BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » удачи ангел, нищеты ли сатана


удачи ангел, нищеты ли сатана

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

erich sternberg & lyna novak


https://i.imgur.com/m9EpFzT.png


Невежество Хедды было как выветренный хитиновый панцирь — в нём в любой момент могло зародиться что угодно новое или, скажем, поселиться улитка, давая ему смысл и надежду, невежество же Младшей было тугим и жадным, точно цветок росянки, — всё, что попадало туда, переставало быть собой, а становилось веществом цветка, его клейкими росистыми внутренностями.

[nick]erich sternberg[/nick][status]в лесу тебя и убьют[/status][icon]https://i.imgur.com/TRrNwo1.png[/icon][sign]масла, порошки и эссенции для очистки крови от чёрной желчи.[/sign][fandom]originals[/fandom][char]эрих штернберг[/char][lz]знаешь как ведёт себя <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2208">пуля</a> в воде? она не плывёт, она продолжает лететь.[/lz]

+7

2

наведённая ведьмой
порча.


Вырубаются леса, шёпотом рассказывает у костра Ванесса, под корень — и хвойные, и лиственные, дремучие старые рощи, с широкими кедровыми кронами и узкими тропинками, тенистыми, безлюдными громадинами кое-где высятся ещё ели с соснами, грабы и дубы, протягивают друг к другу узловатые руки и колючие ветви, словно трёхсотлетняя мощь тоже может нуждаться в чужой поддержке. Как же тогда Лине справляться одной?
Она и не справляется — прижимается к Вильгельмине левым плечом в поисках утешения, ей становится страшно от всех этих мрачных историй, что так любит Ванесса, от разговоров о том, что живёт в лесу, забирает себе юных и нетронутых девушек, а они потом совсем другими к своим возвращаются, с пустыми, белыми зрачками, тяжёлыми, раздувшимися животами, и рожают через девять месяцев от самого Лесного Хозяина. В детстве Лина боится, что её тоже заберут — но не забирают. Кому она такая нужна? Ванесса улыбается, щурясь на неё через потрескивающее пламя, и Лина вздыхает, когда Вильгельмина отстраняется, поджимая губы: она не любит тактильной ласки, не ищет с ней контакта, выкорчевывает из себя слабость — прямо как вырубают эти деревья, а Лина думает, где же будут тогда жить Лесные Хозяева когда после вырубки лесов вообще не останется? Вильгельмине не нравится этот вопрос — она оставляет на её щеке красный след от пощёчины, а потом ласково почти журит, назидательно воздевая ладони. Никогда не вырубить людям всех лесов, никогда. Они прорастают, укрываются, остаются, их хранят такие, как Вильгельмина и Кристина, а через несколько десятков лет и Лина тоже будет хранить.

Она видит жуткие фотографии вырубок в чужом разноцветном телефоне с картинками и широким экраном, из-за плеча глазеет на то, что осталось от Фэгэраша и Домогледа, сделавшегося национальным парком: недалеко от Фэгэраша они жили когда-то, Лина бродила по горным лугам и чуть не утонула в ледниковом озере, а после слегла на месяц с температурой. Ей понравилось то время, Лина даже попыталась повторить опыт позже — но Вильгельмина идеи не оценила; месяц запомнился как самый чудесный, все заботились о ней, гладили по волосам, даже Вильгельмина почти не кричала, обеспокоенно касаясь своей прохладной ладонью её пылающего лба, читала Лине сказки по вечерам, а Ванесса носила травяные отвары и заплетала волосы в косы, подарила цветастый платок, с красивыми красными маками. Лина тогда подумала, что болеть — вообще не плохой вариант, если ты не остаёшься в лесу одна, есть к кому протянуть руки за помощью; ей снились ужасно реальные сны — о завёрнутых в ржаное тесто детях, родившихся слабыми, как она сама, глубоких могильных ямах, заполненных сырыми яйцами и мягкой, плодородной землёй, и о красивой волшебнице Ионицэ, с золотыми косами, спящей где-то под боком у Лесного Хозяина.

Вильгельмина отказывается говорить с ней о чужаке, привычно поджимает губы, отворачиваясь — Лина глядит на её точёный профиль, на уложенные в высокую прическу тёмные, тяжёлые локоны, и завистливо вздыхает, даже не пытаясь спрятать это: все кругом говорят, что Вильгельмина красивая, самая красивая, у неё волосы длинные, полная грудь и бёдра, а талия узкая, подчёркнутая широким алым поясом, обернутым змеёй у чёрной, шерстяной юбки. На неё смотреть страшно, но хочется — она похожа на ворона из чащи, на падшую с неба летавицу, и все смотрят, невзирая на страх: и приходящие к ним за помощью, и случайные гости, беженцы, прижимающие к груди детей, мужчины с целым выводком жён в поисках работы и хмурые егери, присаживающиеся с бутылкой крепкой, сливовой цуйки у костра. Лина не может вспомнить, смотрел ли чужак, когда она спрашивала его имя — Вильгельмина всегда задаёт вопросы так, будто остальное не нуждается в объяснениях; повелевает, приказывает, и обычно ей отвечают сразу, кто такие, зачем пришли, что надо, а деньги потом за все оказанные услуги отдают с избытком, низко кланяются — в тот самый алый пояс у её талии. Она говорит — люди чувствуют таких, как они, срабатывают умершие почти инстинкты, замечают опасность, силу, и потому заискивают, стремятся задобрить, как прежде раскладывали на алтарях дары для языческих божеств — фрукты и сладости, забитую камнями скотину, овощи, иногда даже чужих или своих детей. Лине кажется, Вильгельмина попросит любого ребенка — и мать оторвёт его от груди, вложит в холодные руки. Сделает всё, что скажут.

Лине нельзя ходить к нему просто так, только чтобы перевязать рану и напоить отваром, и она надеется, что он тоже будет болеть долго — даже в голове предпочитает называть его он, а не Эрих, потому что через имена к живым привязываются, мёртвых потом отпускать сложней, а он из их стоянки уйдёт — значит для неё всё равно, что погибнет. Его имя царапает основание её языка, поселяется под ним, пахнет извлечённым из одуванчика танином, листьями боярышника, из которых она готовит снадобье, немного отдаёт горьким девичьим пиретрумом — Лина добавляет его, чтобы снять воспалительный процесс. Вильгельмина плохо разбирается в травах, её всему учит Ванесса: как спиртовать и перетирать их, смешивать, аккуратно сушить на вытянутых вдоль медного цвета фургончика верёвках, соцветиями вниз, а корни раскладывать под нередким в эту пору, но уже прохладным, предвещающим долгую зиму солнцем.
Приезжающие к ним люди толкуют о глобальном потеплении, обещают ужасы, но Лине наоборот, кажется, что зимы с каждым разом становятся всё длиннее, не хотят уходить, застывают на окнах изморозью, выстужают руки и запутывают под её детской розовой шапкой волосы. Лине не нравится зима — может, если чужаки окажутся правы, глобальное потепление понравится ей больше, будет много солнца и никакого снега с морозом, трясущихся от озноба коленок и участившихся случаев разбоя между раздражёнными, медленно умирающими людьми. Лина привыкла к условиям, но многие из тех, кто к ним приходит, к предстоящим лагерным тяготам оказываются не готовы.

Когда она снова переступает порог, он спит — тяжело, но почти спокойно, Лина умеет чувствовать разницу чужих снов, отличать предстоящие кошмары, сдвигающие кожу между глазами морщинкой, от целительного сна, приносящего покой и отдых; но здесь нет ни того, ни другого — шумно вздымается перетянутая повязками грудь, и ей слышатся там беспокойные хрипы. Ему ничего не снится, но что-то всё равно тревожит, и перед тем, как поставить рядом, на крохотный комод с облупившейся краской, чашку, она проверяет, надёжно ли сидят перчатки, не сползут ли невольно, вынуждая её по-настоящему прикоснуться.

В тесном пространстве пахнет её отварами, немного кровью, немного осенью — переспелыми яблоками, стоящими по всему лагерю в корзинах, мёдом, стогами сена у большой, наспех сооружённой мужчинами коновязи. Лина убирает с его лба как будто бы немного отросшие, влажные волоски, и прислушивается к дыханию, опять различая глухой хрип. Нужно будет добавить в питьё мать-и-мачеху, размышляет она. И ещё малину — если нет аллергии.

— Ты должен выпить то, что я принесла.. — шелестит она ему в ухо, — проснись, пожалуйста, ненадолго.

Она вдыхает незнакомый запах. Никак не выходит привыкнуть. От него пахнет совсем не так, как от местных. Лина даже не может разобрать, чем именно.
Хочется потереться об укрытую щетиной щёку носом, но она испуганно отстраняется — если вдруг кто-то заглянет, Вильгельмина снова отхлещет её ивовым прутом.

[nick]lyna novak[/nick][status]свято место[/status][icon]https://i.imgur.com/AUUGmAk.png[/icon][sign] [indent]  [indent]  [indent]  [indent] я боюсь тебя;[/sign][fandom]originals[/fandom][char]лина новак[/char][lz]мой <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2257">возлюбленный</a> завтракает беленой, укрывается пятиметровой волной.[/lz]

+6

3

Её влажное, тяжелеющее дыхание забирается внутрь: по кусочкам просачивается через поры в коже, течёт тонкими струйками по изорванному мясу, затекая всё глубже, заставляет с коротким стоном вынырнуть из мутной пелены блаженного забытья, вытаскивает обратно в мир, наполненный тупой, если не сточить края до бритвенной остроты неосторожным движением, болью. Он не жалуется: это не помогает, только обнажая слабость, которой оказывается с избытком после кучного разлёта безразличной дроби. Эрих морщится, чувствуя как по лицу скользят длинные светлые волосы: вместе с шёпотом они приносят из дремучей чащи ромашку и одуванчики, еловые ветки с сырой землёй, каштаны, дым от ночного костра — он забирает всё это единственным вдохом, а потом сбрасывает, сдувает вместе с пушистой соломой — потому что опасается шевелиться. Эрих совсем немного поворачивает голову, касаясь носом мягкой, тёплой щеки — красота Лины оказывается не такой отвратительной на ощупь, как идеальный, расчерченный чужой кровью и водой из застоявшихся, разверстых могил, облик Вильгельмины. Естественная, природная, живая — вся гниль остаётся внутри, не выплёскивается наружу даже через пронзительно-голубые глаза. Это давно не обманывает — он видит её отражение в их глубине, затаившееся и ждущее минуты, чтобы найти выход.
То, что такое лицо не расползётся на лоскуты после смерти, едва наведённый морок, потеряв опору, рассеется, не делает её чем-то разительно отличным от изредка появляющейся здесь властной ведьмы. В отличие от Лины, она пахнет странными, городскими цветами и деревом дорогих духов, её чёрные волосы расчёсаны и вымыты, собраны в аккуратную причёску, на ней новая, крепкая одежда, а не растянутый, расползшийся свитер с нелепым рисунком и потёртые безразмерные штаны, как у его сиделки.

— Лина… — негромко хрипит Эрих, — ты давишь… на плечо…

Он относится к ней настороженно, кладёт на весы каждый жест, взгляд, слово — тщательно отмеряет, что следует отпустить, а что нужно оставить, но иногда и его размеренная, чёткая аккуратность кажется избыточной и глупой, прямо как Лина: Эрих смотрит в потолок, делая вид, что не замечает, как она прячется в тронутых осенней ржавчиной кустах в своём ярком свитере, разглядывая его через узкое окно трейлера; как приоткрывается, будто у ребёнка, рот, когда Лина слушает его; как морщится лоб и сжимаются губы, выдавая тяжёлый мыслительный процесс, после которого следует, с предварительным вздохом, абсолютно детский или дурацкий вопрос; как Лина вздрагивает и краснеет после того, как он касается её пальцами или взглядом — и как желает этих касаний, каждый раз оказываясь всё ближе.
На её обрамлённом копной пшеничных волос лице написана каждая, даже самая сокровенная мысль — такими как Лина не нужно манипулировать, они и без того будут делать то, что ты им говоришь. Особенно после очередного пинка, пощёчины или хлещущего по ней крика Вильгельмины, когда она почти прячется рядом с ним, пытаясь сдерживать слёзы — ведьма оказывается такой же холодной и жёсткой, как её имя.

Штернберг прекрасно понимает с чем имеет дело, что всё это может быть лишь уловкой, а не инфантильной глупостью выросшей в дремучем лесу девицы: уловкой, чтобы узнать, зачем он приходит к ним и кто он такой. Но либо для своих девятнадцати лет она прекрасная актриса, либо воспитание и окружение накладывают слишком сильный отпечаток — Лина напоминает юродивую девчонку с окраины любой деревни, которая с восхищением может смотреть даже на симпатичный камень. Эрих почти уверен, что она не притворяется, а историю для Вильгельмины позволяет рассказать своему потрёпанному внешнему виду: покрытый грязью после нескольких ночей в осеннем лесу, с отросшими волосами и рваной, кое-как зашитой одеждой, а за плечами ветхий рюкзак, в котором нет ничего, кроме пары банок консервов, вилки и тёплых, поношенных вещей. Эрих скупает это дерьмо за бесценок, чтобы слиться с окружением — ещё один беженец. Здесь таких много. Пожалуй, даже слишком — может, его бы избили, отобрали деньги и вещи, а потом прогнали, если бы не подстрелили — кто знает?

Лина подворачивается ему случайно, как случайно подворачивается пойманный металл, но Эрих пытается использовать всё, до чего может дотянуться, и она — не самый плохой инструмент.

Его ладонь ложится на тёплое, мягкое бедро, и от боли пальцы слегка сжимают податливую плоть, пока она льнёт к нему чуть сильнее, чем нужно, давит грудью на переломанную ключицу, заставляя душить внутри болезненный стон и поднятое неуклюжестью раздражение. Аккуратность не её сильная сторона — Эрих понимает это, едва она начинает за ним ухаживать, то переворачивая горячий отвар, то роняя что-то на лицо, то задевая раны. Он терпит порученную ей заботу стоически и даже питает к ведьме лёгкую жалость, видя красноватые следы пальцев на бледной коже.
Но чаще приходится сжимать зубы: чтобы не ударить самому.

Забавляет мысль о том, что на его месте мог оказаться любой из грузных, толстолобых инквизиторов, фанатичный и преданный церкви до одурения, неспособный к тонкой работе и считающий, что ложь есть грех, но охотно лезущий жадными пальцами под юбку таким, как Лина и Вильгельмина — если таким, как Эрих, удаётся взять их живыми. Он видел множество изнасилованных узниц в камерах, глухо всхлипывающих в углу и вздрагивающих всем телом от понимания, что их страдания только начинаются. В конце-концов, изнасилование и смерть оказываются не самыми неприятными вещами, которые случаются с ними — между этими двумя состояниями пролегает огромная пропасть из отрубленных пальцев с выдранными ногтями, срезанной кожи, переломанных и раздробленных костей, спиленных зубов, выжиганий и ослеплений.
Иногда Штернберг убивает их, избавляя от страданий в застенках благочестивых обителей ещё до начала.

Гюнтер и Рольф, отсчитывающие его деньги с поразительной скрупулёзностью, любят повторять Эриху, что истинная вера не терпит малодушия. Интересно, во что бы обратились затасканные цитаты из Библии, чистенькие церковные одеяния и непоколебимые принципы, окажись комнатные поборники Господа по соседству со своими пленницами, уже не способные лишь мучить заключённых да считать чужие деньги?
Штернберг думает, что в истошные вопли, окровавленные лохмотья и отчаянные мольбы — тяжело не запачкаться в «грехах», выставив напоказ белоснежно чистые, накрахмаленные и отглаженные покорной женой трусы, когда под плавящейся плотью потрескивает собранный специально для тебя ковеном хворост; когда твоё тело заставляют извиваться на широкой каменной плите опускающиеся раз за разом под мерный шёпот удары ножей — отсроченная магией смерть могла бы показаться избавлением, если бы после неё тебя не ждал ещё более мрачный конец.
Мысли об этом делают возбуждение, которое испытывает Эрих, липким и отвратительным — но не мешают ощутить сожаление, когда Лина отстраняется, закончив поить его отваром.

— Посиди тут цветочек, — усмехается он. — Смени мне повязку.

Запах ромашек, одуванчиков и каштанов, человеческое тепло — а не вездесущая вонь искалеченных детских трупов, сброшенных в голодные зевы могил и их склизкая, расползающаяся под пальцами гниль.

Эрих задерживает дыхание.

[nick]erich sternberg[/nick][status]в лесу тебя и убьют[/status][icon]https://i.imgur.com/TRrNwo1.png[/icon][sign]масла, порошки и эссенции для очистки крови от чёрной желчи.[/sign][fandom]originals[/fandom][char]эрих штернберг[/char][lz]знаешь как ведёт себя <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2208">пуля</a> в воде? она не плывёт, она продолжает лететь.[/lz]

+6


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » удачи ангел, нищеты ли сатана