гостевая
роли и фандомы
заявки
хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » child lost in the crybaby aisle


child lost in the crybaby aisle

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2291/255858.png

[nick]Aubrey[/nick][status]headbutt[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2291/937793.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]обри[/char][lz]mama always said my words hit harder than a bullet<br>got a trigger for a mouth but every time I'd pull it[/lz]

Отредактировано Yae Miko (2023-01-11 16:17:29)

+13

2

Обри не открывает. Наверное, она занята, или она не слышит. До двери ей далеко — лестница, пролёт, ещё одна лестница. Подниматься к ней было страшно, но не из-за высоты. Может быть, он постучал слишком тихо. Может быть, Обри не хочет спускаться.

Трава во дворе примята. Из окна пахнет тухлятиной.

Они не виделись с того дня в больнице — с тех пор, как он рассказал.

— Привет.

У Обри угрожающий вид — не сейчас, а вообще. Наверное, потому что она сильно вытянулась. Или потому что покрасила волосы. Когда Обри говорила про розовый, Санни представлял себе другой: розовый как закат или как креветка. Её розовый — как розовая краска для волос из супермаркета.

Это имеет смысл.

— Мне нужно купить молоко, — говорит Санни. — В магазине. Кел обещал сходить со мной, но пошёл на тренировку, папа Кела на работе, мама Кела с Салли. Хиро...

С ним не разговаривает. Нет. Нет, разговаривает, конечно. Всегда, когда Хиро обращается к Санни, поворачивается к Санни лицом, встречается с Санни взглядом, сталкивается с ним в коридоре — Хиро всегда улыбается, всегда добавляет: «Всё будет хорошо», всегда кладёт руку на плечо, но едва. Как будто Санни — струя воды на кухне, и Хиро не знает, насколько горячая.

Санни хочется, чтобы Хиро его ударил. Чтобы Хиро закричал. Он знает, что Хиро умеет кричать, потому что услышал это вчера: в доме выключили свет, Санни пробрался наверх и подслушивал под большой деревянной дверью, как ссорились Кел и Хиро, которые никогда не ссорятся. Красным маркером на дверной раме были начириканы цифры, рядом с ними — простым карандашом, аккуратным почерком — другие, всегда побольше. Потом цифры сравнялись, Хиро перестал кричать, и Санни ушёл в гостиную.

— Хиро занят.

Окей, и почему ты сам не сходишь за своим сраным молоком? Это вопрос, который задаёт Обри, но не вслух, а как бы в голове, в головах — в своей голове и в голове Санни. Ответ простой, и Санни он не нравится.

Ему не разрешают выходить в одиночку. Он не знает наверняка, но мама, должно быть, попросила родителей Кела и Хиро проследить за этим. Поэтому, отцепив Салли от соски, мама Кела сказала: «Конечно, милый, только возьми с собой Обри». «Летом полезно бывать на свежем воздухе, а её что-то давно не видно снаружи». Признаваться в этом стыдно. Признаваться в этом Обри — хуже, чем стоять у могилы Мари. У него, в конце концов, есть обе ноги, полтора глаза и целых шестнадцать лет жизненного опыта.

Санни опускает взгляд и собирается с силами.

— А ты, — на коврике у входа от «welcome» осталось только «come», — занята?

У Обри развязаны шнурки и лопнула подошва.

[nick]Sunny[/nick][status]slowed + reverb[/status][icon]https://i.imgur.com/aT1e841.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]Санни[/char][lz]Clearly, "No feeling is final" was supposed to be the final line.[/lz]

Отредактировано Kujou Sara (2023-01-11 16:19:35)

+6

3

Внизу щёлкает телевизор: новости, бейсбол, телемагазин, Маппеты, телемагазин, бейсбол. Кенни Непоймукто подаёт мяч. Ты будешь это печенье? Третья база. Погода солнечная, ультрафиолетовый индекс — пять. Эта соковыжималка творит чудеса — всего за семьдесят два доллара девяносто девять. Давайте возьмём этот апельсин и посмотрим, что от него останется.

Кто-то должен сказать, чтобы она сделала эту байду тише, но никого нет — никого, кроме Обри, Бан-Бан, двух лестниц и одного пролёта. Ещё она находила марбл: зелёный с ромашкой. Он тоже есть — непонятно откуда, непонятно, кто и когда бросил его за ванну, потому что Обри, пока ещё их любила, любила марблы в полосочку; на самом деле, то есть, всё ясно — хотя бы откуда и кто. Когда у Бэзила что-нибудь отнимают, он может только дрожать и плакать, жевать сопли, соплежуй, тряпка, псих, ещё может плохо делать вид, что не плачет и не жуёт — тогда его жаль и как-то противно смотреть. Беспомощный. Обри всегда так думала.

Она попробовала бросить его в стену, как мячик, но мячики большие, мягкие и всегда отскакивают обратно, а марблы — маленькие и тяжёлые; об этом Обри подумала только когда кусок штукатурки хрустнул, как кукурузная палочка, и рассыпался на пол. Со страха Бан-Бан завизжала и стала бежать в стену, пока клетка не упала и не открылась, а Бан-Бан не решила, попробовав, что штукатурка вкуснее огуречных долек.

ХОУМ-РАН!

Ясно.

Лестница, пролёт и ещё лестница. Ладони потеют, пальцы холодные и ищут перила, но перил нет и держаться можно только за край футболки. Или за стену. «Господи», — думает Обри. Макушка у Мари всегда пахла ягодным шампунем сильнее всего — Обри помнит, потому что любила расчёсывать ей волосы и хотела купить такой же. Дело ведь было в макушке? Или в виске?

Всё это просто убого.

Когда ноги наконец касаются пола, всё снова нормально — Обри смотрит на диван и телевизионные блики, выбеляющие морщины матери, и хочет что-то сказать, но говорить нечего, потому что они проходили эту историю уже миллион раз. От злобы перекашивает рот — «ты даже этого не можешь сделать», — но сегодня пульт хотя бы лежит на столе, а не в руках.

— Мне даже там слышно, — язык как кипятком обдаёт. Надо было молчать. Обри жмёт стёртую кнопку и появившийся на экране красный столбик начинает падать — семьдесят процентов, вот уже шестьдесят, сорок; прямо как ступе

Тихо. Тихо, пока не урчит живот: нужно что-нибудь съесть, и Обри открывает холодильник, будто кто-то наколдовал в него что-то, пока она не видела, но внутри только горчица, сырный соус, яйцо и остатки молока. Стучат в дверь — опять соседи про мусор или те придурки из переработки, да? Молоко так молоко. Она вытаскивает канистру и уходит — пытается уйти, надо только шагнуть вверх, это совсем несложно. Детский сад. Всякие чокнутые взбираются на Эверест, Обри надо на ВТОРОЙ этаж. Продолжают стучать — из церкви? Технически, чердак — это третий. Третий этаж. Канистра с молоком холодная и запотевшая, её некуда деть. ХВАТИТ НАХУЙ СТУЧАТЬ

Обри порывается, хлопает канистрой о стол и распахивает дверь, за которой ждёт

— Привет.

Это не верующая с листовками и даже не вонючий дед из добрососедства. В желудке всё как бы задерживает дыхание, мозги холодит, как когда глотаешь столовую ложку мороженого; странно, потому что в худи Кела Санни выглядит как чихуахуа в свитере лабрадора, и это должно быть смешно. Он выглядит лучше, чем ожидаешь, хотя от Санни давным-давно ничего не ждут — уже хорошо, что живой. Кажется, будто он сейчас позовёт играть на площадку или в карты — то есть вот-вот из-за угла выпрыгнет Кел и позовёт за него. Кела нет. Санни говорит.

— Да, — отвечает она. Санни опускает голову ещё ниже — что? Она же согласилась. А. — В смысле, нет.

За спиной разносится хлипкий паркетный скрип туда и обратно. Падение на диван.

УОКЕР НА ПЕРВУЮ БАЗУ! Клинэлайв избавит даже от самых жирных пятен.

— Нет, не занята, — торопливо мычит Обри, завязывая шнурки. — Мне тоже надо…

НУ КТО ТАК ИГРАЕТ, ДЖИММИ, А, ДЖИММИ? ПОЗОР ШТАТА.

— В магазин.

Выпрыгнув на крыльцо, она быстро тянет дверную ручку — дверь захлопывается и голоса смешиваются в шум, как тот, который слышно внизу водопада, к которому они ездили на школьной экскурсии. Санни, правда, об этом ничего не знает — в тот год его фамилию перестали писать в журнале.

Тихо. Они стоят, он смотрит, и Обри, точно проснувшись, замечает повязку. Этого достаточно, чтобы вспомнить.

— ...Как глаз?

Она не хочет спрашивать и не хочет вспоминать.

[nick]Aubrey[/nick][status]headbutt[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2291/937793.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]обри[/char][lz]mama always said my words hit harder than a bullet<br>got a trigger for a mouth but every time I'd pull it[/lz]

Отредактировано Yae Miko (2023-01-11 16:17:47)

+3

4

Он смотрит, как Обри завязывает шнурки. Одна петля, другая, потом пальцы складывают их пополам и вдевают друг в друга — очень просто. Когда им было десять, Бэзил по секрету признался ему, что до сих пор не умеет завязывать узел. Но уже через полтора года у него не было с этим проблем. Может быть, тогда он и научился.

— Не знаю, — говорит Санни. — Сложно сказать. Всё в порядке.

Это же просто глаз.

Он думал, что Обри спросит о чём-то ещё. «Что ты здесь забыл?», или «Кто сказал, что я хочу с тобой разговаривать?», или «Почему бы тебе просто не убить себя, а, Санни?». Доктор Кортес считает, что ему нужно найти ответы на эти вопросы, и тогда он больше не будет ждать их от своих друзей. Ещё доктор Кортес сказали, что его друзья могут реагировать по-разному, говорить разные вещи и чувствовать разные эмоции. «Главное не забывать, что ни в чём из происходящего нет твоей вины».

Но никто не винит ни в чём Санни. В этом и дело.

Может, все они просто недостаточно любили Мари? Может, они всё неправильно поняли?

Когда Кел зашёл к нему после операции как ни в чём не бывало, Санни хотелось кричать, но наркоз ещё не сошёл, и всё во рту было влажным, сладким и мягким. У себя в мыслях он раз за разом разбивал голову о белый пол и орал: Я УБИЛ МАРИ. Я УБИЛ МАРИ. Я УБИЛ МАРИ, — а Кел, забившись в угол, смотрел на него с ужасом и отвращением.

Настоящий Кел посмотрел на его марлевую повязку, улыбнулся и сказал: «Жесть. Ты прям Капитан Спэйсбой».

— Спасибо.

Быть рядом с Обри страшно, но приятно; и пока они ступают на асфальт, сворачивают на главную улицу, пропускают вперёд редкие машины (красная, чёрная, красная), Санни смотрит на неё — чуть-чуть. На макушку, где уже проступают тёмные корни, испачканный чем-то жёлтым рукав футболки и, наконец, на бинт, которым перемотана рука пониже локтя. Странно. Обри — эта Обри — не выглядит так, будто может дать себя в обиду. Эта Обри меняет плюшевый баклажан на бейсбольную биту и забивает в неё гвозди, чтобы раз и навсегда доказать: обижает она, а не её. «Ты поранилась?» — хочет спросить Санни.

А потом вспоминает.

У всех ножей на его кухне тяжёлые деревянные ручки — маме нравится дерево, особенно светлое. Ясень или бук. Три года назад он начал брать нож с собой в кровать и прятать под матрас, но не слишком далеко, чтобы в любой момент его рука снова могла взяться за ручку. Когда Санни просыпался от кошмаров, он нащупывал дерево — ясень или бук, — и уснуть становилось легче. Если кошмары выберутся наружу, он сможет за себя постоять.

Кошмары выбрались. Сейчас быть рядом с Обри приятно, но тогда было страшно, страшно, только страшно и больше ничего; и Кел рядом дышал сердито и громко; и пыль из-под кроссовок Обри била в лицо, а солнце больно пекло макушку; и если она украла альбом Бэзила, то она знает, точно знает, как знали все Обри, все Келы и все Хиро из его кошмаров; и Санни ударил.

Асфальт под ногами скребёт подошвы. Живот сворачивается узлом, Санни бьёт мелкой, бессмысленной дрожью, хочется плакать, доктор Кортес сказали, что плакать можно всегда, что это нормально, что это здоровый процесс, но ему шестнадцать, и однажды он уже заплакал перед Обри — после этого они не виделись неделю.

Поэтому он убирает руки в карманы и говорит:

— Классный у тебя телевизор, очень громкий. Дома. Можем посмотреть как-нибудь потом.

В кармане худи Кела конфетный фантик, и Санни впивается в него так, что пальцы начинают хрустеть вместе с обёрткой. Лучше бы он ударил ножом себя. ЛУЧШЕ БЫ ТЫ УДАРИЛ НОЖОМ СЕБЯ.

— Я люблю чипсы с луком. А ты?

[nick]Sunny[/nick][status]slowed + reverb[/status][icon]https://i.imgur.com/aT1e841.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]Санни[/char][lz]Clearly, "No feeling is final" was supposed to be the final line.[/lz]

Отредактировано Kujou Sara (2023-01-11 16:19:42)

+3

5

Говно у неё телевизор.

Иногда Санни как ненастоящий. Или как придурок — в детстве Обри не замечала, потому что сама была дурой, а потом, видимо, просто забыла. Никто не станет смотреть ящик в этом свинарнике, тем более — он; в чужих домах Санни до сих пор оценивает чужие диваны на комфортабельность и не садится на пятна — Обри видела, когда они спали у Бэзила, а у Бэзила даже было кабельное. Зачем предлагать то, чего сам не хочешь?

Неделю назад она бы решила, что он издевается: вернулся, как призрак, чтобы сказать парочку гадостей с пустой рожей и поплыть дальше, к кому-нибудь интереснее. Когда Санни вошёл в палату — тоже неделю назад — в своей больничной рубашке он и правда будто бы вплыл; с тех пор Обри знает, что дело не в гадостях. Это плохо. Сложно. С ним должно быть проще, чем с Бэзилом, потому что Санни не трогал ничьи глаза, не придумывал ничего с деревом (когда Обри вернулась с папой из парикмахерской и ей рассказали, она представляла и думала, какую скакалку выбрала Мари: ту, которую они покупали вместе, или ту, которую всегда забывал Кел) и даже не запирается в туалете, случись что не так, но они сворачивают на главную улицу, Санни буравит взглядом бинты, как одноглазая рыба на льду у рыбной леди из Азермарта, бурчит какую-то ерунду, и Обри вспоминает: проще — не значит просто.

— Начос, — у Санни в худи что-то неприятно хрустит. Может, сейчас он достанет чипсы — Кел мог бы оставить чипсину прямо в кармане, на будущее. — С гуакамоле.

Вообще-то это не совсем правда, но правду хочется оставить себе, потому что соврать Санни — справедливо. Знать о читос с барбекю ему всё равно неоткуда, потому что они появились только в этом году, но главное, что это хоть чуточку справедливо — справедливее, чем не соврать совсем, потому что читос маленькие, а «всё в порядке» — большое. Всё в порядке. Конечно.

В парке через дорогу солнце заливает коротко остриженную траву и пахнет бургерами, кто-то хлопает и свистит — баскетбольный мяч ударился о кольцо, прокатился кругом и упал в сетку. Обри дёргает голову навстречу свисту, — Кел? — но это не он. У фонтана лицо обдаёт отсыревшей свежестью, соревнующейся с жирно-сырным запахом из Джинос, как два огромных динозавра среди небоскрёбов, и на секунду всё становится большим и знакомым: запахи, солнце и собственное лицо. Всё нормально: сейчас она пройдёт мимо Майкла, не оставив в коробке ни доллара (он понимает), потянет на себя стеклянную дверь с разводами и махнёт ждущим за столом Ким и Вэнсу; они будут грызть краденые ириски, Обри сядет, закинет ногу на ногу и попросит две. Она скажет: «хочу перебить аппетит». Они закажут большую пепперони, и она всё равно всё съест.

Ни коробки, ни Майкла у Джинос теперь нет.

— Здесь раньше стоял один парень, — начинает Обри, хотя лучше молчать, — с гитарой.

У входа в Азермарт она обгоняет Санни ровно на шаг; на случай, если он слишком лёгкий, чтобы перед ним раздвинулись двери. Обри идёт тяжело — мать ей говорила.

— Наверное, уехал. Он всегда хотел, мечта такая была.

Она не выходила из дома с того дня и понятия не имеет, когда и куда.

— Я как-то спросила, какой у него план, а он сказал, что разберётся на месте — типа, будет искать возможности. Он думал, главное хотеть, а дальше само получится.

Обри не смотрит на тележки; им с Санни прямо — туда, где разноцветные йогурты и дешёвый сыр обдают холодом, и каждый раз хочется вжаться лбом в холодильник, пока не уснёшь.

— А ты, — она не смотрит на тележки и на Санни, — хотел?

Длинные ряды вдруг выстраиваются перед ними в очередь — синюю, зелёную, без ГМО и с коровами, мультяшными и как-живыми, получается слишком быстро, вопрос выскакивает, как шуруп из расшатанной кухонной дверцы, и Обри нужно на него намного больше, чем требуется, чтобы взять с полки молоко. Она нервно хватается за ручку нижнего холодильника и начинает перебирать коробки с замороженной пиццей, сосредоточенно, как белые тётки у стенда с творожным сыром,

— Я имею в виду, уехать. Не стать музыкантом.

Бля.

— В смысле… я не…

Не надо про музыку. Какая интересная пицца. Не надо про музыку. Ого. Прошутто. Не надо про музыку. Могли написать просто «ветчина».

— Ты понял.

[nick]Aubrey[/nick][status]headbutt[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2291/937793.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]обри[/char][lz]mama always said my words hit harder than a bullet<br>got a trigger for a mouth but every time I'd pull it[/lz]

Отредактировано Yae Miko (2023-01-11 16:17:57)

+3

6

Обри идёт впереди: розовый под люминесцентным светом становится бледнее — и Санни вдруг замечает, что она, вообще-то, выше. Это стало понятно в первый день (пыль из-под кроссовок, солнце, она бросила биту и ударила Кела кулаком по лицу) и поначалу бросалось в глаза, а потом перестало. «Потом» — то есть когда руки Кела перемешались с руками Хиро, сгребая их в охапку, а справа всхлипывал её, Обри, нос. Он видел, как плачет Обри-с-мистером-Плэнтэггом, но не думал, что Обри-с-битой тоже умеет.

Теперь он заметил снова: несколько сантиметров, шесть или семь. Маленькое, ничего не значащее изменение. Было бы странно, если бы за четыре года Обри совсем не выросла.

Санни хотелось, чтобы это было так. Чтобы никто из них не вырос: ни Обри, ни Кел, ни Хиро, ни Бэзил. Получилось только у Мари.

В Азермарте холодно и мухи, и сейчас Обри договорит, а Санни ответит: «Не думаю, что Майкл хотел стать музыкантом». Тогда Обри посмотрит на него удивлённо (может быть, поднимает бровь — она делает это, теперь делает), и Санни пояснит: «Он уже музыкант, потому что играет на гитаре».

Но Обри договаривает по-другому — не так, будто рассказывает непринуждённую историю из собственного опыта, а так, будто роняет стеклянную вазу, которую ей нужно было крепко держать в руках. Или пробирается между лазерами из шпионского фильма, кусает губы и ждёт, что в следующую секунду обязательно завоет сирена. Лазеры и шпионы — это лучше подойдёт Ласт Резорту? Или одному из залов в замке Свитхарт? А ты, Санни, хотел уехать?

Он тянется за молоком. На самом верху пакет синий, как синяя шариковая ручка. Ты хотел уехать? Он привстаёт на цыпочки и с трудом дотрагивается до полки — на ощупь гладко и прохладно. Хотел или нет?

— Просто мама решила, что так будет лучше, — говорит Санни. — Сказала, что будет удобнее ездить на работу. Меньше пробок.

Ещё чуть-чуть. Скажи, что всё будет нормально. Ничего не поделаешь. Пакет с молоком слишком высоко. Бэзил слишком хорошо потерялся в Широком Лесу. Его теперь не найти, так что можно потратить время на что-нибудь поинтереснее и забраться в живот полоумному киту — Свитхарт сказала, там живут ведьмы. Он тянется. Сейчас он скажет. Ещё немного. Почему так высоко?

В коленях начинается судорога — так бывает, если Санни напрягает ноги очень сильно или очень долго. Он подслушал, что обсуждали врачи в халатах за закрытой дверью: дефицит веса, недостаточная мышечная масса. В тот день, в первый день, Обри смотрела на него с презрением — ничего удивительного.

Он сгибается обратно, сустав за суставом, кость за костью. Молоко остаётся на полке, в руках пусто, в голове мутно и тяжело. Хочется не то заплакать, не то прижать Обри к себе и прижаться к ней — в прошлый раз она пахла скрэмблом и древесными опилками, в которых живёт Бан-Бан. Но тогда она не знала, кто убил Мари, а теперь знает.

Можно пообещать: «У меня с собой нет ножа, честно», — хотя это будет странно и, пожалуй, контрпродуктивно. Лучше уж молчать; но Санни молчал четыре года.

Он смотрит в пол.

— Я не хотел уезжать, Обри.

Я не хочу уезжать.

[nick]Sunny[/nick][status]slowed + reverb[/status][icon]https://i.imgur.com/aT1e841.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]Санни[/char][lz]Clearly, "No feeling is final" was supposed to be the final line.[/lz]

Отредактировано Kujou Sara (2023-01-11 16:19:58)

+3

7

Когда страшно, всегда закладывает уши — Обри читала, что так бывает, если самолёт взлетает или падает. Ещё так бывает, когда уходишь под воду. Когда громкая музыка. Когда взрыв. Если бы Обри была в фильме про падающий самолёт, она была бы пилотом: орущим людям на борту всегда падают маски с воздухом, а пилот с красной рожей только тянет на себя руль, пока большое и чистое лобовое окно приближается к земле. Или к воде. К домам?

Не так важно, к чему, потому что в конце всё одинаково: земля, море, взрыв и громкая грустная музыка. Может, кто-то один оказывается на необитаемом острове. Из всех них это, конечно, был бы Санни; был Санни. В дневниках для девочек, в которые просишь вписаться всех в классе, часто спрашивают: «Что бы ты взяла с собой на необитаемый остров?» Кто-то отвечает — еду, кто-то — телевизор с приставкой, кто-то — маму и папу с собакой, но Санни никого и ничего не взял. Ему там нравилось? Он хотел туда?

Лампы над головой жужжат, как в больнице. От пальцев на холодной коробке с пиццей остаются потные капли, и лицо усатого итальянца на ней чуть-чуть плывёт. Перестать смотреть почему-то не получается — усы тянет вниз, обвисшие щёки дуются, — но краем глаза ещё можно увидеть, как Санни тянется к верхней полке. Коленки и локти хрустят и дрожат от напряжения, ещё более тощие от своей вытянутости, и Санни не может — он сдаётся, потому что он совсем не похож на щетинистых актёров в фильмах про выживание и острова. Даже им в конце концов кого-нибудь посылают — корабль, вертолёт, сигнал по радио.

Помощь.

Обри чувствует силу в ногах — тупую и затёкшую, как в середине матча, — и берёт молоко. Он не хотел. А хочет? Ей нужно спросить — навязчиво, требовательно, почти что отчитывающе, но с некоторыми вещами лучше не жадничать и довольствоваться тем, что есть, чтобы не испортить пустоту, в которую можно достроить красивый мостик из точки А в точку B. Раз X, значит — Y, и всё в порядке.

— Круто, — бросает она. А если бы мама решила, что Санни лучше с моста прыгнуть, он бы тоже прыгнул? — Я подержу пакет.

Что было бы, если бы он уехал?

Чего бы они не узнали?

Что будет, если он уедет?

Чего они не узнают?

— Пойдём? Холодно.

Кроссовки шлёпают по намытому кафелю, маленькие ботинки тихо семенят рядом, и им даже не нужно стоять в очереди — кроме них и пары старушек на весь Азермарт ни души. За кассой сегодня девчонка с чёлкой наискось и чёрной тушью, без бейджа:

— Хотите кофе по акции? — дежурно спрашивает она, наверняка зная ответ. Старший кассир за соседней кассой неодобрительно хмурится через плечо — надо позадорнее.

— Нет, — так же дежурно отвечает Обри, ставя молоко на ленту и кладя пиццу рядом. Пиццу. Пиццу?

— Шесть долларов семьдесять четыре, — оповещает кассирка, очень задорно пропикав оба ценника, шесть семьдесят четыре, только она кое-чего не знает. Обри тоже: не знает, как эта коробка тут оказалась, как она пронесла её через весь в магазин в собственной руке и ничего не заметила, почему не положила на место. Дура. ДУРА. В карманах ничего нет, как ни ройся — пара центов, ключи, А ЕСЛИ ЕЁ КТО-ТО УВИДИТ? Санни увидит. САННИ ВИДИТ. «Тоже надо в магазин». Тупая ДУРА. Пара центов ключи фантик тканьногтипалецзанозаотбитыиукусбанба

Когда стыдно, всегда жжёт лицо и глаза. Бывает, начинаешь кричать, бывает — пытаешься не плакать, а иногда начинаешь улыбаться, жалобно и никчёмно, типа «я буду забирать тебя на выходных» или «конечно, Майкл, будешь нас всех водить к себе за кулисы». Можно прикинуться паинькой: ой, извините, пожалуйста, совсем забыла, я же на диете, я сейчас положу на место, простите, что отнимаю ваше время.

Что-то да работает, но Санни стоит рядом и пялится, и кассир за соседней кассой тоже повернулся, и лампы жужжат, и Санни уедет, Кела нет на баскетбольной площадке, Хиро занят, Бэзил где-то, Ким тоже где-то ещё, дома УОКЕР НА ПЕРВУЮ БАЗУ и лестницы, а Мари просто неудачно приземлилась, и Обри не может открыть рот, оторвать взгляд с пола, у неё нет даже шести и семидесяти четырёх. Сзади подходит старушка и растерянно выкладывает за пиццей свои овощи. Наверное, она ходит в церковь.

Когда закладывает уши и жжёт лицо и глаза, надо молчать и делать то, что надо. Вернуться назад. Положить. Уйти.

Убегать наружу — нельзя. Распускать сопли — нельзя.

Но можно.

[nick]Aubrey[/nick][status]headbutt[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2291/937793.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]обри[/char][lz]mama always said my words hit harder than a bullet<br>got a trigger for a mouth but every time I'd pull it[/lz]

Отредактировано Yae Miko (2023-01-11 16:18:08)

+3

8

Сначала всё очень хорошо, а потом не очень. Сначала Обри говорит: «Круто», и несёт молоко на кассу, а потом выбегает из Азермарта, слегка затормозив в дверях — они открываются медленно. Они стеклянные и в разводах. Когда Обри исчезает за ними, она исчезает совсем, без следа, как будто её и не было. Санни молчит.

— У тебя есть деньги? — спрашивает кассирка, замешательство на грани с тревогой. «Если он тоже даст дёру, мне крышка». Вот о чём она думает прямо сейчас. Не в таких выражениях, конечно, потому что она не мальчик с узелком на палке из кино про мальчиков с узелками на палках. Скорее: «Если этот тоже свалит, премию мне выдадут банками из-под рыбных консервов, а я терпеть не могу рыбу. Она воняет». Да.

Кассирка смотрит. Её ноготь, покрашенный фиолетовым лаком, нервно стучит о металлический прилавок. Доктор Кортес говорили, что у Санни богатая фантазия и что это замечательно — нужно только следить за тем, чтобы она не мешала его жизни в реальности.

— Есть, — говорит Санни. — У меня есть деньги. Извините.

Он расплачивается торопливо, едва не роняя центы на пол, помытый грязной шваброй. Наверное, Обри уже ушла. Наверное, домой. Может, он сказал или сделал что-то нет, а может, ей просто надоело, или у неё планы. Ничего. Он занесёт ей пиццу немного позже.

— Странная у тебя подружка, — замечает кассирка, незаметно укладывая в рот жвачный шарик из автомата.

— Она ходит на воскресную мессу, — растроганно шкворчит старушка.

Ага, думает Санни. Здорово. Ну я пойду?

Пиццу и молоко погружают в пакет, за соседней кассой задумчиво хмыкают, старушка продолжает шуршать про церковь, челюсти жуют, Санни берёт пакет за ручки, Санни идёт к выходу, Санни замирает. Справа, снаружи, в самом углу шевелится что-то розовое, сидящее на корточках, вытирающее лицо стиснутой в кулак ладонью. Он отступает на шаг, потом на два, и, глядя в пол, чувствует, как три пары глаз провожают его обратно вглубь супермаркета.

— Наверное, забыл хлеб, — вздыхает старушка.

* * *

— Привет.

В детстве Обри всегда плакала, когда начинала кричать, как будто от несправедливости у неё в глазах сами собой лопались маленькие пузырьки. Она втягивала сопли носом и размазывала слёзы по лицу, но никогда не скрывала того, что плачет. Санни всегда казалось, что это круто — плакать вот так. Почти что суперспособность. Как Хиро, который умеет нравиться всем на свете, как Кел, который никогда не грустит, как Бэзил, который всегда готов выслушать и помочь. Наверное, после Мари все они впятером немного растеряли свои суперспособности. Это — как растерять двигательную функцию после полученных травм. «После травмы», — поправляет его воображаемый доктор Кортес.

Санни садится напротив, тоже на корточки, и кладёт ладонь Обри на плечо. Плечо тёплое и какое-то маленькое. Неделю назад выяснилось, что о чувствах нужно говорить. Раньше он думал, что молчать — правильнее, потому что так они договорились с Бэзилом. Никому ни о чём не рассказывать.

Но он уже рассказал Обри о самом страшном. Страшнее не будет — не бывает.

— Мне очень жаль, — говорит Санни серьёзно. — Ты взяла не ту пиццу, да? Не ту, которая тебе нравится. Я хотел взять другую, но не знал, какую выбрать. Мы можем попросить Хиро приготовить одну или две, без прошутто. Или вообще без мяса. А эту съест Кел, потому что он любит всю пиццу. Всё будет хорошо. Спасибо, что достала молоко.

Хочется обнять Обри обеими руками, но обниматься на корточках неудобно, а на корточках с пакетом и коробкой на коленях — неудобно вдвойне, и уж тем более неудобно, учитывая, сколько лет он не обнимал Обри. Санни поднимается на ноги, перехватывая коробку за прозрачный пластик, и понимает, что Обри смотрит на неё — внимательно и чуть-чуть растерянно. Половинка клубники сползает с кремового бока на дно.

— Я немного проголодался, — признаётся он тихо.

Это от нервов.

В руках у него торт.

[nick]Sunny[/nick][status]slowed + reverb[/status][icon]https://i.imgur.com/aT1e841.png[/icon][fandom]omori[/fandom][char]Санни[/char][lz]Clearly, "No feeling is final" was supposed to be the final line.[/lz]

Отредактировано Kujou Sara (2023-01-11 16:20:03)

+1


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » child lost in the crybaby aisle