POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » demon like me


demon like me

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[nick]alina starkova[/nick][icon]https://i.imgur.com/wp4LrWi.gif[/icon]
{каз бреккер & алина старкова}
https://i.imgur.com/BD4J2Ud.png

{let us drink each others blood in the night and betray each other in the sun
let us dance until snow melts beneath us

let us lie and lust and take hundreds of lovers

only leave me my death}
мне снилось
как ты стоишь на краю огромного поля
и на нем цветут красные клеверы
фиолетовые колокольчики
голубые цикории


а ты стоишь, закрыв глаза,
запрокинув голову к небу
далеко-далеко
на другом берегу этого поля

+6

2

[nick]alina starkova[/nick][icon]https://i.imgur.com/wp4LrWi.gif[/icon]мебель и исповедь были как-то связаны для неё;
умывшись водой с мятой,
она допивала остатки из кружки

в кеттердаме пахнет рыбой и отвратительно грязно — алина поджимает губы когда приходится переделывать привычный гардероб (этим занимаются другие, разумеется, но ей нравится ходить в белом).
белого в алине с избытком и без одежды: волосы, кожа, и вылетающие из уст слова тоже белые, серебрятся как снег, насмешливо рассыпаются перед боссом бочки в игривом танце. каз слишком серьёзен, хмур, он с её белыми словами не танцует — они злятся, алина ведёт языком по своим губам и представляет совсем другое.

в гавани она три раза пачкает подол: влага бурая, вязкая, налипает комьями; приходится приподнимать его, словно классическая придворная дама — алина смотрит в глаза казу пока оголяет лодыжки, и видит только собственное отражение. его пустота кажется не взращенной, но органичной, она в нём словно привычная часть тела, цельная аура, которую не получится вырвать. но алина не верит в пустых людей — она улыбается ему, бросается белыми словами; острые фразы должны бы ранить, но не ей судить о произведённом эффекте.
может царица хочет поиграть.
пустота не улыбается.

о казе в городе ходят самые разные слухи; на официальных приёмах алина скучает, даже не скрывая этого. смотреть в заискивающие лица смешно — когда твой супруг чёрный еретик, а тебя считают святой, поведение людей вокруг становится донельзя забавным. низко склоняющиеся фигуры напоминают ей вчерашние бурые комья — отвращение даже сильнее чем при столкновении с грязью. руки для поцелуев она не подаёт, брезгливо морщась; кивает, оглядывается, смеётся, думает об александре.
смех становится ей лучшей самозащитой (от кого тебе защищаться). пустота не улыбается, но приходит во снах — садится на подоконник, подбирает под себя ноги, пачкает чёрную ткань перчаток о белый ставень. алина просыпается и долго смотрит в потолок — пустота не уходит.
смеяться больше нет сил, но алина думает, что и причин у неё нет.
причин отказывать себе.

пока александр налаживает торговые связи во фьерде, в сердце кеттердама алина скребёт ногтем чужой трон — на нём фальшиво блестит золото, которое можно снять, слой за слоем, если приложить хотя бы каплю усилий. торговый совет улещивает громкими обещаниями (алина стучит по подлокотнику пальцами); что сказал бы каз, увидев эти цифры, может ли он быть полезен на государственном поприще — алина знает, что тот никогда не согласится, но всё равно фантазирует. бреккер чем-то напоминает ей мужа, хоть и выглядит более сложной головоломкой.
алина собирает информацию по крупицам: что любит (ничего), что нравится (ничего), сколько лет (скрытая информация, необходим более высокий уровень доступа). кеттердамом правят преступные банды, керчией — деньги. договариваться стоило бы с первыми, разумеется, если бы переговоры не были простым запугиванием — торговому совету алина озвучивает факты, любимые её мужем (его интонации забавно копировать). даже брови она сводит так же, но всё равно выглядит больше бесстрастной нежели устрашающей — они с александром давно делят обязанности напополам. белый люди любят. чёрного люди боятся.
алине нравится смешивать шахматы только за дверьми спальни.

и вдруг он обиделся,
что вот-вот ей захочется большего,
потому что в кружке кончалось

свет от алины исходит даже в грязном коридоре — она прижимается к стеклу лицом, смотрит на голову ворона на чужой трости, смоляную россыпь волос, прикрывает глаза. каз не выглядит оборванцем, драматической истории для него придумать не получается — какие-то подробности алина знает от нины, какие-то воображает сама.
но всё летит мимо кассы.

пустота задирает юбку, пляшет на сквозняке — в самом бедном районе кеттердама люди не могут даже развести огонь, на топливо необходимы средства. днём раньше алина сверкает улыбкой и рассыпает по чужим ладоням золото, проявляя царскую милость — толпа хватает деньги прямо с рук, жадно прижимает к груди; самым маленьким нет и десяти. алина прикрывает глаза. все обещания александра про всеобщее процветание — идеалистическое враньё. алина сама давно перестаёт верить в утопию, но ведь у них и так достаточно средств.
пусть люди в керчии славят санкту-алину, пришедшую спасти их.
ей интересно, сможет ли сквозь море достать каньон.
(в голове кричат волькры)

и она догадалась, что эта ничья душа,
бывшая так долго её душою
и изгнанная ею за ненависть

алина думает: александр вернётся домой ещё не скоро, а там она как-нибудь сможет объяснить. бреккер не выглядит уязвимым даже потеряв сознание — у него не колышутся веки, не дрожат ресницы, губы сомкнуты в одну ровную и прямую. алина улыбается, не решаясь прикоснуться к волосам; что-то шепчет ей о вторжении в личное пространство (алина верит, пространство не может быть личным, когда на троне — такой человек как александр).
у каза бреккера когда-нибудь тоже не окажется личного.
узлы на верёвках она расплетает.

море плещется где-то там, за бортом корабля — до уединённой каюты долетают только ритмичные всплески. здесь снова можно носить белое, здесь больше нет жаждущих толп и льстивых ухмылок керчийских советников.
алина смотрит в окно, пока каз полулежит на кресле — что она скажет ему, когда он придёт в себя, алина решает придумать уже совсем скоро.

— я не хочу навредить тебе? или, может — я стану вредить тебе?
слова ворочаются под языком легко, как любимые женей лакричные конфеты — и привкус у них такой же (скорой болезни и аниса).
алина играет с лучами света на колышущихся занавесках — если постараться, можно заставить их танцевать на пальцах, водить вокруг хороводы, и они никогда не причинят тебе боль.

а могут и причинить, думает алина, оборачиваясь к бреккеру.
все мы мельчаем на этом солнце.

+8

3

кеттердам — болото порока: ступаешь одной ногой на вроде бы устойчивую кочку, а оказываешься в игорном доме, в борделе, в трясине; тина и ряска налипают на серый костюм негоцианта мертвым грузом, забиваются под маску влажными комьями, керчийцы закапывают себя по шею в торфяных залежах (каз бреккер держит в руках лопату и бесплатно дарит им по валуну на веревочке). карманы боссов звенят серебром, его — золотом (ян вак эк бряцает кандалами на запястьях, пекка роллинс — могильной тишиной). боги у всех свои (похоть, жадность, зависть) — каз бреккер поклоняется одному,
зовет его ласково и по имени: «крюгге».

ветер бился и сбылся, чёрт на горе слился
мерзнут пальцы ног и больное колено, когда идешь в кожаных ботинках к пятой гавани, рукам под кожей перчаток немного влажно, но всяко теплее, чем без. каз ступает (хромает) по мостовой твердо и уверенно, серые глаза смотрят прямо перед собой и, кажется, не замечают ничего вокруг вообще (или видят, наоборот, все). трость с каждым соприкосновением тонет в вязкости кеттердамских улиц все сильнее, полы пальто вороньими крыльями развеваются по ветру (чернильная татуировка жжется и клеймит плечо); кажется, что влага просачивается сквозь одежду и кожу, засыхая соляной коркой на поверхностях внутренних органов.

деревянные подмостки надвигаются приливом, волны в гавани игриво разбиваются о каменные берега, оседая на языке и волосах морской пеной,  — если смотреть против солнца, то можно увидеть равкианский королевский корабль, белые паруса которого застревают острой соринкой в темной радужке глаз. кеттердам встречает гостей гулом восторженных голосов, крики чаек приветственно (раздражающе) режут уши (пробираются в мозг через раковину трупными руками, выковыривают воспоминания об инеж). каз хмурит брови — и толпа послушно расступается, освобождая ему дорогу.

темными ночами равкианцы шепчут имя сол королевы (можешь звать меня алина, — благоволит ему та, на которую молятся), живая святая  — редкость, на которую нужно прийти посмотреть и коснуться на удачу. каза передергивает и слегка подташнивает, человеческое тепло тут совсем не при чем — наверное, дело в чуждой ему (теперь) религии.
— каз бреккер, — не говорит, а сухо отплевывается.

не касаться губами королевских ладоней, конечно, почти по заветам этикета.


маска плесневелыми грибками взращивается на лице вместо того, чтобы жить отдельно и лежать на полке в его кабинете в клубе воронов; руки обрастают кожей перчаток, чтобы ничего не коснуться —
тело голым быть не может.


казу бреккеру нравятся крюгге и власть; алина старкова ни то, ни другое — санкта нечто третье, а третье казу бреккеру не нравится сильнее всех оставшихся цифр (инеж стояла где-то между местью и жадностью, где она теперь?). каз не думает об инеж за приветственным ужином в честь королевы алины, за благотворительным вечером во имя равки, за собранием торгового совета ради обсуждения дел с сол королевой; когда алина поднимает юбку, оголяя белую кожу в первый раз — каз (едва-ли-не вздрагивает) поднимает брови
(у благодетелей свои причуды, да?):
— говорят, святые обычно не переживают своего мученичества
(об инеж все еще не думает).

у алины светлые волосы, белые одежды и серые помыслы (черное кольцо на безымянном, дымчатые тени по венам врываются в душу): каз видит, как она улыбается, слышит, как она задает вопросы о нем; взгляд алины старковой чувствуется подкожным жаром, присутствие — не ощущается (в голове вылезает ошибка и уведомление о том, что это не инеж).
— говорят, дарклинг калечил и убивал твоих друзей
(перестань).


ничего с ними не случится
мерное покачивание и серцебиение волн о борт возвращают в реальность ласковыми поцелуями — каз приходит в себя медленно, вальяжно возвращается в отдохнувшее тело. нога — удивительно — ноет меньше обычного, мышцы — поразительно — расслаблены; быть может, если бы он спал чуть чаще, то испытывал бы такого удивления
(блять) (и вот в нее верила инеж?).

каз бреккер не верит никому (себе — особенно), но бокал из рук святой зачем-то принимает из вежливости (что это за слово и что ты о нем знаешь, бреккер), отпивая за ее здоровье из той же вежливости (каз, ты наивный еблан). это же чья-то королева, она же не станет опаивать одного из боссов бочки у всех на виду, правда?
ложь.

алина в сумраке каюты светится; каз осторожно шевелит запястьями, проверяя на наличие веревок (на наличие перчаток) — свободны (на месте). если бы получилось сглотнуть ком в горле и отмахнуться от нервной дрожи, то можно было бы даже порадоваться.
— если хотела уединиться, то могла бы просто спросить, — хрипит он несмазанной дверью, каркает черной вороной с собственного плеча. алина оборачивается, пепельные волосы освещаются солнечными лучами (хочется сбежать в тень бочки, спрятаться до следующей ночи и не дышать, чтобы себя не выдать). — я бы рассмотрел предложение, — и не согласился.

в груди под плеск волн зарождается тошнота.
что тебе нужно?
[icon]https://funkyimg.com/i/2SNPZ.gif[/icon]

Отредактировано Kaz Brekker (2019-03-31 18:44:46)

+9

4

[nick]alina starkova[/nick][icon]https://i.imgur.com/wp4LrWi.gif[/icon]чёрные города боли, вязкая смерть в изголовье любой истомы
я, позволь, обойдусь без инъекций обогащённой крови, просто
дай мне немного своих историй

от голоса бреккера у алины рябит перед глазами; несколько долгих минут она будто смотрит на мир сквозь зыбкую водную гладь, размывающую контуры и очертания. круглыми пятнами выстелена каюта, на его бледном лице — тёмные бельма, серые отпечатки (алина не знает, что оставило их). она вздрагивает, отворачиваясь обратно к окну — внезапный приступ головной боли ввинчивается в висок; под стальной нитью, проворотившей алину насквозь, много живого и совсем ничего искреннего.
она трёт переносицу пальцами, осторожно смаргивает слезу — столь близкое присутствие каза бреккера действует на неё подобно всем трём усилителям и это становится неожиданностью. ошейник из оленьих рогов вибрирует у самых ключиц, по коже снуют возбуждающие шепотки — магия, мягко струящаяся по её венам, устремляется к казу, осторожно усаживается рядом и смотрит. алина сдерживает смешок, оправляет платье, оборачивается.

слова каза — колкие, острые, — рассыпаются по полу, занимают оборонительную стойку; алина упирается в стену позвоночником, голову склоняет совсем по-птичьи и улыбается.
мягкость её облика — чистое притворство, которое почти осязаемо. алина надеется, что каз почувствует это даже на расстоянии.

— я предпочитаю прямые действия вопросам и просьбам, — ей кажется, что она впервые напрямую заговаривает с ним. всё в облике каза — пронзительное, резкое, трепетное; он напоминает ей волка, готового перекусить горло приручившему его хозяину.
сентиментальность просачивается к алине в грудь, пахнет горьким гречаным мёдом, разрисовывает белые одежды охровым и осиновым.
она щурится, не отводя взгляд.
— как керчийский предприниматель, — она делает акцент на последнем слове, насмешливо приподнимая бровь, — ты должен оценить мою смышлёность. кую железо пока оно горячо и использую все доступные ресурсы.
рябь перед глазами снуёт каскадом — лицо каза она видит то чрезмерно резким, то размытым и растерявшим все очерки. линии хлёсткие, в нём ничего плавного; она очерчивает взглядом чужой абрис и затрудняется даже высчитать возраст. казу бреккеру может быть двадцать, а может быть тридцать — ей кажется, что кварцевое полотно натянуто на всё его тело, слой ткани оплетает суставы и мышцы коконом, укрывая от неё что-то.

невольно она заставляет свет сиять ярче — солнце на чёрном ослепительное, бессмысленное. алина кажется самой себе пластиковой подделкой на фоне хмурого, потрёпанного жизнью каза. у неё в волосах золотые жемчужины, и она почти ощущает на языке этот пустой металлический вкус.
ей кажется, поцелуй она его — ощущения будут схожи.

она делает вперёд шаг чтобы попробовать.


— я не причиню тебе вреда, — говорит алина, ощущая враньё мареновым, терпким и грязным.
врать она учится почти сразу же — двадцать с лишним лет назад выбирается из материнской утробы, осиротело хлопает глазами и начинает учиться врать. врёт мальену, который кормит её ужасно кислыми яблоками — зелёные дольки противно хрустят на языке, как панцири насекомых под кожаной подошвой. врёт александру, который мнит её покорной и смирившейся — просто алина прогнивает насквозь, наслаждаясь теплом и усладами на торфяных простынях. врёт самой себе, стоя перед растрескавшимся зеркалом — это не я уронила чашку, разбила сервиз, утопила равку в крови, пожертвовала сотнями людей ради собственной страсти, это всё была не я, не я, не я.
— я не причиню.
алине становится страшно смотреть казу в глаза.

страх подстёгивает её — она делает к его креслу шаг, размышляя, стоит ли сокращать расстояние. каза не сломить, не запугать (враньё) — алина соглашается с мужем, когда он говорит, что одолеть можно каждого, но алине не хочется быть той, кто его одолеет.
свои кости она сращивает самостоятельно — те, что умудряются сложиться правильно, приходится вторично ломать. для выживания тебе не нужно быть целым — нужно быть горьким и чтобы всё болело. когда болит у тебя, то боль других заботит уже не так сильно. гласа совести алина никогда не слышала, но так ей проще смириться.


она опускается на соседнее кресло, подпирая подбородок рукой. глаза царапает то, что осталось от русалье и сейчас обвивает её запястье. низ живота мягко тянет — это всегда будет приятнее, ценнее, значимее.
этому миру нечего ей предложить.
(алина думает так, пока глаза цвета тёмных каштанов отсутствующе сморят на неё,
и она покрывается мурашками)

каз будто бы здесь — и в то же время нигде и никогда больше. алина мучительно жаждет поделиться с ним хотя бы собственным ошейником.

— расскажешь мне о себе? — наивность вопроса она осознавать отказывается; знает, что с вероятностью в сто один процент его уста не проронят ни слова.

алина скользит по подлокотнику кресла пальцами, разглядывает обручальное на безымянном и мягкий ободок белого золота на указательном. солнце бьёт ей в спину из-за окна каюты — закатное, почти алое; оно гуляет у каза в волосах, жаром растекается по его губам и ярёмной впадине.
становится мучительно-жарко и мучительно-красиво — нестерпимость, невозможность осязать, ощущать и осмысливать воспринимается одной только кожей.
если раньше алина никогда не чувствовала той самой, воспетой поэтами тоски — то вот она, протягивает к ней руки.

— обещаю не передавать сторонним лицам, — она улыбается.

солнце капает воском на её белое платье, его тёмное пальто, округлые пуговицы, аспидные перчатки, немой вопрос в выцветших глазах.
вопрос алина решает не задавать — пусть отправляется спать вместе с солнцем, укутывается в одеяло, перестаёт зазывать и дурманить. дыхание она переводит осторожно; воздух втягивает медленно — солнце протекает сквозь комнату чем-то пряным, горячим, путается в его ресницах,
и оседает у неё под языком.

+6

5

вдали – город;в серой пыли прячутся силуэты собственных демонов и личных врагов — у первых лица (мертвецов) джорди и инеж (иногда мелькает хельвар, иногда фермерские поля, украшенные отцовскими кишками), у вторых лиц нет, есть только черная пустота под капюшонами, мрак под закрытыми веками и соль на языке; каз острым кинжалом срезает пергаментную кожу с пластмассово-белых черепов (может так они уйдут), а вместо чужой смерти получает двух новых противников. те его кусают ядовитыми гидрами и овивают грудную клетку толстыми змеями — ребра трещат под их натиском, но держатся; когда сломаются, отравить можно будет весь кеттердам.

нелепо машет руками, прячет в рукава карты, потешается над дураками


между ним и мертвыми — водяная толща, каз иногда (всегда) забывает с какой он стороны; под ногами вязнет ил, над головой вязкие метры до воздуха — кожаные ботинки врезаются в мостовую (или в мягкое дно по щиколотки), солнце печет макушку (или теплое течение шевелит волосы), ласкает выбритые виски (никакой воды и в помине нет) (ну может на горизонте блестит влажная кромка) (может внутри каза бреккера тоже вода); если сделать глубокий вдох, то зальет ли легкие?

каз никогда не знает наверняка
(зальет);


вода за бортом бьется умирающией птицей, колотится в деревянную обивку назойливым визитером (хочет влезть к казу в рот) — (сердце слабо трепыхается) пространство сходится, сливается, сжимается до одной пульсирующей точки, имя которой — паника. каз улыбается старой подруге знакомым оскалом: у бреккера глаза улыбаться совсем не умеют, в каждом намертво застряло по острому осколку обсидиана (солнце туда не попадает, а даже если и добирается, то поглощается безвозвратно) — не взгляд, а смертельный укол.
завистники говорят, что клыки у него волчьи, а взгляд — мертвеца,
каз насмешливо приподнимает бровь.

— как неловко, должно быть, знать о том, что я не предприниматель, — каз меряет алинины слова на собственных весах правды (днище корабля пробивает той чашей, куда он их кладет), ложь на языке отдает кислой кровавой ржавчиной и приходится дышать через нос. ее голос перезвоном дробится в пространстве, отражаясь от всех поверхностей, вливается в уши стеклянными осколками (выходит через глаза); ему кажется, что даже пыль на солнечных лучах начинает мерцать радужными переливами от его звучания.
до меня долетают переваренные им слова жидкий бессмысленный шумговорят (помнит), как кинжалами санкты резались глотки (называешь чужим именем и убийца уже не ты, а она); говорят (видит), что алым забрызгано платье санкты по лебединую шею, белые руки испачканы по локоть (прямо как у каза бреккера, наверное, слышали о таком); говорят (думает), что святые — фикция и выдумка, что так называют сумасшедших серийных убийц, из-за которых страна гибнет — вот равка уже.

каз осмысленно вторит чужой мимике, повторяет незнакомые движения — голова клонится в бок, глаза оценивающе прищуриваются, перья настороженно топорщатся (что тебе нужно); с корабля бежать некуда, казу тошно признаваться себе в отсутствии выхода (выбора)
что, говорите, выбор (выход) есть всегда? вас наебали
(что тебе нужно алина);

спрашивать вслух кажется пошлой очевидостью.


у алины выглаженное лицо и новая чистая одежда — у каза лицо мятый лист железа (чтобы добиться истинных эмоций, нужно бить кулаками); интересно, все ли святые ходят в белом? каз бреккер думает, что это вряд ли — рубиновый, черный, мертвый — вот что бы он им приписал. вспухшие вены мертвого джорди ласково обвивают запястье святой, дарят запасенную и нерастраченную силу (используй ее во благо) — алина старкова служит тьме (противно);

— говорят, у вас с дарклингом (убившего твоих друзей) (убившего многих людей) (руки в крови по сердце, а замок переполнен трупами) полная идиллия? — каз вежливо улыбается, заданный ею вопрос ответа не требует, а если и требует, то она его не получит. — стоит ли стране ждать наследников?


{ у этой весны между ног берёзовая ранка казу все равно (поют ли мертвые в ночи убийце колыбельные) казу все равно (ему — поют) казу все равно (инеж гладит ему волосы, целует в висок) (его не тошнит); руки мертвых призрачные, невесомые (джорди теперь младший брат — каз давно его перерос, — тянет его за руку и зовет в судьбоносную кофейню) (хорошо, что ее сожгли, когда опасались чумы) (хорошо, что каз был тем, кто кинул факел) казу все равно у этой весны между ног холодно и темно }


— могу ли я выйти на палубу? не скажу, что скучал по морю, но раз уж выбора нет, — каз многозначительно смотрит на алину и видит никакую не святую, а испорченную грешницу (перед инеж стыдно перманентно, хотя казалось бы). незнание напрягает застывшие опасения, играет с подсознанием злые шутки — приближающаяся алина в замкнутом помещении отравляет мысли (осторожные шаги, ласковые и плавные жесты кусают сильнее, чем открытая агрессия).

каз сцепляет руки, напоминая себе о перчатках.
[icon]https://funkyimg.com/i/2SNPZ.gif[/icon]

Отредактировано Kaz Brekker (2019-03-31 18:45:01)

+9

6

[nick]alina starkova[/nick][icon]https://i.imgur.com/wp4LrWi.gif[/icon]не нашедшие ответов вопросы поднимаются к потолку сизым дымом — воздух из окон просачивается морской и свежий, а в каюте напитывается ядом и густой смесью поднимается к потолку; лучше не дышать дабы сохранить чистоту (хорошо, что здесь её нет).
магия алины тоже может быть густой (золотой, терпкой, как свежий мёд на кончике языка) — обволакивать, опутывать, загрязнять; алина не могла остаться чистой потому что свет всегда был цветастым, ярким и никогда не стерильным. белые одежды — фасад для паствы; золотой совсем не белый, но никто вокруг не знает об этом, и потому получается играть. святого в алине, разумеется, ничего — если постучать по грудной клетке, прольётся человеческая кровь; она будет даже не золотой, а алой — и алым потом обратится мир.

алина смотрит на каза, улыбается — алого в нём нет. разводы серого хмурые и тусклые, как остывшие на солнце камни с морского побережья; может, если солнце будет светить достаточно долго, изменится и тон. гальки в кеттердаме было достаточно, но, надо полагать, каз просто жизнь свою потерял в сети грязных каналов, — и когда всё выцвело, сбежать даже не попытался.
алина пыталась, но проиграла — вот только она родилась золотой, просто пряталась, а серыми ведь не рождаются.

(в глазах у каза дымящие угли, можно даже почувствовать запах гари если втянуть воздух достаточно глубоко,
алина дышит размеренно (прекращает улыбаться) — пыль оседает в лёгких, каз у неё теперь
внутри, под языком)

               белое яблоко хрустнет на чьих-то зубах, брызнет кислым соком, и зерна его упадут

она ведёт головой в сторону, отворачиваясь всего на несколько секунд (здесь ещё одно кресло, обивка на нём добротная, кожаная) — чтобы не было заметно того, как отлучалась улыбка.
(улыбайся, так легче врать)

— говорят, ты не человек, а демон, — алина смеётся, парируя; от прямых ответов он уклоняется намеренно, не вовлекаясь в разговор. эмоции в голосе строго дозированы, отмерены идеально (чёртов перфекционист); там, где алина разбрасывается красками, каз интонирует сдержанно (видимо, ему врать проще именно так). — мы с мужем прекрасно ладим. а наличие наследников, — бровь она вздёргивает, откидываясь на спинку кресла, — переоценено когда ты вечен.

магия в ней урчит довольным зверем — каждое слово как кусок мяса, который он вкладывает её силе прямо в рот (та глотает, не жуя, и остервенело жаждет добавки). буквы у каза на вкус тоже пресные, но если собрать их во фразы, можно поймать ощущение — алина ловит отголосок паники за хвост и едва ли не урчит вслед за силой (если выбросить каза за борт, он пойдёт на дно или демоны не тонут?)

— разве не все мечтают о бессмертии?

               в землю, что от проплешин в траве ряба, в дикую кашку и резеду,

на потолке — крохотная трещина; алина обнимает её глазами, и та разрастается — почти достаёт до сердца. трещин на нём уже достаточно, все чернильные, сочные (цвет насыщенный, от него рябит в глазах). дарклинг каждую из них выводит краем ножа, прося алину не дёргаться — действует почти любовно, что-то в его движениях даже похоже на нежность; заканчивает, окунает лезвие в собственную магию, берётся за новый надрез.
алина и не дёргается — ей нравится всё, что делает дарклинг; если называть это добровольным, так оно и будет, конечно же. алина послушно принимает его в себя, у неё на голове корона — на что тут жаловаться.

трещины теперь не только внутри алины, но и вне её — вон, на потолке; если каз не отойдёт, до него тоже достанет. алине хочется протянуть к нему пальцы — вдруг от прикосновений может быть не только больно, но ещё как-нибудь
(наверняка нет,
но всё-таки)

               тонким ростком проклюнется по весне.

в любой стрессовой ситуации алина улыбается; солнце под кожей горит почти незаметно, свивается в хлыст — бить здесь некого, разве что
(вышло бы здорово)
себя отхлестать.

просьбы алина не любит — отмахивается; подбородок мелко дрожит когда каз спрашивает. солнце почти заходит, скоро на палубе будет совсем темно, и сила её станет чувствовать себя неуверенно. чтобы разрезать тьму, достаточно протянуть руку — и на корабле распустятся золотые цветы; но все они всё равно будут недостаточно свежими, гнилыми. другие не заметят, но ты-то видишь, сколько себя не переубеждай. на каза алина смотрит почти волком — если его присутствие разбудило в ней чувствительность, пусть идёт.

— ты свободен в перемещениях, — губы она поджимает, не видя причин скрывать недовольство (эмоции глушат рассудок, алина вздрагивает и поднимается на ноги, отходит к окну). будет лучше, если босс бочки так и подумает — царица нынче не в настроении, эмоции захлестнули ровно пару секунд назад; стоит, быть может, связать это с закономерным вопросом об александре.
пусть так.

она ведёт по стеклу пальцем, теряясь — если приволокла сюда каза в поисках искупления, лучше бросить его в воду, вниз головой, повязав к ногам самый тяжёлый изо всех возможных грузов (её собственный).
бери себя в руки, боль по связующим нитям передаётся отлично — алина оборачивается к нему и снова улыбается; там, где болело, уже почти не болит — содранная кожа идеально встаёт на место если опыта достаточно.

— а я составлю тебе компанию.

+6

7

инеж танцевала под цирковым куполом, зрители рукоплескали, каз снимал перчатки и тоже хлопал — раньше отбивал кулаки, разбивал костяшки, а сейчас мякоть зудит от мерных хлопков (раньше чесалась от крови, а сейчас — от хорошей жизни и бездействия); когда инеж играла в споткнувшуюся — каз проигрывал, сердце сжималось, выжималось, кровь отливала от конечностей, руки влажно потели, холодели, мерзли; каз прятал их в полах пальто, сейчас нет пальто, нет его пол и нет инеж. каз прикрывает глаза, делает вдох и считает до семи (до десяти, до ста — не помогает) — плеск волн за бортом возвращает туда, откуда он десять лет выбирался (и не выбрался, а закопался глубже, уткнулся в дно и решил больше не двигаться).

вода застилает глаза и заливается в рот — когда делаешь вдох, то выходит случайный глоток; желчь из желудка ползет вверх и выливается рваными бензиновыми лужами, паника нарастает в дрожи коленей и судороге мышц, в выдохах и колотящемся сердце, выплюнутом на другую половину каюты; у каза пустеет в сознании, в кровати и в сердце — пустота вливается вместе с водой и безапелляционно разрешает себе остаться;

бреккер сглатывает, алина заинтересованно следит за движением кадыка (казу наплевать, пусть себе следит).
[indent] ОТЫСКАЛ СЕБЯ В ТУМАНЕ, ОБРАДОВАЛСЯ СЛОВНО СУМАСШЕДШИЙ
переживать панические атаки никогда не входит в привычку — каз не возводит неприступные стены, не собирает армии для обороны, не крадет для себя чужое спокойствие, каз не делает ничего (а мог бы), поэтому каждый новый раз получается болезненным и внезапным, и, как и в первый, сломать ту часть, что десятки и сотни раз была сломана, избита, выблевана и порезана на лоскуты, не выходит. раньше инеж отпиливала от него худшие (живые) части, закапывала где-то далеко (а может где-то рядом — каз же не может угнаться за призраком) и дышалось легче — сейчас никак не дышится, сейчас и инеж нет ни рядом, ни вообще — где-то; алина перекрывает кислород аккуратным шагом белой туфельки и голой лодыжкой.

в левом зрачке мерцает ее свет, через правый он выливается на пол каюты и топит обоих; в ушах застревает острое слово, каз не сразу понимает, что именно говорит алина (а что он придумывает, а что стоит за словами). старкова — лукавая и хитрая, светлые пряди лучатся лисьими улыбками; каз скалит волчьи зубы и вытряхивает из уха застоявшуюся воду вместе с ее словами.
— демон на корабле, как и женщина, к беде, — каз откашливается; еще не поздно вернуться (верни меня) еще не поздно повернуть и (верни меня); каз откашливается. — как поживает женя, зоя? николай?
(построили ли вы счастливое будущее на их трупах?)
— они вообще живы? — каз улыбается.

от присутствия алины в костюме торговца, в маске демона, в открытом море становится душно и тяжело; у санкты руки тонкие, изящные, а валуны на грудь каза накидывают играючи, смеясь и веселясь, широко распахивая рот и влезая внутрь без вопросов (каз отпихивает подальше). бреккер порывистость сажает на привязь и поднимается с кресла нарочито медленно, неторопливо; словно и не в плену вовсе, словно он хозяин положения.

— о бессмертии желают глупцы, — каз окидывает равнодушным взглядом вынужденную компанию, прежде чем выйти из каюты. каз бреккер — точно не глупец, он волнуется о достатке и заработке; если карман серого костюма топорщится и звенит золотом, то каз бреккер не переживает и не волнуется.
[indent] А КТО НЕ ОБРАДУЕТСЯ УВИДЕВ СЕБЯ В ТУМАНЕ
на похожем корабле они плыли во фъерду, а теперь уплыли из кеттердама (тогда рядом была инеж, а сейчас руки на плечах держат ее призрак и санкта алина); дикий ветер теряется в плаще, в графитовых волосах, завывает в пустоте внутри. светлые волосы, вышедшей вслед алины, разметало оторванными крыльями чайки; белое воздушное платье делает из старковой святую, но каз видит больше и смотрит дальше — святых на этом корабле нет, одни демоны; свет виден лишь на фоне их общей тьмы; бреккер одергивает рукава и поправляет перчатки.

в песне ветра слышно голоса мертвых и живых — и больше, конечно, мертвых; под алининой рукой водяные брызги светятся звездным светом и слепят, каз моргает чаще необходимого, пока проходит к носу корабля. старкова движется неслышно, незаметно, но он все равно чувствует ее присутствие; на свежем воздухе становится легче дышать, ядовитый свет перестает жалить бледную кожу. каз выдыхает свободней — выбора, разумеется, не появилось, но вода за бортом почти призывно плещется и зазывает.

— у моего похищения (будем честны, алина) есть какая-то цель? — каз отворачивается от горизонта и смотрит мимо ломаной линии рта равкианской королевы; матросов с палубы сдувает ветром. — украсть ключ от равкианской сокровищницы (говорят, казна пуста) или секрет дарклинга (говорят, у тебя их больше) может? — (говорят, иконы с санктой алиной плачут кровавыми слезами) каз ни на что не надеется, подпирая спиной холодные прутья.

можно украсть у святой алины душу, но вероятность ее отсутствия крайне велика.
[icon]https://funkyimg.com/i/2SNPZ.gif[/icon]

+5

8

[nick]alina starkova[/nick][icon]https://i.imgur.com/wp4LrWi.gif[/icon]

сплю и вижу тебя, бродящего ночью
по одинаковым зданиям покинутого
города.

каз уходит, вместе с казом уходит всё — кроме света, конечно же; алина зажигает в каюте солнце и раскаляет его добела. пусть сожжёт дерево, снимет с него лак хлопьями, обратит её платье в труху и пыль. боль солнце не выжигает: жаль.

алина распрямляет пальцы и те подрагивают, засвечиваются янтарём и горчицей; следы от ногтей на ладонях засвечиваются тоже.

злость душит её — минутой ранее алина почти успокаивается, но вот каз выходит прочь, не хлопая дверью; выходит и забирает с собой её мнимое спокойствие и право на искупление. алина закрывает глаза чтобы не видеть лица под веками и солнца, заполняющего каюту. оно кусает её за подол и за руки, вырывает жемчуг из лебединых волос — алина втягивает в лёгкие воздух, но туда попадает только злость.
обжигающе горячая, тяжёлая, сковывающая — алина считает до двадцати, дышит глубоко, следит за связующими нитями. единственное, что не должна затронуть ярость —  это они. сил нет объяснять.

она думает, что могла бы к ним прикоснуться — по связи, от мужа, повеяло бы чернотой, спасительной прохладой; могильная земля под ногтями, приятный запах мёртвого, тусклого, спокойного. алина учит себя, что должна справляться сама — приглушает солнце, прячет его в ладони, распускает шафрановы нити между пальцами; запутывается в них, но сейчас солнце наощупь почти что приятное.

каз уносит с собой голос — свой и чей-то ещё; в каюте пусто, глухо и не хорошо. алина снова собирает нити в клубок, подбрасывает его на ладони и опускает на пол — пусть приведёт к тому, что может помочь.
ей кажется, что клубок скалится (в глазах вода) и блестит, выкатываясь за дверь (алина тихо прикрывает её, ступая следом).

все двери открыты, все кровати
незастелены
, у всех шкафчиков болтаются
дверцы.

от шагов каза на палубе остаются следы — в них тоже собирается вода; ветер запускает ладонь к нему волосы и алина почти завидует. у ветра ладонь без перчаток, у каза в — почему ты всё время в них хочет спросить алина и молчит, повторяя его шаг. размах ног бреккера шире, но она старается повторить.

небо над головой серое, уже почти тёмное — солнце скрывается за горизонтом (прячется у алины в кулаке); брызги воды на самом деле бриллианты, и их так много на палубе потому что проще всего было бы каза купить. алина помнит, что всё, взращенное в керчии, на самом деле продаётся — нужно только позаботиться о цене.
(вытягивает вперёд ладонь — может выбросить солнце за борт, может вложить его казу в карман,
и решать не ей)

— не знала, что вы были знакомы с николаем.

алина чувствует — на губах солёную морскую влагу, в ладони солнце, если воздеть к небу очи — там тоже что-нибудь прорастёт. алина может рассадить сотню золотых цветов над чужой головой, но чтобы долго поддерживать в них жизнь нужно что-то иное.
что.

— женя и зоя в полном порядке, — она ведёт пальцем по ткани платья, пробует её наощупь (холодно, но приятно), — гриши чувствуют себя свободнее после того, как и на трон сел гриш.
(александр на троне цепляет пальцами её локоть, усаживает к себе на колени — алина брыкается, приходится и ей тоже раздобыть трон)
— николай, к несчастью, погиб.

алина думает, что скучала бы — если бы умела скучать.

нет, в этом городе никогда и не жили,
он и был таким построен — решаю я.

бессмертие в сторону каза скалится: как он смеет его не желать, этого ведь желают все. кожа алины — янтарное пламя, светится изнутри, чёрных змеек почти не видно, стягивающая их с мужем линия щедро усыпана позолотой и волшебной пыльцой. алина набирает её в горсти чтобы обмануть себя, жителей равки и других стран; каз то ли слишком глуп, то ли чрезмерно умён чтобы не обманываться.
позолоты от алины он не хочет, даже янтарное пламя ему, видимо, не нравится — что ещё предложить?

алина думает: я тебя не отпущу.
и делает ещё один шаг.

каз оборачивается: стаскивает с неё взгляд за взглядом, солнце за его плечами уходит за море и темнота укутывает в саван. алина качает головой, выпускает из руки несколько солнечных зайчиков — отправляет погулять по кораблю; один прыгает прямо к казу, замирает в стороне от перчаток и плаща. становится немного светлей.

(будем честны)
— нет.

она улыбается — солнце, спрятанное в кулаке, соскальзывает с пальцев и растекается по палубе; пузырится на щербатых досках, перебивает запах рыбы и химикатов.

— я хочу твоей компании, твои услуги мне не интересны.
алина разворачивается в профиль, опирается на пологие доски и смотрит вниз. волны бьются о борт, русальё гуляет кровавыми чешуйками по её коже — сила обращается бременем и кровью. солнечный зайчик у каза, а вокруг алины темно.
— тебе не причинят вреда и заплатят, когда
(солнце тычется казу в плечо — алина хотела бы скалиться, но голос почти просящий)
— когда ты покинешь равку.

она поворачивает к нему голову — каз стоит под самым солнцем, лучи цепляются у рукавов.

+5

9

дышать — тяжело; на грудь наваливается все кеттердамское море, ребра жалобно скрипят от напряжения, и хочется, чтобы уже окончательно сломались, выполоскав в соленой воде внутренности. жить — тяжело; серый костюм (не костюм, а насмешка над кеттердамскими торговцами) мокнет от соленых плевков моря и начинает вонять тиной, каз морщит нос. дышать — тяжело; в ноздри забивается запах горящих чумных трупов, земляные крошки и застоялая вода; так пахнет кеттердам и так пахнет сам каз, когда-нибудь вонь приестся и уже не отстираешь, не отмоешь, а пока терпится. каз уже почти и не чувствует, остальные морщатся, как виноградины на солнце — вместо глаз по изюмине, лица растекаются на жирные складки.

лучи солнца — тяжелые — наваливаются на грудь, на лицо, трогают за ладони и куда-то ведут; раньше каз не замечал, а сейчас почувствовал. в кеттердаме пасмурно, хмуро — может, потому и не замечал? выходил ночью, прятался в тенях, целовал мостовые, крал кошельки — удобно; кеттердамская темнота — для воров и любовников, и каз явно не любовник.

каз не говорит не трогай, убери солнце, убери свет, уберись; каз ничего не говорит.
[indent] там самому себе не веря от солнца отвернув лицо
почему-то хотелось верить, что святые не врут, но святые соврали и в этом; отсутствие божественного вмешательства вырезает на коже новую отметину — каз и не верил в богов, но было приятно думать, что есть хоть что-то такое, предопределяющее. у вина терпкий привкус того, как его жизнь идет по пизде — или плывет, — как он только не заметил? раздражает все: от глупого проеба до потенциальной неизвестности; алина не казалась взбалмошной и импульсивной, но, сука, вот он на корабле, плывет в равку; если ей придет в голову его касаться, то можно прыгать за борт. можно сказать держись от меня подальше, но проще сразу снять плащ, перчатки, костюм и нарисовать где трогать, чтобы паническая реакция его нахуй убила на этом же месте; каз проглатывает слова, вкус у них пресный.

собственное тело вызывает отвращение; чистая, открытая кожа вызывает ступор и тошноту. трогаешь собственное предплечье, а чувствуешь труп джорди, расчесываешь укус, а хочешь снять кожу с себя целиком, чтобы не ощущать все это; в ванной пальцы размягчаются, идут волнами после долгого контакта с водой (упаси санкта, упаси алина, упасите хоть кто-нибудь) выходит выпасть из жизни до конца дня; лучше никак, чем так. это все слишком, это все ужасно мерзко.

на голые руки смотреть больно физически, и дело вовсе не в том, что они белые, поэтому каз воротит лицо; все, что открыто — хочется либо срезать, либо спрятать; алина, выбери что-то на свой вкус.
[indent] быть человеком ужас мука зачем ты это
— николай посещал керчию пару лет назад, когда были торги за секрет юрды-парема, — каз говорит морю, но никак не алине; вот еще. лисьи глаза прятались за масками и горбинкой носа, но тогда бреккер не обманывался, а потом расслабился, растекся; хочется винить инеж за то, что дал себе шанс. казалось, что сам тоже можешь потрогать счастье (остальным же можно, чем он хуже), но касался крюгге и было нормально (всем); других людей не нужно. хочется винить инеж за то, что она ушла. — зоя так агрессивно защищала его. странно, что он на троне подвинулся, — каз улыбается ветру. николай подвинулся так сильно, что умер, каз на его месте врос бы в трон.

чужое присутствие ощущается всем телом, на открытых участках — лицо и часть шеи из-под ворота плаща — оседает дыхание, соленые брызги, свет; каза передергивает от незаметного шага алины в собственную сторону — чем она ближе, тем тяжелее дышать; тем море соблазнительнее. хочется выстроить стену из чего-то бесконечно твердого, непробиваемого, чтобы старкова до него не добралась. каз оборачивается, чтобы смерить новый шаг презрением (отторжение), отодвинуться, упереться спиной в бортик (отторжение); алина улыбается, когда говорит, что его похищение бесцельно, каза передергивает.

— чудесно, — говорить не хочется, быть компанией — тоже. — в кеттердаме были дела, требующие моего непосредственного участия. боюсь равка обеднеет, чтобы хоть как-то скрасить потерю, — каз ведет по деревянной поверхности пальцами, впивается в твердый поручень, чтобы остаться на месте — хочется сбежать.
[indent] перестань
перестань; профиль алины впору чеканить на монетах — не только равкианских, на всех; каз не ценитель красоты, но это он способен представить, и в мыслях выглядит хорошо. возможно, слегка нарциссично, самоуверенно, но — каз цепляется глазами за линию губ, впадины глаз, ушные раковины — у алины с этим все в порядке, почему бы и нет? предлагать, конечно, не будем, можно оставить идею для себя; собственный профиль на монетах выглядел бы куда лучше.

перестань; у его ног играют солнечные зайчики и отступать больше некуда, можно кидаться за борт, но смерть выйдет бездарной и бесполезной. каз думает, что могло быть хуже — время в равке можно провести с пользой (можно навариться, можно заключать сделки); что у алины в голове — известно одному богу, и в того каз не верит. если она захочет его смерти (или его тело, что, впрочем, равносильно), то она это сделает;
перестань.

— и когда я вернусь в керчию? — каз смотрит на алину и видит не человека и, разумеется, не святую; дарклинг влез под кожу, старкова уподобилась, перестроилась в что-то новое, черное, теневое; если он наскучит, то все кончится быстро и, скорей всего, болезненно.[icon]https://funkyimg.com/i/2SNPZ.gif[/icon]

+2

10

[nick]alina starkova[/nick]если приставить свет кому-нибудь к горлу можно
запросто заработать полумесяц под глазом

это всегда происходит невовремя: чувства неуместные, александр тянет за золото у неё в груди (больше осторожно чем предупреждающе) и алина вынужденно осекается, прикрывает глаза. что-то, из разряда «я не в состоянии контролировать» там всё равно болит, и супруг тоже ощущает — может не сразу, но вопросы обязательно станет задавать. алина сумеет соврать, проблема не в александре.

(алина, проблема в тебе)[icon]https://i.imgur.com/wp4LrWi.gif[/icon]

на каза просто приятно смотреть — как на закат, или как на только что распустившийся цветок, или как на красивых людей, прогуливающихся улицами ос альты. у них ничего общего, но ощущение от взгляда одно; будто сердце оплели стальным обручем и сжимают теперь, наблюдая за реакцией. алина улыбается ровно, но чувствует — и ничего нормального (ровного) в её состоянии нет.
солнце скрывается за горизонтом и именно в этом (конечно же) и причина неловкости, и причина её неуверенности — она перебирает ранее сказанные фразы в уме, и всё кажется таким глупым, пустым, будто вернулась на несколько лет назад и снова уныло топчешься на пороге чужой палатки. когда каз смотрит, царица ему уступает — являет собой алину; больше алину из военного училища чем алину с икон.

в государстве которого не существует которым я еще правлю
и которое я выключаю

— финансовое состояние равки это не твои проблемы.

каз наверняка научен керчией, люди — товар; с позиции товара, однако, обычно теряешь способность рассуждать беззаботно и радостно. алина тоже когда-то таким была, но сделала свой выбор; чтобы больше никогда подобного не чувствовать. корабль принадлежит ей, успокаивает она себя, и всё, что находится в равке, тоже её. потому каза необходимо было забрать из кеттердама — там у неё прав недостаточно.

алина замирает на палубе, застывает на несколько секунд — дыхание сбивается; света на небе уже толком нет, успокоения искать негде. внешняя незыблемость каза, разумеется, иллюзия — но алина не торопится её размывать; пока что выигрывает он, и она поддаётся, вздрагивает, осекается, не понимает.
море успокаивающе шумит, алина касается рукой усилителя на шее — всё будет хорошо. алина, всё будет хорошо.

ведь вот наверное несчастье когда перестают играть сверчки

когда ты покинешь равку говорит алина и когда я вернусь в керчию говорит каз, и это кажется почти забавным — суть, вроде бы, одна, но акценты они расставляют разные. алина на всякий случай запоминает: то, что для каза будет значить возвращение, для неё обратится потерей. возможно, тогда, не стоит и отпускать?

грязь на святых не скапливается — вот алина отворачивается, когда умирает николай, вот алина по пояс в крови и платье у неё белоснежное, вот она похищает человека и планирует удерживать его против воли; и всё равно остаётся святой. грязи в мире алины нет.
грязь существует в керчии, шухане, может и во фьерде, и ещё где угодно — а пространство в алине пусто, ослепительно и светло, пятнышки не остаются, даже от дарклинга. если он не смог, хочется смеяться ей, как сможете вы? если та темнота не сумела, в ком может оказаться ещё темней?

алина смотрит на каза и запоминает: как он недовольно морщится, как скрывает свой дискомфорт, иронизирует, глядит на неё и как будто бы сквозь, и это раздражает особенно. алина не приказывает смотреть потому что хочет чтобы он сделал это сам.
посмотри на меня. посмотри и докажи, что алина (та алина) всё ещё существует. посмотри.

а я могла бы слушать только барабаны
не прерывая марша

до поездки в керчию в алине был только александр: его злость, его сожаления, его любовь; она разделила это напополам, разместила в себе и дарклинга всё устроило. он больше не был один (алина обещала, что не будет уже никогда). сейчас в алине что-то ещё — волком глядит на каза в перчатках, на каза у края палубы, на каза со спутавшимися на ветру волосами.
посмотри на меня, а не сквозь меня, блять не произносит алина и прижимает к груди ладонь; новое чувство оттого не становится меньше, но так проще. наверное.

так ведь проще, да?

— когда-нибудь? — пожимает плечами алина.
(когда узнает мой муж)
(когда я пойму зачем утащила тебя из керчии)
(когда всё образуется)
— вечности у тебя в запасе нет так что вечно я не стану тебя удерживать.

алина врёт — казу, александру, себе; а может и нет. дарклинг говорил, что она нужна ему, и может так это со всеми работает, и может просто каз теперь нужен ей?

горизонт ещё немного красный, но красный это уже не золото, а темнота. алина поднимает голову — воздух свежий
(что-то в алине воскресает,
но и в этом, к сожалению, темноты тоже больше)

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » demon like me