гостевая книга роли и фандомы нужные персонажи хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » это не по зубам мёртвым


это не по зубам мёртвым

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/ojUsAa9.png

[nick]Aleksei Kirillov[/nick][status]снова видели бога[/status][icon]https://i.imgur.com/d4n23GN.png[/icon][fandom]бесы[/fandom][char]Алексей Кириллов[/char][lz]Видеть все каменные камни на рассвете и на закате, но не думать о стенах, равно как о пыли или бессмертии.[/lz]

+10

2

Ворота ему отворяет Шатов.

Верховенский замирает, как будто вовсе не замечая его; прежде, в детстве, он боялся мертвецов: вскакивал среди ночи, разбуженный дурным сном, мокрый от слёз и пота; вспоминалось лицо матери. Или чьё-то ещё, похожее на него, но чужое (после смерти они все чужие), белое и холодное, как замёрзший жир на кусочке мяса. Теперь же с мертвецами ему спокойнее всего.

— Я не к вам, Шатов. Дайте пройти, — Верховенский отталкивает его с дороги, не слыша ответ. Стоило бы оглянуться, отыскать в лице Шатова приметы ненависти или страха, бросить, может быть, под ноги пару слов (как милостыню или как угрозу; не всё ли равно?), только он забывает — поводья выскальзывают из рук. С Шатовым решено, потому что Ставрогин отказался его отдать, этого Верховенский не простит им обоим. Мысль теперь быстрая, лихорадочная; нужен Кириллов, нужен Федька; обязательно нужно убить Лебядкиных; нужен чай.

Нужно, чтобы Ставрогин пришёл к нему завтра, не дожидаясь срока. Ненависть растёт так быстро, что Верховенскому почти больно, тело за ней не успевает. Одной, трёх смертей уже мало; нужно пожар. Листья теперь сухие, огонь разойдётся по всей губернии; не нужны пятёрки, нужен пожар, разврат и Иван-царевич. Гришка Отрепьев, преступник и самозванец. Ставрогина зарежут, разденут, выставят труп на площади, измажут грязью. Он сам этого захотел; нужно было соглашаться сразу.

— Вы здесь, — глупо выдыхает Верховенский, наконец, поднимаясь. Кириллов кажется таким спокойным, что его хочется встряхнуть, ударить. Он сдерживается, стиснув зубы. — Это хорошо. Я искал… Прошу вас, налейте чаю.

Он падает на стул, не дожидаясь приглашения. Только теперь Верховенский замечает дрожь, охватившую тело: хочется ухватиться за собственные лодыжки, чтобы остановить их, запретить двигаться, унять жар; хочется лечь на пол, закрыв уши ладонями. Это потом, дома; Верховенский трёт лицо, глаза, красные и воспалённые от усталости — он давно не спал. На левой стороне держится грязь, оставшаяся от удара. Завтра должен проступить синяк.

— Не понравилось вам у наших? — смеётся Верховенский, когда Кириллов заходит с чаем. — Угадал? Угадал же? Я ведь наблюдал за вами, — добавляет он со злобой. Снова судорога. Верховенский пытается улыбнуться, но выходит только приподнять уголок рта. — Впрочем, не осуждаю. Порядочный сброд. Заметили Эркеля? Белокурый мальчик. Поручик. Добрее всех нас, а убьёт, пожалуй, скорее Федьки, если объяснить ему, что это нужно для дела. Пришёл с карандашом и блокнотом — я попросил, когда вы отказали.

Говорит он неровно, но никак не остановиться. Может быть, Ставрогин верно угадал, что помешанный. Но из-за кого же они все помешались? Об этом не сказал, позабыл сказать. Не удостоил.

Верховенский пробует откинуться на спинку стула, изобразить раздражающую праздность, но от усталости тело его едва слушается. Трудно оставаться неподвижным, ногам всё кажется, что нужно куда-то бежать. Сегодня он не уснёт, как не уснул вчера.

— Я руку Ставрогину поцеловал давеча, — признаётся Верховенский неожиданно, тихо, совсем беззлобно, словно вдруг несколькими словами опустошил себя полностью. — Вы смеётесь? — Кириллов, конечно, совсем не смеялся, но он этого не замечает. — Я, может, ещё убью его за то, что руку поцеловал. Я бы и у вас… но вы не позволите. Да и дело это вполне решённое, верно? Ваша полная воля.

[nick]Petr Verkhovensky[/nick][status]MARX LEBT JESUS IST TOT[/status][fandom]бесы[/fandom][char]пётр верховенский[/char][lz]рыбы плавали как масло по поверхности воды, мы поняли, жизнь всюду гасла от рыб до бога и звезды.[/lz][icon]https://i.imgur.com/az3ihgV.png[/icon][sign] [/sign]

Отредактировано James Barnes (2022-11-12 21:53:26)

+9

3

Чайник горячий: на руках остаётся красным и зудит в ладони, но всё недолго. Не прошло и часа, как Верховенский воротился — один, на дрожащих коленях, много слов. Ему нужно говорить, и Кириллов даёт договорить до конца; после — ставит два стакана. Слова Верховенского сыплются по полу, забираются под шкаф, где пыль, и разом замирают, вдруг неподвижные.

С полминуты Кириллов смотрит поверх стакана и держит пальцами край стола, раздумывая. Был вопрос.

— Шигалёву не дали — посмеялись только, — говорит он наконец. Свои слова собирать труднее. У Верховенского круглые и отскакивают, а свои бьются углом; он замечал. — Липутин зол и глуп. Поручик глуп, потому что в вас, как вы в Ставрогина, всё заглядывает.

На лице у Верховенского что-то тёмное, вроде земли. Когда уходили, у ворот случилось движение или звук, но смотреть Кириллов не стал.

— Только вы поручика, пожалуй, не бьёте.

Людей у Виргинских много — больше, чем Кириллов привык. Столько не было, может быть, со Швейцарии. В ушах до сих пор шумит камышом, как если не спать третью ночь или слишком торопливо подняться с постели на ноги. Верховенскому тоже много, но по-другому. Потому он срывается пуще обычного, и бьётся дрожью, и стрекочет, как горячечный. Нехорошо.

— Я вас теперь не ждал, — задумчиво добавляет Кириллов. — Вы быстро ушли — думал, что совсем.

Ворота за ними хлопнули так, что проснулся хозяйкин ребёнок. Кириллов слышал плач и пожалел: нужно было выйти, чтоб запереть тихо.

— У вас в лице бледность — вам бы кроме чая, да у меня нет... К хозяйке сейчас поздно. У Шатова пахло супом, но вы не ходите. Я спрошу.

Он поднимается с места, по-прежнему ворочая стакан в руках, и застывает вдруг в дверях с новой мыслью. Внутри царапает что-то вроде досады, то есть не досады, а просто. У Виргинских кончилось дурно и глупо, не о чем здесь говорить; но как теперь, не узнав, идти к Шатову?

В комнату из-за двери задувает холодный ветер.

— Вы его с умыслом выгнали? — спрашивает Кириллов не грозно, но с хмуростью, и смотрит в глаза.

[nick]Aleksei Kirillov[/nick][status]снова видели бога[/status][icon]https://i.imgur.com/d4n23GN.png[/icon][fandom]бесы[/fandom][char]Алексей Кириллов[/char][lz]Видеть все каменные камни на рассвете и на закате, но не думать о стенах, равно как о пыли или бессмертии.[/lz]

+8

4

— Плевать на Шатова!

Верховенский поднимается так неаккуратно, что стул за ним падает — шумно, глупо; наверное, ушиб лодыжку; это всё равно. В душе его случаются иногда моменты поразительной ясности (всё злость, обида), к которым каждый, кажется, стремится всю свою жизнь, а ощутив, никак не может вынести. Сейчас, кажется, он мог бы убить и Кириллова — за один только этот вопрос.

Наконец, Верховенский заставляет себя опустить глаза. От усилия на лице появляется гримаса, ещё гаже и страшнее, чем раньше. Нет внутри больше ни ясности, ни чистоты, одна банная грязь; в глухих деревнях крестьяне до сих пор веруют, что со временем в ней заводится нечистая сила. В этом они, пожалуй, не ошибаются.

— Вы брезгуете, Кириллов, — сбивчиво начинает он, заламывая руки. — Но я люблю в вас, что вы брезгуете. А в Ставрогине — ненавижу; загадка? — Верховенский прерывает себя злым, невесёлым смехом, новая мысль поражает его, как удар. Тогда, в Петербурге, тот тоже побрезговал, а Кириллов видел; никогда не говорил, что видел, а это хуже всего. Зачем он не говорил, зачем он жалел? — Положим, я мошенник и разбойник, а не социалист, но ведь нужны социализму и разбойники, и мошенники? Кому-то же нужно ломать, пока вы брезгуете? Как вы думаете?   

Ноги, почувствовав возможность продолжить бег, ведут его от одной стены до другой.

— Разве заставлял кто-то Шатова уходить? Заметьте, я ведь дал ему шанс остаться, убедить всех, что я не прав. Вы брезгуете, вы думаете, что я со злости, а ведь важнее этого вопроса, может быть, и не было там ничего сказано, — неожиданно Верховенский останавливается. Совсем рядом, можно потянуть за рукав, но Кириллов не любит, когда до него дотрагиваются. — Не ходите за супом, прошу вас, останьтесь. Я надолго не задержу. Мы ведь тоже вышли… И Ставрогин вышел!.. Теперь они меня растерзают, и Липутин, и Лямшин… Им давно хочется. Но вы не верите и опять смеётесь.

Улыбка на его лице становится вдруг мягкой и ласковой. Верховенский и сам не верит. Дело не в Шатове, не в Лембке, не в наших. Дело в Ставрогине и только, может быть, в нём одном. Лишь здесь, у Кириллова, удаётся ему иногда замедлиться, успокоиться — и то ненадолго.

Здесь, почему-то, легко притихнуть, почувствовав себя на минуту почти виноватым — и шум в голове утихает тоже.

— Вы заметили, что ударил? Это ничего, так надо. Скажите, Кириллов, бывает у вас такое… Появляется на рассвете в углу что-то серое и быстрое, живое, но родившееся как будто из пыли и сора? Вьётся вокруг вас, а в руки не даётся — смеётся только и убегает.

[nick]Petr Verkhovensky[/nick][status]MARX LEBT JESUS IST TOT[/status][fandom]бесы[/fandom][char]пётр верховенский[/char][lz]рыбы плавали как масло по поверхности воды, мы поняли, жизнь всюду гасла от рыб до бога и звезды.[/lz][icon]https://i.imgur.com/az3ihgV.png[/icon][sign] [/sign]

+7

5

У Верховенского блеск в глазах — это бывает с ним в сильном волнении. Значит, за супом не стоит. Дверь на ветру скрипит, под ногами скрипит тоже, а Верховенский говорит, говорит и тянется; только неясно, куда.

Кириллов хмурится и уточняет, поразмыслив:

— Это что же, мышь?

Серое. Быстрое. Живое.

— Нет, это я по глупости, — поправляет он сразу. А после, заглянув в упор, объясняет серьёзно и сдержанно: — Потому что мыши не летают.

Под окнами свищет. Вскоре прольётся дождём. Будет ли гроза? Хозяйка говорила, что гремело совсем ещё давеча, а Кириллов с улыбкой признался: проспал. Теперь по-другому. Вместо грозы возвратился Верховенский, и его не проспишь — очень много.

Он с усилием запирает дверь и смотрит ещё раз: видите? Остаюсь. Упавший стул лежит посреди комнаты несуразно и мёртво. Так, наверное, будет и с ним — со спиной, с руками, с коленями; но для того ещё рано. Пока он поднимает стул и ставит его обратно на ножки, что-то внутри скребётся вяло, почти что с тоской. Хочется рассказать, да только незачем: Верховенского и без того из угла в угол хлещет.

— Садитесь снова, — говорит Кириллов. — Вот вам скамья.

Он усаживается напротив, подвинув стул, и взвешивает мысль в ладони. О деле не нужно, но есть другое: вот оно, глядит с чужой щеки, едва пониже левого глаза. Как с ним быть?

— Когда мы стрелялись со Ставрогиным, то есть не мы с ним стрелялись, а только он в того господина, а я секундантом и подле стоял... Словом, когда Ставрогин стрелялся, он крови не хотел — совсем не то, что с вами.

В этом есть странность. Шатов бил — ничего ему не стало. Тот, другой, на пятом шаге стрелял — тоже. Рука у Ставрогина лёгкая, но поднимается лишь тогда, когда что-то в нём замирает боком и глядит исподтишка. «Из пыли и сора».

— Мы вместе на его шляпу смотрели, долго. Прострелили насквозь. Не смерть, а просто очень рядом. — Кириллов молчит секунду, молчит другую и продолжает почти торопливо: — Знаете ли вы, что он в воздух метил? Вызвал сам, а стрелять не хотел. Я тогда решил, что чушь, но может быть и нет. Может быть, тоже мышь. Как ваша.

О чём думал Ставрогин, глядя на шляпу? Кириллов взглянул на него всего раз, украдкой: на лице ничего, кроме маленького движения. Не поймёшь, досада или гнев. Что увидел бы Верховенский? Что-нибудь другое и, наверное, страшное.

Однажды — единственный раз — Кириллов застал его в одиночестве. Это случилось в Швейцарии: Верховенский сидел, прижавшись виском к раме, глаза были прикрыты, и от мёртвого его отличал разве что здоровый цвет лица и беспокойные пальцы, искавшие опоры даже в полусне. Кириллов окликнул его, едва заметив, и тот, пробудившись резко, будто от кошмара, вновь обратился собой. Правое запястье Верховенского было синим, а левое он спешно спрятал в карман. Кириллов не удивился.

Теперь всё то же.

— На что вам Ставрогин? Не на дело ведь. — На дело надобно того, кто захочет, а Ставрогина не нужно вовсе. Кириллов упирает локти в колени и добавляет совсем тихо, почти про себя: — Он вас, пожалуй, убьёт, а вы ему руку в ответ поцелуете. Не пойму.

[nick]Aleksei Kirillov[/nick][status]снова видели бога[/status][icon]https://i.imgur.com/d4n23GN.png[/icon][fandom]бесы[/fandom][char]Алексей Кириллов[/char][lz]Видеть все каменные камни на рассвете и на закате, но не думать о стенах, равно как о пыли или бессмертии.[/lz]

Отредактировано Kujou Sara (2022-11-23 20:27:54)

+7


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » это не по зубам мёртвым