BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » геометрия тьмы


геометрия тьмы

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

николай, улла, недалеко от каждой из европейских набережных
https://i.imgur.com/vAdSrsf.jpg https://i.imgur.com/UYoEB6A.jpg https://i.imgur.com/c0FDROW.gif https://i.imgur.com/Fa2p6HV.jpg https://i.imgur.com/MjXoUmw.jpg
корабли уходят в море и не возвращаются, а темнота к николаю ланцову возвращается всегда, ютится в груди и под веками, чернильными узорами раскрашивает лопатки и запястья. от волн пахнет магией и солью, на ветру у николая так забавно колышутся волосы, словно он не оригинал, а так. бастард. пират. фальшивка. улла улыбается ему ласково (он думает что сам её нашёл) и просит подойти ближе.

[icon]https://i.imgur.com/gg1x5lC.jpg[/icon][lz]<center>all magic comes with <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2277">a price</a></center>[/lz][sign][/sign]

+10

2

тот самый мотыль для интересующихся.

Сеть «интернет» — холодная, как прочная, дорогая и технологичная сталь, как мокрый песок на пляже датского северного моря, жадно прячущий под выброшенной из воды пеной следы, ползущие от высоких ботинок паутиной из трещин, как свитая внутри тугими, перекрученными до треска жгутами голодная, сосущая пустота; равнодушная, как скучающие интонации, одолевающие Василия, если речь по необъяснимым, почти сверхъестественным причинам, не касается выездки нового, только подаренного ему самим Николаем, жеребца; тихая, как сделка контрабандистов в портах Орхуса, Фредерисии или Копенгагена, пока не нагрянет вынюхавшая об этом полиция.

В ней можно найти что угодно.

И всё равно не такая холодная, как сеть запутавшейся у самого берега девушки — с глазами, полными угольной темноты и ледяными, посиневшими от холода и морской воды, губами. Она даже не дрожит. Может вызвать ей скорую? Пусть они разбираются.

Не такая равнодушная, как бросающий в дрожь голос жертвы рыбачьей паутины — разве может быть столько равнодушия в живом человеке, если он действительно жив? Глубокий, шершавый, мёртвый бархат щедро льётся внутрь, накатывает на Ланцова волна за волной, капля за каплей, царапает разодранное горло и покрасневшие глаза крупной белой солью — в чарующей мелодии её оказывается больше, чем во всём Мёртвом море, на которое он едет хотя бы из-за названия.
Возвращается разочарованным — смерти там оказывается столько же, сколько её в офисном клерке, которого HR-менеджер принимает на работу в его компанию. На корпоративах Николай делает вид, что все в одной лодке — но правда в том, что они держатся руками за борт, а денег на лодку у них нет.
Он молча смотрит, как они уходят всё глубже — их пальцы становятся белыми, коченеют, скребут смолёные доски перед неизбежным. HR-менеджер нанимает ещё.

Не такая тихая, как раннее утро, подбрасывающее свою пленницу, как наркоманка ненужного ребёнка под чужую дверь, к коттеджу, где они привыкают отдыхать то с Зоей — нарядной, как парижская подиумная модель, золотистой, как сорванный с росяных капель рассветный луч, острой, терпкой как восточная пряность, то с Алиной — нежная, наивная доброта сходит с неё слоями, как ошпаренная, обожжённая кожа, скатывается комьями, забиваясь под ухоженные ногти, пока Николай без сожаления сдирает её.

Он помнит, зачем приводит Алину: рассматривает внутри, под небольшой, упругой грудью, неогранённый алмаз, и хочет забрать себе, но бросает затею на полпути — быть ювелиром с ней становится так же невыносимо, как пытаться пересчитать звёзды, смотря в потолок — подкидывает Дарклингу (самый нелепый ник из тех, что он видит, но Александру даже подходит. Николай всё равно называет его Чёрный Плащ), пусть мучается, подбирает, считает звёзды, если ему так нужно. У Ланцова появляется другая забава — тяжёлые, беспомощные, обеспокоенные взгляды Александра и Мала, протянутые через весь стол: их гусеница становится бабочкой. Зазубренной, ядовитой. Пугающей. Другой.
Ревнивая Зоя довольна, Алина смотрит круглыми глазами растерянной лани (он показывает, как надо), переходя в следующие руки — в руки Николая возвращается только иногда, если им захочется, пока Морозов пропадает на очередных встречах с избирателями, а Оретцев играет в лесника — яркие, как витрины ювелирных магазинов, моменты. Они называют их отношения «дружбой», избегают слова «измена» — Старковой неприятно это слышать. Ещё не привыкла. Николай пожимает плечами — ему всё равно, как она будет обманывать себя, пока греет его постель.
Александр носится с ней так, будто она значит для него всё — поэтому и Ланцов, любопытным мотылём заглядывающий в неё, пробует Алину снова и снова, время от времени, скука от скуки, отчаяние от отчаяния.

В тёмных, может даже чёрных глазах, нет общего ни со Старковой, ни с Назяленской: в них ничего не отыщешь без сопутствующих потерь — тяжёлый, немигающий, пронзительный взгляд рассказывает это древнее, как сотворённый мир, нерушимое, как человеческая глупость, роковое и неизбежное, как смерть, правило. В ней укрывается обещание — любое желание будет исполнено, а цена окажется непомерной.
Николай привыкает не экономить.
Она пахнет горечью. Смертью. Запретным, аморальным стремлением. За ней увязывается неуловимая, мутная дымка то ли прошедших веков (на вид не дашь и больше двадцати), то ли стылой пустоты (словно он вытащил её из Марианской впадины). Такую, наверное, не обманут ни лучшие, яркие улыбки, ни измазанные янтарным липовым мёдом, солнечные слова.

Что-то останавливает руку когда он набирает спасателям, приковывает внимание — владеет им так же просто, как собственностью; зовёт чернильную дыру внутри по имени, обещая и маня — та покорно выблёвывает из себя ещё один вылинявший осколок ёбаного ни-че-го прямо в Николая, откликается на настойчивый зов.
От боли улыбка выходит искреннее.
Как будто можно стать ещё более пустым, чем сейчас — разве можно пошутить смешнее? Что-то внутри пытается — Николай так и не нажимает вызов замершим над тусклым сенсорным экраном пальцем, слыша там собственный смех.
Спасать её (его?) становится слишком поздно.

В сети «интернет» можно найти что угодно — от рецепта блинчиков, обещающих понравиться твоему возлюбленному, если ты встанешь на три часа раньше, чтобы их приготовить, до инструкции, как растворить человека в кислоте, чтобы не оставить следов (можно заодно посмотреть пару серий «Во Все Тяжкие», по совету в комментариях), от гайда по выбору места: «куда пойти в Осло, если хочется приятно потосковать» — разумеется, с приложенным набором треков и советами Ассоциации Самых Профессиональных Бариста по выбору кофейного напитка в твоё настроение, до рекомендаций, где не сразу найдут, если вдруг решишь умереть именно в общественном месте — дома слишком громко смеются дети, слишком ласково гладит жена, слишком часто пишут друзья, слишком преданно смотрит собака. Умирать там становится как-то неуместно и неуютно — а жаль, ведь усталость после работы мешает выбраться на улицу. Может, отложить на следующий день? Тем более, уже 22:34, а вставать в 5:27 с третьим будильником на первый автобус.
Денег на лодку так и не появляется.

Можно найти что угодно — кроме упоминания человека, лежащего у него на кровати: ни фотографий, ни страниц в социальных сетях с огоньками под сторис из кафе или парков, ни подходящих упоминаний странного, а может просто ненастоящего, имени. Николай прикрывает ноутбук, чтобы не светил в глаза, и смотрит дальше, за него, через небольшой стол (с лёгкой улыбкой вспоминает взгляды Александра и Мала на новую Алину) — за нефтяной лужей волос, разлившихся по широкой кремовой подушке, не видно, смотрит ли она, завёрнутая мягким пуховым одеялом, в ответ. Кажется, Николай различает мерцающие отблески на тёмных радужках.
Спасателей он так и не набирает.

Вместо этого заказывает одежду в бутиках, новый телефон, ноутбук, наушники и запасной зарядный шнур, чтобы можно было сразу воткнуть один рядом с кроватью. Он выбирает всё сам — Apple не нравится тому, у кого его нет. Выписывает в интернет-магазине зубную щётку, гору самой натуральной косметики и самых дорогих шампуней, подбирает несколько флаконов с духами — ошибается редко, но берёт маленькие, на случай, если не подойдут.
Она выглядит идеально — значит пользуется чем-то кроме ила и вытянутого жира морских рыб? Ухоженная бледная кожа создаёт впечатление, что периодически омывается кровью младенцев и коллекционирует единорожьи девственности в не слишком плотно закрученных банках.

— Я заказал суши, — произносит скорее себе, чем ей. Негромко, ведь она, кажется, спит. — Надеюсь ты их ешь.

Николай несколько секунд смотрит на безмолвно загоревшийся экран телефона — под летней, белозубой улыбкой Зои, которая ищет его уже неделю, звоня строго раз в два дня, написано «любимая». Он представляет себе Зою: как она ходит по комнате, злая настолько, что даже у Николая всё внутри встало бы дыбом, окажись он в опасной близости. Не выдерживает — грязно, цветисто ругается перед тем, как позвонить Жене.
Он усмехается, думая, что встало бы не только внутри.
Сафина, как хорошая подруга, которую все используют, когда нужно и про которую забывают, если нет, тут же сядет в такси, примчится, чтобы забрать в какой-нибудь магазин или клуб, где Зоя постепенно, не спеша оттает, похожая на медленно раскрывающийся вкус особенно изысканной и дорогой сладости — она вернётся домой в отличном расположении духа, а Николай получит вибрирующие уведомления о потраченных суммах.
Вина за попытки отвлечься от него придёт ночью, когда Женя уедет или негромко засопит на соседней подушке — Зоя выберется из кровати, заберётся с ногами в кухонное кресло и наберёт снова. Но только дважды — после этого вновь лопнет хлипкое терпение, вернётся злость, а весь следующий день пройдёт в терзаниях. Сдавшись, Зоя опять позвонит Сафиной, или разбудит её, возвращаясь в кровать с бутылкой вина — так пройдут сутки.
Он переворачивает мобильный экраном вниз и смотрит на часы. Стихийная, яростная, непредсказуемая и неумолимая, как буря, она, тем не менее, редко отклоняется от прогноза погоды. Значит, Женя уже спит — или возвращается домой.

Николай встаёт, привлечённый собственным любопытством, и подходит к спящей — аккуратно, неслышно садится на край кровати, позволяя себе убрать с бледного мрамора несколько прядей чужой темноты — дыра внутри довольно щерится, умоляя запихнуть в себя побольше этого странного, выброшенного на берег с чьими-то сетями, лакомства. Сколько он не гуляет по этим местам, всё равно не может вспомнить, чтобы хоть раз видел тут рыбаков или, тем более, сети. Браконьеры? Он бы точно об этом знал.
Николай касается подушечкой пальца высокой скулы: несколько мгновений ждёт, пойдёт ли кровь, оставит ли рубиновую дорожку на неживом, застывшем, словно нарисованном лице — настолько она выглядит острой. Но алебастр остаётся нетронутым и Николай ведёт пальцем ниже, по щеке, к губам — едва касается краешка, задумчиво замирая.
Кажется, ей стало теплее? Или это он замерзает, глядя на неё?

— Думал, ты спишь, — едва не вздрагивает в распахнувшиеся глаза, но руку не убирает. — Как себя чувствуешь?

Николай любит загадки, но такую встречает впервые.

— Ничего не вспомнила?

[icon]https://i.imgur.com/Sj1Z4zN.jpg[/icon][lz]<center>all <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=7">magic</a> comes with a price</center>[/lz][sign][/sign]

+5

3

Sirens Sing In The Water.

Она тяжело спит — вместо привычных историй о кракенах, утаскивающих на морское дно громадные корабли и Летучем голландце, с застывшим у руля бессердечным капитаном, который вынужден скитаться в море вечно, неспособный причалить к берегу хотя бы на мгновение, Улле снятся рыбацкие ножи и острые крючья, разрывающие крохотный рот и хлипкие жаберные крышки. Она разучается просыпаться с криком, сон её просто не отпускает — вдавливает в матрас, заставляет смотреть, как неблагие знамения испуганным морякам заменяются неблагими знамениями ей самой, выпотрошенной треской на просоленном прилавке у пирса, где за евро каждый турист может попробовать креветки на гриле. Воздух забивает лёгкие вместо солёной воды, дышать становится труднее — под грузным одеялом ей слишком горячо, трётся грубоватая ткань о нежное и слабое человеческое тело, ноги путаются в сбившихся простынях, пахнет водорослями и морем (то ли от этой постели, то ли от неё, ещё Улла различает чёрный перец и тропический стиракс).

Она врёт, едва заметно улыбаясь, что ничего не помнит. Может поэтому память приходит во снах — о поджатых материнских губах и холодных (недостаточно) глазах брата, отчаянно желающего, чтобы стало ещё холодней; только Улла теперь смешливо позволяет себе комментировать его действия — недостаточно холодно, недостаточно жёстко, недостаточно, Саш, она играет в мать, глядящую куда-то сквозь неё и признающую исключительно старшего сына, по вечерам они вместе пьют вино, Улла слушает рассказы о политических партиях и нецелесообразности демократии, смотрит через его плечо в море, ищет глазами полуразваленный корабль с замершим на палубе капитаном: моряки видят такой перед смертью или другим несчастным случаем, выжившие пересказывают потом эти байки жёнам и детям, прячущимся под одеяло с головой, подальше от страшных историй. В море для людей нет ничего кроме смерти — сколь отчаянно они ни пытаются обуздать его нефтяными танкерами и громадными авианосцами, исследованиями самых отдалённых уголков, никогда не забираясь достаточно глубоко; забравшиеся не возвращаются — пропавшие члены команд «Марии Селесты» и «Эбий Эсс Харт» уже ничего и никому не расскажут.
Ничего, кроме смерти, напоминает себе Улла — для них в море, для неё на суше, чужой, живой и отвратительно тёплой, прожаренной неласковым солнцем и пресной (а значит ненастоящей) водой.

В Дании Русалочка снова становится Маленькой морской девой (будто ещё не смешалась с остальными легендами) — здесь рассказывают, на что не способна любовь и как она губительна, если вовремя не вонзить нож в необходимого тебе принца; пока несчастная становится морской пеной и терпит ужасную боль (издевающаяся над ней ведьма обещает, что каждый шаг будет подобен хождению по остриям клинков), принц отдыхает в объятиях возлюбленной, и его бессмертная душа обязательно отправится потом в Царство Божие, а она просто пропадёт, отвергнутая и одним, и другим народами, одинокая, застывшая где-то посередине — в самой опасной позиции. Ракушки рассыпаются по морским побережьям, вьётся верёвочка, занесённая сюда из иной сказки — вьётся и тянется, клубок перекатывается песком, добираясь прямо к Улле в ладони. Она знает много таких дев — принцы меняют кареты на мерседесы последней модели, шёлковые рубашки от королевского портного на костюмы Dormeuil по восемьдесят тысяч долларов за штуку, и их не хватает даже на принцесс: не то что на выбравшихся из моря русалок.

Николай, думает Улла, старательно запутывающаяся в сетях, как раз из таких. Глянцевая позолота, дорогие часы у запястья, машины с откидным верхом (будто он не в Дании, а на сицилийском побережье), дорадо и рёбрышки, приготовленные на летней террасе Ribehøj, потрескивающий камин, у которого он сидит с красивой брюнеткой, забравшейся на колени, пока Улла прячется за спиной Александра, забавляясь и выглядывая украдкой — в какой-то момент она проходит совсем рядом, так, что можно было бы заметить, но Николай увлечён чем-то другим. Её внимание привлекает запах — не человеческий, от него пахнет морем, песком и солью, не синтетической, а настоящей молекулой Калипсон — озон, горечь, недоспелые дыни и абсолютно невероятное количество воды. У неё проступают мурашки — рядом проходит «Буря на северном море», сбежавшая прямо с картины Айвазовского, зал со столиками захлёстывает ночное кораблекрушение, сквозь разрушившийся потолок заглядывает полная, налитая белоснежным светом луна.
Из шести тысяч написанных русским художником картин, больше четырёх тысяч были посвящены гибнущим в море людям и кораблям. «Буря на северном море», случившаяся за пять дней, разворачивает Уллу достаточно, чтобы разглядеть и запомнить красивый профиль — а потом выбесить Александра расспросами. Морская дева из сказки, дождавшаяся своей очереди подниматься на поверхность, спасает тонущего идиота от бури — Улла утопила бы, забрала с собой на глубокое дно, случись им встретиться на её территории.
Отстранённо она подмечает, что на сухой и переполненной жизнью земле цветущий Николай не выглядит своим. В море он бы тоже своим не стал — одного запаха и грустных, цвета стылой океанской воды глаз, недостаточно.

— Я не ем морепродукты, — произносит открывшая на чужое касание глаза Улла, непривычная к ним — даже брат редко дотрагивается, а чувство всё равно что кожу сдирают, если бы она знала, каким болезненным оно в действительности может быть, — мне тепло.

Она выплёвывает это противоречие, на самом деле благодарная, что он разбудил — сама бы Улла не справилась. Пока сердце нормализует ритм, а кровь снова начинает бегать по венам в скорости, хотя бы отдалённо напоминающей человеческую, её сотрясает от отвращения. После моря привыкать ко всему долго — вкусу пищи, ощущению обуви, одежде, двум ногам; если Улла встанет, ей будет так же больно, как ходившей по ножам ради любви русалочке. Хорошо, что Николай доносит её сюда на руках.
От сетей, в которых она запуталась, на коже ещё остаются красные следы, ноют затёкшие руки, болит горло, воздух входит в лёгкие тяжело и болезненно — человеческий мир вмещает слишком много, чтобы она легко могла вынести; тысячи электрических импульсов от нейронов в её голове в минуту, память, осмысление чувств, воспроизведение прошлого опыта, анализ, предположения, то, что идиоты зовут интуицией, уповая на чудеса. В чудеса Улла не верит.

— Мне нужно что-то лёгкое, — выдавливает из себя она, приподнимаясь над одеялами, — суп или нежирное мясо, выпечка. Сладкий чай. Сделаешь?

Хочется встать, но уставшее тело неторопливо, словно в замедленной съёмке, опускается обратно — и под поясницей у неё не прохладный ночной песок, а сбитые, мягкие простыни. Улла сосредотачивается на чём-то одном — единственное ощущение, принятое внутрь, помогает на время задвинуть все остальные.
Сейчас им оказывается морской, чудной запах, снующий следом за Николаем. Беглый, тяжёлый, тёмный — мёрзлые водоросли и орканокс.

— Не вспомнила. Дашь свою одежду?

Улла замечает долго длящееся касание — чрезмерно долго для того, чтобы списать на случайность или спонтанную тягу; всё, что рождается в море, рано или поздно должно в море вернуться — если Николай не знает, где его дом, то Улла может показать, какой ласковой и бессмертной бывает темнота у самого дна океана. На запах — и на вкус.

[icon]https://i.imgur.com/gg1x5lC.jpg[/icon][lz]<center>all magic comes with <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=2277">a price</a></center>[/lz][sign][/sign]

+5


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » геометрия тьмы