая белоснежную линию зубов, заботливо выгуливаемых едва ли не каждый месяц на чистках и отбеливаниях у стоматолога; чашка с чаем перекочёвывает к Рейстлину на стол, аромат лимона ввинчивается к курице и сыру, забирается в нервно подрагивающие ноздри. Лимон напоминает Крисании об эфирных маслах, использующихся в парфюмерии: из выжатой кожуры современные алхимики добывают идеальные, холодные жидкости, чтобы было не кисло, а терпко, густо, бальзамично, и Крисании хочется попросить Рейстлина — вдохни меня. Тебе полегчает.

— Я уже несколько лет увлекаюсь.. травничеством? — она опускается за стол перед ним, обхватывает пальцами свою тёплую чашку. — Это очень умиротворяет.
Крисания кивает на дымящийся напиток.
— Моя мама называет это тайрой. Никаких секретов, но средство чудесное. И исключительно научное — без магии.

Она улыбается — сама делает глоток. А потом задаёт следующий вопрос:

— Вы простудились, Рейстлин? Или, может, что-то серьёзнее?

[icon]https://i.imgur.com/61KrtbO.jpg[/icon]

+4

7

Рейстлин брезгливо зачерпывает суп: вдыхает ароматный жар и аккуратно пробует немного — останавливается, несмотря на отталкивающую температурную тошноту, только на пятой или шестой ложке. Он недовольно сопит, упираясь локтями в стол и чувствуя, как кашель трусливо забивается куда-то глубже, внутрь, не пытается разорвать красное горло в клочья новым выступлением. Бульон оказывается просто изумительным — пикантную нотку добавляет стёршаяся под давлением времени память о последнем приёме пищи, и ему жаль, что съесть много всё равно не выходит. Рейстлин набирает в грудь воздуха — образы матери уступают место изваянию, застывшему напротив: Крисания умудряется выглядеть сколь поразительно высокомерной, едва ли не презирающей, столь и поразительно участливой, словно он её родня или какой-нибудь близкий друг. Заставляет его морщиться и от того, и от другого — что такое друзья он представляет достаточно смутно.
Рейстлин не понимает, что оказывается противнее в окончании — мысли, безвольно плавающие в голове как кусочки курицы в сырном супе, прерывает грубая лесть, смешанная с такой же грубой манипуляцией.

Он приподнимает бровь и несколько секунд смотрит на Крисанию — серьёзно? А потом вздыхает: иногда люди неосознанно пытаются провернуть самые дурацкие вещи, абсолютно не догадываясь о том, насколько нелепо они выглядят в своих жалких, топорных попытках. Она не кажется ему глупой, но эти «вы знаете, что не все, кто говорит «вы», уважают вас», «вы же не настолько идиот, чтобы остаться один»… «Давайте делать так, как я хочу» было бы честнее, но Крисания не произносит этого вслух; ей и не нужно — всё в нём противится такой наглости.
Но помимо возмущения, внутри не к месту шевелится что-то ещё — комплимент, мимоходом оставленный его интеллекту, растворяется в непомерном эго таблеткой аспирина, заставляя следующую фразу не виснуть между ними жёсткой отповедью. Да и суп оказывается предпочтительнее разговоров — Рейстлин с удивлением обнаруживает, что чашка опустела и ложка уже скребёт по стеклу. Он молча пододвигает к себе следующую, с «тайрой», бурча нечто вроде благодарности и решая выразить недовольство позже — в конце-концов, он никуда не спешит. По крайней мере, в ближайшие несколько дней.

— О, более чем уверен, что умиротворяет — работа руками, к тому же концентрирующая на себе мысли, должна очень заземлять. Травничество, на мой взгляд, идеально подходит на роль успокоительного — нужно столько всего держать в голове, учитывать неисчислимое количество мелочей, быть крайне внимательным, кропотливым, дотошным, скрупулёзным… — Рейстлин делает глоток тайры, замазывает терпким лимонным золотом саднящий в груди приступ, откупается от него на короткое время приятным теплом и даже прикрывает веки. Сердце пропускает удар — перед тем, как он выставит её за дверь, нужно будет спросить рецепт и сделать себе ещё пару литров этого чудесного напитка.
Рейстлин вздрагивает, открывая глаза, и, собравшись с мыслями спустя пару мгновений, продолжает: — Если исходить из того, что мне о вас известно в рамках нашей совместной работы, то вы должны обладать данными качествами в полной мере. А если судить о вашем увлечении по.. кулинарным успехам, то, пожалуй… я вынужден буду признать, что здесь вы… добились некоторых результатов.

Последнюю часть фразы он выдавливает из себя, долго и осторожно, постоянно прислушиваясь к чему-то внутри: Рейстлин чувствует, как улучшается настроение, едва служба по отлову бездомных животных забирает из воспалённого нутра сбежавший в него кошачий приют — каждую тварь сажают обратно в клетку, надёжно запирая замок. Пусть и ненадолго — звёзды и бесконечность свидетели, ему будет полезна даже краткая передышка.

Прохлада, укрывающая собеседницу, возвращает его неприглядную реальность, сотканную из окутывающих тело слабости, жара, болезненной дремоты: чуда не случается, но становится немного легче, и он подозрительно щурится на Крисанию — точно ли её успехи обходятся без тёмных искусств? Может африканские племена помазали её на шаманство, выбрав представителем потусторонних сил, мрачных духов, вышедших из моря? От этой забавной мысли ему становится смешно.

— Обычный сезонный грипп, — Рейстлин пожимает плечами и делает ещё один глоток, поспешный и неловкий. — Ничего страшного или стоящего вашего визита.

И ничего такого, что смогли бы внятно диагностировать: он старательно обходит всех известных ему и коллегам специалистов, сдаёт нужные, дополнительные, ненужные, бредовые и другие анализы, отчаянно занимается самолечением и педантично, с неукоснительной точностью следует всем рекомендациям, — но не чувствует ни общего улучшения, ни облегчения симптомов. Рейстлин не смиряется, но что бы ни пожирало его слабеющий организм изнутри, отрывая кусочек за кусочком — люди не могут этого найти, а он устаёт терпеть, всё чаще и всё дольше пропадая на почти неоплачиваемых университетом больничных. В определённый момент хрупкие линии финансов, здоровья и времени сойдутся — и станет не важно, где именно это произойдёт, в центроиде, инцентре или ортоцентре, важен сам факт — они сойдутся. Сойдутся, сломаются и оставят вместо Рейстлина небольшую, аккуратную точку с серым некрологом и тяжёлым могильным камнем. Вряд ли вселенная расплачется. Он не чувствует отчаяния — старается успеть как можно больше, пока всё не кончится, найти объяснение, смысл, ответ или даже лекарство.
Карамон в сердцах произносит, что Рейстлина прокляли — и пока это самая рабочая теория из построенных. Назойливая лаборантка, берущая на себя явно больше, чем позволяют приличия, как и его брат, на построение рабочих теорий приглашена не оказывается.

Её присутствие невыносимо — Крисания приносит с собой желанное облегчение отвратительно легко и естественно, прячет в дорогом чёрном рюкзаке, принуждает желать собственного общества, отказываться от привычных границ и одиночества, бесцеремонно ломает их запахами сыра, куриного бульона и лимона, с которыми не справляется вытяжка, гасит жар болезни и тревожит мысли духами и своей естественной красотой. Рейстлин отказывается от всего, ощущая, как оно вопреки воле въедается в кожу, заползает внутрь, просачивается по капле, игнорируя его желания — правильность и простота происходящего лишь сильнее злит, а тяга заставляет сопротивляться изо всех немногочисленных оставшихся сил, и выставляет его жалким, смешным, беспомощным. Он с уничижительным презрением думает, как легко поддаётся, покупается на несколько простых слов, скользит следом за утешительным звучанием голоса и материнским образом, нанизанным на ничего не значащие черты лица, обтянутую кофтой грудь и округлые бёдра — от себя становится противно до тошноты, но в окружающей действительности ничего не меняется: Крисания всё так же сидит напротив и спокойно смотрит на него, словно на поломанную игрушку или особенно интересный экземпляр для заполнения интроспекционной анкеты, которые он составляет для исследований.
Рейстлин не стал бы отвечать на две трети вопросов из такой даже если бы ему предложили деньги — люди зачем-то охотно делают это бесплатно, что продолжает бесконечно изумлять. Будто пытаются поделиться собой, рассказать, что ими движет — хотя бы равнодушной бумажке, которую вот-вот отсеет высокомерная статуя на длинных шпильках, если они случайно заденут ручкой хотя бы один маркерный вопрос, ловушку, спрятанную между буквами.

— У вашей матушки отличный вкус, госпожа Таринская, — сдержанно произносит Рейстлин, обесценивая собственную благодарность небрежным холодом, чтобы она ни в коем случае не прозвучала искренне. Следующий вопрос он задаёт из вежливости — в конце-концов, им ещё допивать чай, а значит придётся придумать что-то кроме неловкого молчания. Пусть говорит сама, если ей так хочется. — И что послужило стимулом вашему увлечению?

Рейстлин ставит кружку на стол, грея об неё руки. Можно найти тысячу причин — и каждая расскажет тебе, почему человек сделал так, а не иначе. Жаль, что копаться в людях почти не хочется: если они не сведены к строго расчерченным таблицам, составляемым лаборантами.

— Довольно необычный выбор для девушки вашего положения, о котором я, как вы любезно мне напомнили, разумеется, в курсе. Неужели не нашлось чего-то более увлекательного и расслабляющего? — он останавливает взгляд на кварцево-серых глазах, чтобы не показаться бесцеремонным хамом и снова не скользнуть им по фигуре Крисании. — Существует множество других способов заземления или получения эндорфинов — куда более доступных, простых и популярных. Травничество — максимально неочевидный выбор. Работа, если быть точным до конца.

Но делая очередной глоток тайры, заставляющей организм ожить хотя бы на секунду, Рейстлин чувствует дурацкую, неуместную, покорную благодарность за то, что она не выбрала иного.

[icon]https://i.imgur.com/GzgbrgW.jpg[/icon]

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » i can't believe in you