POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » - ты моя фобия.


- ты моя фобия.

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Код:
<!--HTML--><table style="table-layout:fixed;width:100%"><tr><td><p><span style="display: block; text-align: right"><img class="postimg" src="http://sd.uploads.ru/xNysw.gif" alt="http://sd.uploads.ru/xNysw.gif" /><br /><span style="font-size: 10px"><span style="color: maroon">- Я не твой Баки, - говорит ему тихо Зимний.</span><br /><span style="font-family: Century Gothic">Не убивай меня - моя фобия, <br />
Мне без тебя не жизнь, а утопия. <br />
Как вновь найти себя? Больше я не я,<br />
Ведь ты - моя самая сильная фобия.<br /></span></span></span></span></p></td><td><p><span style="display: block; text-align: left"><span style="font-size: 10px"><span style="color: maroon">- Мы справимся с этим, - твердит Капитан.</span><br /><span style="font-family: Century Gothic">До края один шаг, дальше пустота. <br />
Дай мне какой-то знак, но вновь тишина. <br />
Мой самый сильный страх быть, но без тебя, <br />
Ведь ты - моя самая сильная фобия.<br /></span></span></span><br /><img class="postimg" src="http://s9.uploads.ru/lG1xv.gif" alt="http://s9.uploads.ru/lG1xv.gif" /></span></p></td></tr></table>

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-19 01:36:56)

+1

2

Когда Джеймс, - именно Джеймс [Зимний настаивает, что его зовут так, не Баки] переселяется в квартиру капитана Роджерса после реабилитации, чертовых тестов и с выпиской от психиатра, в которой есть приписка - "Не окончательно стабилен", и "Сдан на поруки Капитану Америка под его полную ответственность за поведение пациента", Стив празднует маленькую победу и сияет похлеще рождественской елки на площади  Рокфеллер-плаза в Нью-Йорке, о чем в Башне Мстителей тот час же появляется куча непристойных шуточек. Но Стиву и на это наплевать, откровенно говоря. Он добился своего. Он везет Барнса к себе домой. К ним домой.

Пусть Зимний сколько угодно твердит, что ничего не помнит из их общего прошлого, это не волнует кэпа нисколько [он упорно убеждает в этом Мстителей, Фьюри, весь мир, но себя самого, в самую первую очередь]. Он пожимает почти равнодушно плечами и заверяет, что это и не важно. Ему вполне достаточно того, что он - Джеймс [не Баки] жив, что на него больше не ведут охоту все спецслужбы мира и что он старается адаптироваться в этом мире. Он не рассказывает больше историй из общего прошлого, не пытается прикоснуться к Зимнему даже случайно. Он принял правила игры. И только Наташа качает головой из стороны в сторону, держа Клинта за руку. Она переживает за Стива, потому, что тот уж точно не собирается этого делать самостоятельно.

Первая неделя дается капитану и вправду относительно легко. Он будит Джеймса [не Баки] по утрам, барабаня костяшками пальцев по красноречиво закрытой двери его спальни, готовим им завтраки [и старается не думать о том, что Барнс всегда был тем, кто занимался этим в тридцатые годы, когда они жили вместе после смерти матери Стива, потому, что Роджерс готовить тогда не умел, да и сейчас у него получается едва ли лучше, но раз уж Зимний не обременяет себя такими мелочами, то и выбора-то у кэпа нет], не морщится, когда тот отказывается от совместных пробежек и не лезет к бывшему другу в душу. Ему бы свою-то по осколкам собрать воедино.

Стив часто смотрит на Барнса непозволительно долго, а после уходит к себе, всегда оставляя дверь чуть приоткрытой, словно в немом приглашении, которое никогда не сорвется с его губ. Рисовать или разрабатывать планы новых миссий или просто слушать, как Барнс смотрит очередной фильм. Его Зимний на совместные просмотры никогда не зовет. А Роджерс пытается, правда пытается не обижаться. Он же терпеливый, он же понимающий, он же, мать его, Капитан Америка, и не важно, что душа в клочья, а сердце вырвано из груди было еще в далеком сорок пятом, когда за секунду до того, как Баки начал падать у него что-то оборвалось внутри и он понял - не успеет, не удержит.

На второй неделе, когда Барнс возвращается домой под утро, пропахший чужим парфюмом и со следами ярко-красной помады на шее [буквально за пару минут до того момента, как кэп почти уже решается позвонить Мстителям, чтобы те помогли найти сорвавшегося Зимнего], Роджерс сбегает в ванную, и запираясь в нем, сидит под обжигающе ледяными струями воды, поджав колени к груди. Считает до тысячи, и еще раз в обратном порядке, искренне надеясь на то, что за это время Джеймс [не Баки] скроется в своей комнате. Надо ли уточнять, что Барнс надежд Роджерса не оправдывает. Он напротив сидит на кухне, поглощает давным давно остывший ужин и нагло запивает все это - его, Стива - грейпфрутовым соком. В этом момент Стив почти его ненавидит и от этого "почти" в тысячу раз хуже.

На третьей недели Роджерс сваливает из квартиры, оглушающе хлопая дверью так, что та слетает с петель, а вслед ему доносится хриплый смех Барнса. Капитан звонит Сэму и зовет его в бар. Не то, чтобы Сокол был бы против, но он тактично напоминает о том, что Стива выпивка не берет. Капитану плевать - он готов попытать счастья, даже если придется влить себя пару ящиков бурбона или попросить того асгардского пойла у Тора. Если честно, то лучше уж так, чем оставаться в квартире. Чем слышать, как Барнс трахает какую-то девицу за слишком тонкой стенкой. Чем понимать, что терпения у него уже не осталось. Вот ведь вправду говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. Роджерсу кажется, что он его собирается сделать. Потому, что он готов признать - Джеймс это точно не Баки.

Капитан настоятельно просит у Фьюри новых заданий, миссий, он даже готов даже котят с деревьев снимать, если нужно. Только не нужны ему выходные. Он почти прописывается в башне Старка. Он отдается целиком и полностью тренировкам новых агентов и своим собственным. Когда Скотт говорит о том, что это за сегодня уже десятая порванная в клочья Капитаном груша, тот зло интересуется не желает ли Лэнг её заменить. Роджерс пьет литрами черный кофе без сахара и сливок и всерьез думает о том, чтобы стащить у Барнса его треклятые сигареты. Он уже на грани. А Барнс кажется только больше и больше веселеет. Роджерс со всей серьезностью обдумывает как вариант - его избиение до полусмерти. Не самые радужные мысли для символа нации, для национального героя и достояния Америки. Но Стиву, если честно, уже плевать на такие мелочи.

От него шугаются в Трискелионе. Фьюри спрашивает не нужно ли Кэпу отдохнуть, а Роджерс интересуется куда ему его тактично послать, чтобы директор заткнулся. Капитан возвращается домой только, чтобы принять душ и поменять одежду. Барнса он игнорирует. Тот же игнорировал его все это время. В конце концов, он ему ничем не обязан. И плевать, что на бумагах это совсем не так. Роджерс и сам себя боится. Сэм водит его по всем ему известным барам, Беннер предлагает релаксирующий чай, а Старк в своей манере сует ему пару визиток с номерами девиц, которые будут только рады снять напряжение с плеч Капитана Америки.  Лишь Наташа снова качает головой и волнуется все больше. Роджерсу не нужно, чтобы за него волновались. Ему нужен Баки. Но есть только Джеймс, да и то, даже не у него, а у любой желающей девицы. И похоже, он не справляется.

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-19 17:17:03)

+1

3

Посттравматическое стрессовое расстройство, психогенная амнезия, парамнезия. Наверняка далеко не полный список того, что можно найти в той медицинской карте сержанта Джеймса Бьюкенена Барнса, которую ему не показывают. Для него самого завели карту отдельную, и Джеймс кривит губы, когда думает, как же сильно его могло потрепать в аварии, раз у него до сих пор мозги накребень и не все воспоминания собираются в кучу.

В большинстве воспоминаний — люди без лиц, они картонные, неживые, и двигаются как марионетки, которых тянут за ниточки. Он просыпается в холодном поту, утыкается в подушку и долго, мучительно пытается вспомнить, как дышать, потому что сам воздух царапает глотку, а перед глазами — смазанные расплывчатые образы. Паника застилает разум так отчётливо, что остаётся только считать собственные вдохи и ждать: задохнётся или справится. Чуть более свободный вдох расправляет сжатые спазмом лёгкие, ему становится немного проще, и, может, через полчаса он вновь забывается вымученным сном без сновидений, и эта чернота — для него сродни спасению.

Его забирают в какой-то дом, и Джеймс ощущает чувство жаме вю: ему говорят, что он здесь жил до аварии, вместе со своим товарищем, и вот та комната, ага, та самая, принадлежала ему. Джеймс этого, хоть убейте, не помнит, хотя помещение по увещеванию многих должно быть ему знакомым. Квартира выглядит чужой — принадлежащей Роджерсу, не ему, — но он обживается в ней приблизительно за неделю. И постоянно закрывает двери в свою (?), комнату, чтобы Роджерс не видел, как его кроет страхом по ночам.

Днём он может это контролировать. Но не ночью.

Когда Роджерс впервые называет его «Баки», Джеймс только вскидывает брови и переспрашивает: «Ты кого козлом назвал?». Роджерс как-то стушевался, и Барнс решил, что тот обознался. Ну, с кем не бывает.

На вторую неделю он начинает выбираться из квартиры и гулять по городу, с каждым днём задерживаясь всё сильнее. Его увлекают новые места, которые он видит словно впервые — но он же жил здесь! — ему нравится, как на него заглядываются девушки, а некоторые из них норовят подложить записку с номером телефона. Одной такой он всё же звонит на пробу, а потом возвращается домой со следами алой помады на шее, потому что красотка оказалась по-домашнему простой, но горячее стриптизёрши в ближайшем баре, в своих шмотках сверкала лучше новенького «Феррари», ещё немного курила травку и немного пила текилу. Роджерс, кажется, пулей заперся в ванной, и сидит там так долго, что Джеймс начинает задумываться, а не сорвало ли трубы или не решил ли «друг» что-нибудь с собой сделать. Ну, даже такие трагичные вещи в любом случае не отменяют банального желания пожрать.

Джеймса честно начинает раздражать поведение соседа по квартире, поэтому на третью неделю он не выдерживает. Подходит к Роджерсу, хлопает правой ладонью по плечу и говорит: «Может, перепихнёмся по-быстрому? Говорят, секс снимает стресс и качает пресс». Роджерс смотрит на него такими глазами, а потом скидывает его ладонь со своего плеча и с такой сильной закрывает дверь, когда выбегает из квартиры, что та разве что с петель не слетает, а побелка у косяка пестрит трещинами. Джеймс охрипло смеётся, разворачивается и приземляется на диван, бездумно листает каналы, пока не останавливает внимание на каком-то боевичке.

С тех пор всё пошло по одному месту.

Роджерс больше не мельтешит в квартире. Он всё больше пропадает где-то, а домой заявляется, чтобы замертво упасть на кровать и продрыхнуть до самого времени подъёма. Джеймс его не трогает, хоть иногда внутри и просыпается желание подначить его хотя бы на перепалку: до того Роджерс становится похож на механического зомби, что Барнсу попросту стрёмно на него смотреть. Стрёмно, потому что чувствует что-то сродни жалости.

Днём всё хорошо, и Джеймс думает, что возвращается во внешний мир: он может сидеть и залипать в телевизор, вечером развлекаться с любой девушкой, которая ему понравится, а иногда его приглашают в Трискелион на какие-то тесты, небольшие тренировки, и всё, вроде бы, идёт как надо.

По ночам он всё так же вгрызается зубами в подушку, только чтобы в голос не орать от боли, царапающей глотку, и паники, застилающей разум размытыми образами людей без лиц. Их много, а ещё отвратительнее, когда у каждого лица расцветает багровая дырка промеж предполагаемых глаз, и тело безвольным кулем валится в братскую могилу.

Джеймс думает о том, как же ему всё это осточертело. Джеймс думает о том, что, наверное, ему нужно поговорить с Роджерсом, потому что тот себя угробит, а это ни в какие ворота не лезет. Он же заботился о Барнсе в первое время после аварии? Ну вот и Барнс может не дать ему прибегнуть к изощрённому способу самоубийства.

Отредактировано James Barnes (2019-01-30 10:48:23)

+1

4

Роджерс понимает, что даже его суперсоладтский организм, в котором кровь заменила сыворотка в таком бешеном темпе жизни, скоро перестанет функционировать нормально и через еще несколько дней Капитан просто не сможет найти в себе силы даже на то, чтобы утром подняться с кровати. Он, правда, понимает это. Проблема в том, что ему плевать, хотя даже не плевать, нет, он жаждет этого  [забвения] - жаждет тоже забыть, вытрясти из себя воспоминания, оставить позади все чувства_желания_надежды. Не слишком это честно по отношению к Барнсу, который прошел через ад, и Стив этот ад помнит как никто другой. Помнит куда лучше, самого Джеймса. Это-то и хуже всего.

И Стив готов почти на что угодно, чтобы не вздрагивать каждый раз чувствуя на себе взгляд Барнса, слыша его голос и понимать: не Баки. Чтобы можно было так же открыто с вызовом смотреть в глаза напротив и понимать, что чувств никаких нет. Ничего нет. Но проблема в том, что все осталось на своих местах. Выжигает его изнутри. Убивает. Выхолащивает. И он не знает, как найти способ избавиться от этого. От того чувства, которое никому окромя него не нужно. Как избавиться от желания найти в барнсе своего Баки.

Он остервенело бросается из миссии в миссию и подумывает о том, что тот чертов персональный этаж в башне Мстителей не такая уж и плохая затея, только звонить Старку не спешит. Хотя и уверен в том, что Барнсу без него будет лучше. А Стиву... А Стиву станет куда легче. По крайней мере он больше не будет впиваться взглядом шальным в ничем не повинного Джеймса, который в принципе-то не виноват в том, что он не его - Стива - Баки.

А еще его просто напросто выбешивает - эта чертова постоянно запертая на ночь дверь в комнату Джеймса, словно того, что тот от него отгородился стеной непробиваемой из издевок и насмешек ему мало. Роджерса так и подмывает вынести её с одного удара плечом, чтобы убедиться в том, что у Джеймса [не Баки] все в порядке, что он не мучается от ночных кошмаров, в следствии ПТРС, что врачи ЩИТа знают свое дело на сто процентов и новая память Барнса не дает осечек и сбоев.

Но воспитание, уважение к личным границам другого человека и элементарная простая вежливость не позволяют ему этого сделать. Потому, он каждый гребаный вечер разворачивается и плетется к себе в спальню, оставляет все так же по привычке дверь открытой, хоть и понимает, что надеяться на на что. Джеймсу он не нужен. да и Джеймс в принципе-то и не нужен Стивену. И в какой-то момент Роджерс тоже запирает дверь. Сердце запереть у него не получается. И этой ночью он не спит до самого утра. Потому, что боится, что ему приснится Баки. А этого он точно не выдержит. 

Фьюри вызывает его на ковер после того как Роджерс умудряется отключиться посреди совещания, так и уснув на сложенных на столе руках посреди планов и схем какой-то очередной базы ГИДРы. Ник впивается в лицо Капитана своим единственным глазом и советует от всей души - отдохнуть, дать себе тайм-аут и перестать так загоняться: на базе не для ни секрет, что Роджерс единолично решил спасти мир от всех угроз, даже самых банальных и примитивных. Стив качает головой из стороны в сторону: что угодно, только не это; только не отпуск; не выходные; не сокращенный рабочий день. Иначе он точно чокнется. И тогда фьюри бьет словами наотмашь, заставляя Капитана отшатнуться: "Это ведь из-за барнса?!"

Капитан и хотел бы солгать, но сглатывая подкативший к горлу ком молча кивает и садится в кресло [падает в него], закрывая лицо руками. Ник долго вещает о том, что выбора не было, что Стив сам согласился на такой способ реабилитации, что так лучше в первую очередь для самого Барнса: тот и без того хватил лишку, когда был Агентом_Зимним Солдатом ГИДРы. А Стив желает сейчас только одного, чтобы директор заткнулся нахрен и прекратил жалеть его. Он не хочет жалости. Он просто хочет, чтобы его лучший друг к нему вернулся. И пусть это хоть сотни раз эгоистично, но Стив только об этом и может думать. Но, разумеется, Роджерс лишь сухо говорит в ответ, что все помнит [это же не ему врачи-коновалы переписали всю жизнь начисто_набело] и понимает, а после спрашивает разрешения идти. Уходя он не хлопает дверью, лишь подхватывает щит и говорит, что завтра будет в порядке и его личные проблемы больше не будут отражаться на несении службы. Капитан Америка не должен подводить страну, которая в него верит. Не верит в себя только сам Стив, но какая разница?!

Промаявшись полдня в попытках собрать себя самого воедино, бродя по улицам, обедая в очередном старбаксе дерьмовым гамбургером, запивая тот еще более противным кофе, он все же набирает Тони. Старк говорит, что этаж капитана полностью готов к заселению и ехидно замечает, что для его - Стива - Белоснежки там тоже есть отдельные комнаты. Капитан чуть было не посылает Старка звучно туда, где раки зимуют, но прикусывает язык и благодарит. Он приедет в ближайшее время. Нет, разумеется без Барнса. Потому, что тот [мудак] наверняка захочет остаться в квартире. И, нет, у них никаких отношений. А, еще у Роджерса вовсе не свербит от желания засадить джеймсу по самые уши_гланды или что еще там себе в своем извращенном сознании успел надумать Железный Человек.

В общем Старк-таки оказывается послан так звучно, что на пару секунд [а это многого стоит, тони не так уж и просто удивить] замолкает, а после говорит, что перепишет протоколы защиты для Стива, и вышлет с посыльным ключ-карту. Роджерс опять благодарен [он уже стольким людям и за столькое благодарен, что ненавидит это чувство.Он и себя самого ненавидит, если честно. Себя ненавидеть куда проще, чем неповинного в его срывах Барнса, который только и хочет, что жить нормально].

Он собирает сумку: бросает в неё содержимое одного своего единственного шкафа, утрамбовывая руками плотнее [куда только делся тот аккуратист Стиви, которым он был в прошлом столетии, прилежно укладывающий всегда вещь к вещи и помешанный на идеальной чистоте их с Барнсом маленькой квартирке в Бруклине]. Чтоб поскорее управиться, и убраться отсюда: из квартиры, которую с таким трепетом и надеждой на светлое для них с Баки будущее обставлял год назад после того, как нашел Зимнего и возымел надежду на то, что все у них с Баки будет хорошо. оборачивается, чувствуя затылком обжигающий взгляд Барнса и передергивает нервно плечами, снова возвращая взгляд к сумке и произносит :
- Я поживу у Старка. - не оборачивается, не ищет привычно такие знакомые_незнакомые глаза. Не желает в них снова тонуть, и потому продолжает говорить: - Я нужен Мстителям. Тони откопал где-то очередного супер-героя и тот нуждается в нормальном наставнике, - он и не лжет даже практически. Потому, что в действительности у Тони и вправду есть стажер-мальчишка из Квинса шестнадцати лет от роду, обладающей какой-то там супер-силой. - Ты и без меня прекрасно справляешься. С твоими врачами улажу все завтра. проблем не будет. Я останусь твоим куратором, - он выдает это все сплошным речитативом. И поднимается на ноги, держа сумку в руках. Джеймс его не станет останавливать, для Барнса он вроде очередного предмета интерьера. Думает Роджерс : как лампа настольная или кресло у окна. Вроде бы и не нужная вещь, а выбрасывать жалко.Просто предмет. 

Стив в этом уверен. От этого еще больнее. Еще горше. И он остается так и стоять посреди полузаброшенной собственной спальни, глядя прямо в глаза Барнса. Отпусти меня, - молят его глаза. Останови меня, - кричат они.

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-23 12:17:49)

+1

5

Всё становится только хуже, когда Джеймс замечает, что его [вынужденный] сосед творит чёрт-те что не только с окружающими, но и с самим собой. Он сам мне может сказать, почему такое свинское поведение вызывает у него волну раздражения. Поднимающуюся откуда-то изнутри. Иной раз хотелось просто взять Роджерса за шкирку, встряхнуть, как котёнка, и ткнуть мордой в стену. Может быть резкая реакция на источник дискомфорта и боли вернула бы его хотя бы в состояние стояния, и он перестал бы ползать как сомнамбула от Трискелиона (или как там этот из штаб называется) и обратно. Словно на автопилоте, вот только Роджерс — не «Тесла», далеко не уедет.

Наверное, это просто неправильно. Джеймс убеждает себя в этом, качает головой и поджимает губы. Очень просто убедить себя в правдоподобной причине, почему ему не нравится происходящее. Ну, типа, Роджерс же за ним следил, пока он находится в неадекватном состоянии после аварии? З – забота. И так далее по списку. Иной раз Джеймс не мог вспомнить, как пользоваться той или иной вещью, и чувствовал себя крайне униженным, зато рядом находился всё тот же Роджерс, который мог, в случае чего, без толики насмешки во взгляде подсказать или показать.

Джеймс полюбил современные консоли. А контроллер с джойстиками – отличная разминка для координации протеза. Хотя, говоря начистоту, реакции протеза зачастую опережали реакции его собственной, нормальной руки.

Он не задерживается в квартире, продолжая большую часть времени проводить вне её стен. Он замечает за собой, что ему не нравятся высокие стулья с подлокотниками, и предпочитает либо оставаться на ногах, либо сесть хотя бы на скамью. Он посещает тренировки, потому что думает, что должен поддерживать физическую форму, и поджарость [думает – появившаяся в стационаре после аварии] постепенно сменяется литыми мышцами, прекатывающимися под кожей, а стоит ему выпрямиться – кажется, будто он стал ещё шире в плечах.

В принципе, неплохо, если бы не всё тот же Роджерс.

Иной раз Джеймс ловит на себе взгляды и сжимает зубы плотнее, потому что ему видится за этими взглядами затаённая жалость Джеймсу жалость не нужна, его раздражают подобные проявления эмоций, потому что он считает: что было, то прошло, не хрен убиваться по прошлому, гораздо проще смотреть в будущее и думать, что с ним можно сделать. Джеймс одёргивает Стива, подкидывает шпильки в разговорах и откровенно охаживает взглядом, прикидывает и посматривает, как крупный хищник на хищника своих же габаритов. Вот только вместо того, чтобы скалиться, Роджерс предпочитает забиваться в угол.

Вернее, предпочитал.

В какой-то момент — Джеймс не замечает, в какой именно — Роджерс скалит клыки.

Начинается всё с малого. А потом Джеймс попросту прислоняется правым плечом к дверному косяку и наблюдает за тем, как Стив остервенело скидывает вещи в сумку, кажется, даже не разбираясь, что конкретно он туда скидывает и надо ли ему в принципе. Очень похоже на сцены из дешёвых бульварных романчиков: неверный муж спешно пакует вещички и врёт что-то про срочную командировку, а неверная жена степенно кивает и уже представляет, как позовёт в свою спальню лучшего друга собственного мужа.

Роджерс говорит, что поживёт у Старка.

Ну… чем-то похоже, да. Остаётся определиться с ролями неверной жены и лучшего друга.

Не то чтобы Джеймс читал бульварные романы. Пару раз. Смеха ради. А ситуация становится натуральным фарсом.

Роджерс говорит про Старка, про супергероя, которому вдруг срочно понадобился напарник. Про то, что с врачами можно договориться, и что Джеймс может остаться в квартире, а Стив всё равно будет числиться его куратором.

Куратор. Слово отзывается холодной дрожью по позвоночнику.

Вместо того, чтобы отстраниться и дать Стиву пройти, Джеймс почти лениво вытягивает бионическую руку и упирается ладонью в противоположный косяк, загораживая тем самым дверной проём. Теперь, если Роджер захочет уйти, ему придётся либо попытаться сдвинуть руку, либо наклониться, а, учитывая его рост, проползать буквально на полусогнутых ему вряд ли захочется.

Ага, я понял.

Джеймс вскидывает брови, смотрит на Стива со смешением насмешки и раздражения.

Твои приятели давно тебя видели? А ты сам себя — в зеркало хотя бы?

Джеймс наслышан о Тони Старке, даже видел несколько раз. Лощёный, холёный, знающий себе цену и помыкающий другими, как будто они его персональные мальчики на побегушках. Не стоит спорить с тем, что Старк своё дело знает: один раз пришлось просидеть пару часов в одном помещении, пока Старк снимал пластины с бионики и изучал, каким образом протез откликается на нервные импульсы и сигналы. При этом кривил рот, говорил что-то о топорны[ русских технологиях, но по нему было видно, что чужую работу он уважает.
А Джеймс никак не мог взять в толк, причём тут русские технологии.

Проспись сначала, а потом сваливай к чёрту на куличики, — Джеймс выразительно кивает на сумку, подчёркивая, что имеет в виду направление, а не посылает по адресу. — Если ты устроишь аварию посреди города, на одного контуженого станет больше.

Джеймс часто подшучивает над своим состоянием с особенной интонацией. Это не назвать злобой, скорее, досадой. Ему не нравится, что приходится быть проблемой как для себя, так и для остальных. Для того же Стива. И страх оказаться проблемой с лёгкостью скрывается за раздражительностью.

Пожалуй во всём этом есть только один плюс. Если когда-нибудь Джеймс всё-таки начнёт орать во сне, Стив этого не услышит.

+1

6

Я хочу чтоб мне стало все равно до предела // все равно до мурашек
Я хочу чтоб мне стало все равно где ты с кем ты // все равно до мурашек

Роджерс упрямо поджимает губы и бросает сумку на пол, отпинывая её носком ботинка подальше вглубь комнаты и не отводит ошалелого несколько безумного взгляда от Барнса. - Серьезно, Джеймс? С каких это пор тебя волнует моё благосостояние? Да я же для тебя - чертов предмет обстановки не больше! Я вообще порядком удивлен, что ты заметил, что я собираюсь съехать. - рычит Стив. Видит Бог, он устал. Он устал от жалости своих собственных друзей [и от того, что они теперь уже и не лезут в душу с советами или помощью, а просто жалеют беднягу-однолюба Роджерса, который сохнет по объекту собственного вожделения не в силах его вернуть; потому, как возвращать некого], от понимания в глазах начальства [от постоянно подбрасываемых в обход Ника Марией миссий, на которых он себя и вымотать толком не может настолько они просты].

Он готов сломаться. Хотя нет: он уже сломлен. И молчать у него больше не получится. Сил не осталось на это ни моральных, ни физических. Ни каких в принципе не осталось. Его и самого-то не осталось. Весь вышел. Сгорел.

Да, Барнс вовсе не виноват в том, что с ним произошло [это только его - Стива - вина. Только он виноват в том, что стало с Баки]. Он не виноват в том, что он не помнит ни единого мгновения, которые они делили пополам: на глазах у всех будучи лучшими друзьями, а в застенках собственных душ, прячась от всего мира становились - возлюбленными, любовниками. Джеймс не виноват вовсе в том, что для него Стив ничего не значит, если вообще не меньше, чем ничего. Джеймс не виноват.

Но Стив больше так не может. Стив просто не может быть больше тем правильным, всепонимающим и прощающим человеком, которым его привыкли все видеть. Он и сам себя ненавидит, более того - презирает за эту слабость, но и поделать с собой больше ничего не может. Он сломался об Барнса. Как и тогда в конце тридцатых, когда будучи еще хлипким тщедушным мальчишкой целовал эти пухлые губы и обещал, что будет любить его вечно. А Баки усаживал его на колени и шептал ему: "Я с тобой до конца", а после прижимал к себе намертво, так чтоб они сплавлялись телами воедино.

Он устал смотреть на Барнса: видеть те же самые глаза, которые семьдесят лет назад смотрели на него с любовью, затаенной нежностью, а сейчас такие холодные, чужие, равнодушные. Он просто устал от того, что этот Джеймс впитал в себя столь многое и от многих, но не сохранил в себе ни единой черточки от Баки. И поэтому он сбрасывает куртку с плеч своих, скидывает кроссовки, ведет тугими напряженными плечами, разминая их и произносит_чеканит_приказывает, если так угодно, в конце концов он тут старший по званию:

- Ты и я. Сейчас. Спарринг. В гостиной. Ты же помнится - хотел этого. Так давай. Сейчас самое время. Обещаю работать в полную силу.

А после отбрасывает бионику в сторону так словно она ничего не весит [позволяя сыворотке отрабатывать свою мощь за пределами собственных возможностей - его злости на это вполне себе предостаточно], и намеренно задевая Джеймса плечом, двигается по коридору вперед и налево. Расталкивает мебель по углам, не особо переживая за обстановку, отталкивает диван, после на него же бросает журнальный столик, отфутболивает от себя кресла, и закидывает подальше чертов торшер. Высвобождая пространство для поединка. У него зудят пальцы от желания ударить, причинить хотя бы физическую боль. Или еще лучше почувствовать её самому. Он - чертов долбаный наркоман и его наркотик больше не существует в природе от того, у Кэпа окончательно сносит крышу и плевать он хотел на то, что думает об этом Барнс. И на его эту псевдо-заботу тоже плевать. Ему просто нужно выплеснуть все свое собственное дерьмо.

Встает в стойку, маня на себя Барнса. Его губы расплываются в жесткой улыбке. Он готов дать своей ярости выход. Он готов на что угодно, только бы боль ушла. Только бы стало чуточку легче дышать. Только бы не видеть этих глаз, в которых нет ничего от Баки. Нет той любви, без которой он задыхается так, как не задыхался даже будучи астматиком.

Не дает Барнсу прийти в себя  или остановить или хоть что-то сказать, нападая первым. Наносит сразу несколько четко, хорошо поставленных ударов по почкам. Уходит в клинч, а после снова набрасывается: прямым, боковым, снизу. Не сдерживается, как и обещал. Вымещая на Джеймсе - всю свою досаду, всю скопившуюся за последний год после того, как нашел его и привел в ЩИТ, боль. Когда он приземляется на перевернутый стол, лежащий посреди хаоса их полуразрушенной кухни [и когда они только успели сюда переместиться?!], он смеется хрипло и надрывно, сплевывая кровь из рассеченной губы на паркет, и утирает её тыльной стороной ладони.

- Это я только начал, - обещает Капитан. И в этом обещании сокрыта вся его тьма. Все его демоны. Все те слова, которых он никогда больше не скажет. Потому, что Джеймсу они не нужны. А Баки мертв.  Его Баки действительно мертв. И от этого так нестерпимо больно, что Кэпу рвет башню.

Он снова нападает первым, не позволяя себе думать, он живет на чистом адреналине и уверен в том, что у него сломаны как минимум пару ребер и несколько пальцев: бионика - это вам не шутки. Рычит сквозь стиснутые зубы, подсекает резко Барнса, приседая, а после наваливается на него сверху, придавливая того весом собственного тела к полу, стискивая его бока коленями до хруста в костях, зажимает его запястья над головой и смотрит в его лицо. Не отводит взгляда. Не позволяет тому себя сбросить придавливая еще сильнее. Дышит слишком тяжело и рвано. И понимает, что если бы Джеймс захотел то скорее всего бы уже его сбросил. Капитан почти выдохся. А вот легче ему так и не стало. Никогда не станет. И он принимает свое поражение, склоняя голову в бок и шепча:

- Не могу. Я не могу так больше, Баки, - и плевать на то, что нельзя его так называть. Плевать на то, что Джеймс едва ли поймет такую резкую перемену в настроении Роджерса. Он прижимается своим лбом ко лбу Барнса и закрывает глаза. - Убей меня, а? Чтоб не мучился. И тебя не мучил.

+1

7

Стив аж сумку от себя отпинывает, и Джеймс вскидывает брови, не совсем понимая причины такой реакции. Если его что-то раздражает, так высказался бы прямо, а не запихивал язык в жопу и изображал оскорблённую невинность. Ещё взгляд этот. Как будто Джеймс перед ним собственноручно собаку расчленил.

Знаешь, тут любой обратит внимание, ты ж целую драму устроил. И дверь демонстративно распахнутой оставил? — Джеймс огрызается практически автоматически, не задумываясь над тем, что говорит. Его порядком злит вся эта ситуация, и он видит, что Роджерс злится тоже. — Естественно я обращаю внимание, потому что ты за мной приглядывает, пока я был в раздрае, и я не могу оставить всё вот так вот!

Звучит, как будто для него забота — это долг, который необходимо вернуть. На самом деле он просто чувствует себя… некомфортно? Что должен не только получать, но и отдавать? Роджерс, по факту, ничего плохого ему не сделал, но при этом агрится так, будто он, Джеймс, что-то задолжал, но не помнит, что именно. У Джеймса и так в голове кавардак. Он вспомнил бы, если бы ему помогли вспомнить, но любое мало-мальски отчетливое воспоминание связано с людями, у которых нет лиц. Чёрт возьми, ни у оного человека в его памяти нет лица, и это настолько жутко, что уже диким кажется, что в реальности люди смотрят на него.

Барнс тихо хмыкает, когда Роджерс вдруг скидывает с плеч куртку, разувается, и приобретает вид такой решительный, будто прямо здесь и сейчас решает дела государственной важности. Ладно, может быть у себя там, в ЩИТе, он действительно занимается чем-то подобным, но здесь и сейчас, в его квартире, у него не может быть дел важнее, чем просто завалиться и наконец-то выспаться. Ну, может быть ещё пожрать. А ещё можно использовать кровать не только для собственного сна, но и физических упражнений с кем-то.

О физических упражнениях Роджерс и говорит. Правда, не того рода.

Джеймс не напрягает руку, поэтому Стиву удаётся довольно просто убрать её со своего пути. Что же, если Роджерсу нужно выпустить пар — отлично, прекрасно, почему бы и нет. Джеймс давно его на это подначивал, вот только Роджерс пасовал. Не бил в полную силу. Уклонялся. Не переходил в конфронтации.

А для Барнса боль, может быть, один из тех способов понять, что он не спит, а находится в реальности.

В гостиной всё готово для того, чтобы устроить спарринг. Вся мебель, занимавшая середину комнаты, сдвинула ближе к стенкам, даже несчастный торшер, на который прикалывали стикеры с напоминалками, и тот оказался задвинут куда-то в угол. Роджерс жестом манит к себе поближе, и Барнс поднимает руки перед собой, сжимает и разжимает кулаки, расслабляет пальцы. Идеально работающий механизм протеза проверяли не так давно, поэтому ничего сверх произойти не должно. После того инцидента Джеймс, помнится, удивлялся, почему ему так просто перемещаться с этой тяжеленной штукой. Складывалось ощущение, что с протезом он ходит как минимум несколько лет.

Роджерс нападает без предупреждения. Они обмениваются ударами, и в этот раз Джеймс чувствует, что тот наконец-то перестал сдерживаться. Удары действительно ощутимы. Он не только защищается, но и нападает, и ярость, плескающаяся в его глазах, на самом-то деле застилает ему взгляд, чем Джеймс и пользуется. Он усмехается жестко, когда в боку боль такая, словно ребро треснуло, зато в почти плавным уклоном в сторону достаёт Роджерса прямиком в челюсть. Сочленения пластин царапают, у Стива по губам кровь стекает из треснувшей губы, а Джеймс снова отходит, чтобы перегруппироваться.

Под спиной жалобно трещит стол, и креслам тоже досталось. Кто-то из них смахнул бра со стены, и по полу рассыпались цветные осколки практически одновременно с тем, как лопнула и замерцала лампочка.

Обещание о том, что это только начало, поднимает волоски на загривке. Джеймс ежится, поводит плечами. Разогревшиеся мышцы приятно ноют, и этого хватает, чтобы частично забывать о боли, поселившейся в повреждениях. Роджерс – чертов суперсолдат, на нем все эти травмы заживут как на собаке. Барнс не такой, и он всё равно работает в пол силы: бионика уже сломала Кэпу пару рёбер, и теперь Джеймс держится к партнеру по спаррингу не левым боком, а правым.

В какой-то момент Джеймс ошибается. Он видит, что Роджерс буквально не в себе, и создаёт видимость ошибки: его валят на пол, он оказывается вжатым в твёрдое неудобное покрытие. Роджерс сидит сверху, удерживает его руки вытянутыми над головой. Пластины на протезе смещаются ниже так, что зазоры между ними становятся немного больше.

Он мог бы вырваться из захвата, но он лежит, потому что Стив наклоняется, и касается лбом его лба, и шепчет с такой усталостью в голосе. От его слов Джеймсу хочется только вскинуть голову и ударить его лбом в переносицу, прямо промеж глаз.

Да кто такой этот чёртов Баки? — Джеймс выплевывает эти слова, хмурясь и смотря озлобленно. — Возьми себя уже в руки, в конце-то концов.

Баки, Баки, Баки. Роджерс, кажется, так зациклен на этом своём Баки, что ничего другого вокруг не замечает. Например, того, что Джеймс не такой мудак, каким его Стив себе там напридумывал.

+1

8

Я хочу в твои глаза! Кому бы рассказать о том, что я не я
Уже четыре дня, а ты не угадал, ты так и не узнал...

- я... а... да, прости, не бери в голову, барнс, - отрезает роджрес и в одно мгновение плавно перетекая в вертикальное положение, утирает кровь с разбитой губы костяшками левой руки, не совсем уверенный в том, что правой сможет в ближайшие несколько часов функционировать в полном объеме. похоже, что сломаны четыре пальца. плевать.

боль душевная так никуда и не делась. она сильнее лишь становится, выламывая суставы, выкручивая_раскручивая. она убивает. она калечит сознание, раздраивает его еще больше - заставляет путаться мысли и вопит_насадно кричит внутри, до хрипоты, до надлома. она заставляет еще сильнее злиться на себя самого в первую очередь. за слабость, за невозможность перестроить сознание, за непроходимую веру в то, что быть может однажды - баки, его баки - смог бы к нему вернуться, если бы стив смог бы подтолкнуть в правильном направлении, если бы только был бы уверен в том, что так можно, что так будет правильно.

за то, что не может двигаться дальше. не может этого позволить и джеймсу, заставляя того буксовать вместе с собой. за то, что винит неповинного не в чем этого нового джеймса барнса в неустроенности своей личной жизни. если б только он понимал. если б только он знал... но так ведь нужно в первую очередь нужно джеймсу - он не должен и ничем стиву не обязан, даже если эта самая забота и продиктована только долгом, то почему же проглотить её так сложно?! и пусть думает, что роджерс - идиот, король драмы, что он просто свихнулся... пусть думает себе, что угодно. только бы не узнал правды, только бы не сломался снова. только бы не видеть его опутанного проводами, электродами, капельницами и срывающимся на вой, от которого душу наизнанку выворачивает и волосы дыбом по всему телу становятся. да, для джеймса так лучше. определенно лучше - не знать, что он - баки. его - стива - баки.

стив не подает джеймсу руки. встанет сам, не маленький ей-богу и он - стив - не нанимался его нянчить. хотя, на самом деле, не только нанимался, но устроил целое представление в кабинете фьюри с требованиями и ультиматумами - только для того, чтобы барнса сдали ему на поруки, чтобы позволили быть рядом, видеть его, слышать его голос снова и снова убеждаться в том, что он - живой и относительно здоровый, пусть и не помнящий ни себя самого, ни стива. но джеймс об этом не знает и не узнает никогда. - извини, джим. я видимо заигрался, - агрится он уже по привычке и отрезает рвано, без анестезии, на живую, так чтоб море крови и боль была настолько обширной, чтоб вытеснила все прочее жестким, не терпящим никаких вопросов после тоном: - нет никого баки. нет и всё тут, не было никогда. - ставит точку он. не собираясь отвечать на поставленный брюнетом вопрос, и уходит в ванную. не оборачиваясь, хотя взглядом барнса кажется можно прожечь в нем дыру размером с кулак. он не вздрагивает. не позволяет себе. он должен с этим справиться. он должен. ради баки. или ради джеймса. ради обоих, черт побери.

сбрасывает с себя футболку, стягивает прямо с бельем спортивки и забирается под струи воды - слишком горячей для обычного человека, для кого бы там ни было слишком запредельно горячей. по спине парит так, что пробирает до костей и нежная белоснежная кожа тут же краснеет, но роджерс не умеряет температуру. ему нужно еще немного боли. еще чуть чуть. еще немного, чтобы забыться. чтобы было так больно, чтоб можно было прикусывать губу до крови. чтоб эта боль вытравила все остальное. он не двигается. расставив ноги на ширине плеч и уперевшись руками в стену, он опускает голову вниз - капли разбиваются о монолитную фигуру идеально сложенного супер-солдата. он дышит в такт биению своего загнанного сердца. не открывает глаз. теряется вне временных рамок и измерений. позволяет кипятку сжигать его тело. позволяет себе почувствовать себя простым смертным.

он выходит только тогда, когда кожа грозится с него сползти нелицеприятными ошметками. кутается в халат банный - подарок старка на прошлое рождество - и находит глазами барнса посреди разрушенной гостиной, в стене которой виднеется силуэт - его или барнса тут уж и не разобрать, если честно и оглядывается вокруг: они за час с небольшим разнесли всю квартиру к чертовой матери. - поехали со мной в башню. старк говорил, что для тебя тоже организовал комнаты, поможешь мне обкатать молодняк. поехали, пожалуйста, джеймс, - роджерс давится его именем, но готов умолять, если придется.

он находит свой старкфон в относительно работоспособном состоянии и набирает тони, чтоб после зайтись в беззвучной тираде состоящей лишь из звучно_непечатных сослагательных. потому, что такого кидалова от железного человека капитан америка никак не мог предугадать. он подает барнсу знак не следовать за ним и скрывается в своей спальне.

- то есть как у барнса теперь нет своих комнат, ты же сам говорил, что они напротив моих, что это мой этаж. в башне ж почти сотня этажей. что нельзя ничего сделать?! - роджерс практически вопит. он не сможет жить в одной комнате с барнсом. они в одной квартире-то едва могли сосуществовать.
- ты чего бесишься, кэп. ну накладка вышла. мы с беннером заигрались - халк решил это прекратить и сгорели шесть этажей лабораторий. потому и пришлось занять покои твоей белоснежки оставшимся в сохранности оборудованием. ты же сам сказал, что этот... о, да... я помню и даже процитирую - мудак захочет остаться в бруклине. так в чем проблема?! - старк словно и правда понятия не имеет именно в чем, но только вот стиву его так просто не наебать - и да, роджерс знает такие слова, он вообще много чего знает, и потому он сагрится в ответ:
- не твоего одаренного ума дело, тони. эта квартира больше не приспособлена для проживания, нам с барнсом нужны раздельные спальни, - роджерс, знает, что вот прямо сейчас старк станет требовать подробностей, а ими делиться с тони стив не готов. и потому позволяет себе включить капитана: - и что ты предлагаешь старк. коротко и по существу? варианты? твои возможности?
- перекантуетесь пока у тебя. я закажу пока новую супер-устойчивую кровать для твоего барнса и попробую выкроить для него пару свободных комнат, но пока... или спите вместе, я думаю, что вам не привыкать, да кэп? вы же траха...  - стив скрипит зубами, представляя себе самодовольного старка, а тот продолжает: - ой, прости любили друг друга в сороковых, спали вместе и все прочее...либо пусть кто-то из вас спит на полу. ну не пущу я его в покои тора, тот же сожрет нас всех. а клинт с семьей пока обосновался у себя - его старшая дочь выиграла какой-то там грант при музыкалке. наташа тоже живет в башне. так, что только так, кэп уж извиняй. есть только твоя спальня, в общей гостинной я твоему личному терминатору не постелю.
- хуй с тобой, - шипит роджерс, не позволяя вставить старку свое же собственное "не выражаться" в ответ и отключается.

он распахивает дверь своей относительно сохранившей целостность спальни и видит прямо перед собой барнса. черт, баки... просто вернись ко мне. пожалуйста, - кричит его загнанный, безумный, ошалелый, дикий взгляд. но губы упрямо сжатые в тонкую линию шепчут совсем другие слова: - твои комнаты засраны каким-то высокотехнологическим мусором. поэтому поживем пока у меня. собирайся. старк пришлет за нами машину. это не обсуждается - он старше по званию и барнсу придется прогнуться. хотя бы в этом. даже, если он и считает скорее всего роджерса полностью отбитым на голову. стив едва ли бы стал спорить с такой формулировкой. он реально с ума сошел. еще в тридцатых. когда позволил себе влюбиться в своего лучшего друга. и от этого не сыворотка, не время, не что иное не сможет его спасти.

Отредактировано Steve Rogers (2019-02-08 22:12:10)

+1

9

Роджерс вскакивает на ноги очень уж поспешно, будто солдатскую пружинку выполняет, а не занимается полноценным спаррингом. Поднять руки, согнуться пополам, присесть, принять упор лёжа, отжаться, подтянуть под себя ноги, подпрыгнуть, и всё сначала. Вот только выполнение упражнения началось с середины, и упор лёжа Роджер отчего-то принял прямо над Джеймсом. Зато выпрыгнул из положения так резво, будто ему вместо мышц в ноги пружины впаяли вместе с гребанной сывороткой гребанного суперсолдата.

«Не бери в голову». Вот так просто. «Не бери в голову». Джеймс гневно фыркает, порывается что-то ответить, да Роджерс на него даже не смотрит. Бесполезно, что об стенку горох. Роджер либо действительно слепой, либо просто не хочет видеть.

Кровь из разбитой губы остаётся на сбитых костяшках пальцев. Джеймс уже думает о том, чтобы дойти до кухни и кинуть в Роджерса пакет со льдом — «приложи, дебил, чтоб потом не спрашивали, чего красивый такой» — а тот выдаёт очередное заявление, такое, от которого Джеймс невольно пальцы бионической руки сжимает.

Треск. Под пальцами оказывается ножка поваленного стула. Она, сокрушённая металлом, разлетается на щепки. Ладно, не велика потеря, с учетом того, что они и без того всю квартиру разгромили. На восстановление пойдёт немаленькая часть жалованья ЩИТа.

Роджерс срывается с места, а Барнс, поднявшись на ноги, чеканя слова произносит:

Ведешь себя, как целка, которую мужик только что бросил, а она грезила о чистой и вечной.

Возможно это получилось слишком озлобленно, но Джеймс знает, что конкретно сейчас, в эту секунду, Роджерс ему в наглую врёт. Он несколько раз говорил о «Баки» — и замолкал тут же, словно одно это имя запретно. Становилось понятно и без дальнейших расспросов: человек этот существует, но почему-то упоминание о нём — табуировано. Как «тот-кого-нельзя-называть» из детской книжки с посредственным и не очень ровным слогом, не говоря уж о логических неточностях и постоянно меняющихся правилась мира.

Джеймс остаётся один посреди разрушенной гостиной. Он смотрит на отпечаток в стене — кого-то из них так крепко приложили, что в картонной стене осталась внушительная вмятина от тела — подходит к нему ближе и, в порыве избавиться от саднящего ощущения, засевшего где-то под кожей, бьёт бионическим кулаком рядом с вмятиной. Кулак пробивает стену, оставляет сквозную дыру, и стык живой плоти и металла начинает болеть, потому что Джеймс немного перестарался. Он шипит, касается правой рукой левой ключицы, там, где протез примыкает к безобразному шраму, и медленно выдыхает. Он не помнит, что именно оторвало ему руку, но врачи объяснили, что пришлось ампутировать вместе с плечом, потому что протез проще крепить на целый плечелопаточный сустав, а не осколок плечевой кости.

Наверное, у него присутствуют и другие травмы. Навскидку: саднящие рёбра, тупая боль в бедре, отчего-то спина (может, об стену приложили и его самого, потому что Роджерс явно не в себе пребывает). Ему всё ещё по настоянию врачей приходится принимать некоторые препараты, поэтому восприятие слегка притуплено и не во всём соответствует действительности. Джеймс терпеть не может эти медикаменты и, говоря начистоту, иной раз попросту выкидывает их в унитаз, а не глотает. Да, это плохо, но с ними ему — ещё хуже. С ними он даже не уверен, что ощущает себя собой.

Роджерс выходит из душа, вихрем проносится в собственную комнату. При этом он умудряется разговаривать с кем-то по стракфону и делать знак к тому, чтобы Джеймс следовал за ним. Джеймс только скептично бровь выгибает, но идти даже не намеревается. По крайней мере не по такому небрежному подобию приказа. Джеймс остаётся в гостиной, прикидывает, что из этого ещё относительно цело, а чему прямая дорога на свалку. Крики из спальни Роджерса разносятся только громче, и Барнс, заинтригованный, всё-таки подходит к двери, чтобы банально послушать. Вот вам и Капитан Америка. Джеймс почти готов сказать: «моя школа».

Я бы и здесь перекантовался, — говорит Джеймс, едва пожав плечами, но всё же разворачивается, чтобы двинуть к себе в комнату.

Вообще-то он был бы не против пожить самостоятельно, потому что так точно никто бы не узнал, что по ночам он готов себе голову об стену разбить от безысходности и попыток избежать встреч с людьми без лиц. Ему правда жутко, когда он видит обтянутые кожей черепа, а вместо глаз и ртов – смазанные пятна, за которыми что-то есть, но что – непонятно. Как огни святого Эльма.

Джеймс вытаскивает из шкафа большую спортивную сумку и скидывает в неё по мелочи самое необходимое. Документы, одежду, пару складных ножей — о которых Роджерс не знает — и прочие скромные пожитки. При этом умудряется складывать относительно ровно и играть вещами в своеобразный тетрис — уложить компактнее и вместительнее, чтобы не пришлось возвращаться сюда за чем-нибудь ещё раз. После застегивает сумку, ещё раз оглядывает комнату и выходит из неё.

Машина и правда к тому времени уже ждёт у подъездов к дому. Джеймс заваливается на заднее сидение, скрещивает руки на груди, и недовольно сморит в сторону водителя, который честно старается не обращать внимания на пристальный тяжёлый взгляд.

+1

10

в башне они тут же плетутся по приходу к этажу с несколькими тренировочным залам. джарвис извиняется, и торопливо говорит, что капитана роджерса и сержанта барнса там ждут, очень ждут. приходится прикладывать руки к биометрике, подтверждая свое днк, и подниматься на лифте. на барнса стив не смотрит, ему становится отчаянно мучительно стыдно за расплывающиеся красноречиво по лицу джеймса гематомы, о том насколько "красив лицом" он сам сейчас кэп предпочитает не думать вовсе. губа уже не так сильно саднит, если честно - сыворотка не сбоит никогда и ускоренная регенерация знает свое дело. через пару часов он будет как новенький. джеймс по состоянию его догонит ближе к вечеру.

- фьюри - сукин сын этакий, - чуть слышно шепчет себе под нос роджерс, как оказалось именно сегодня прислал несколько новичков для группы огневой поддержки "мстителей" и они с барнсом должны их протестировать. как будто эту хрень нельзя было бы поручить романофф или бартону. иногда роджерсу кажется, что ник его ненавидит. 

он торопливо переодевается в раздевалке, останавливаясь на тонкой белой армейской майке и удобных спортивных штанах и босиком плетется к новичкам. здоровается, представляется сам и представляет джеймса, а после тянет того за собой на боксерский ринг: - давай покажем им пару свингов, блокажей и клинчей. пусть посмотрят, - он вымученно улыбается - ловкость и скорость на максимуме, сила на минимуме. мы так и все переломанные к чертям собачьим.

и это тоже не остается не замеченным. все вокруг них перешептываются, погладывая на то, как кэп ухает над своими сломанными пальцами, а барнс придерживает переломанные ребра. - всё,  работаем. новички, смотрим внимательно, и не отвлекаемся, вашу мать! - раздражение все еще плещется в глазах капитана и он улыбается многообещающе барнсу. - о, детка. я же обещал, мы только начали.

стив слышит как кто-то позади него бормочет: - а говорили, что роджерс не выражается. он не оборачивается на источник раздражения и хмурит свое белесые волосы. разговоры о его благочестии слишком преувеличены. много слишком, если уж честно. он поднимает руки в защитном блоке и позволяет джеймсу на этот раз наступать первым.  а после когда новая вспышка адреналина накрывает они начинают развлекаться по-полной и стив слышит чей-то восторженный возглас: - нет, ты только посмотри. посмотри, что они, блять, вытворяют!

после того, как они отсеивают часть новобранцев и принимают душ, стив тащит прицепом за собой джеймса на свой этаж. двери распахиваются и вокруг показывается знакомая обстановка, словно он снова вернулся в довоенный бруклин. тони в мелочах дотошен, как никто другой. и весь этаж стивена стилизован под личные предпочтения капитана. по стенам гостинной даже развешены его рисунки. и на многих из них - баки. довоенный баки. улыбающийся. счастливый. смеющийся. полураздетый. сонный. спящий. сидящий прямо, словно вытянувшийся по струнке. баки. баки. баки. баки - стучит в висках.

он нервно дергает плечом, когда видит, что барнс рассматривает один из таких вот рисунков. баки только-только тогда выбрался из постели. разгоряченный, разомлевший, осоловевший после оргазма. такой открытый и беззащитный. это была их первая, по-настоящему вместе, ночь. и баки был упоительно нежным, осторожным, ласковым, вжимал стива в себя и шептал ему: "я так люблю тебя, мелкий, я так тебя люблю". он ушел в доки, а стив полдня вырисовал его по памяти, от усердия высунув кончик языка и грифель в его руке дрожал от накала эмоций. и откуда только старк откопал этот рисунок? и сколько за него тому пришлось заплатить?!

- наверное, стоит объясниться, да? - тихо спрашивает он у барнса, закусывая губу. - я... я забыл, что тони все это здесь развесил, я не люблю жить в башне, и тони старался сделать так, чтобы я чувствовал себя как можно более комфортно. - на самом деле, он просто не думал, что с последнего раза, когда он тут был тони накопал еще несколько его альбомов, разошедшихся по частным коллекциям сразу же после его гибели в сорок пятом году. -  надо было сказать ему, чтоб убрал. ты не должен был этого видеть. не должен был узнать, - его голос дрожит невольно. и он исподлобья смотрит на джеймса. - я... мне правда очень жаль, что ты это все увидел. я сейчас... сейчас всё уберу, - он тянется к первому попавшемуся рисунку, и его пальцы скользят по скулам баки. его баки. один из последних портретов. там баки уже после плена в аззано, с дикими загнанными глазами, курящий в стороне от всех остальных, привалившийся плечом к стволу дерева. той ночью они в последний раз были близки. потом был зола, поезд и отчаянный крик баки, протянутая рука и осознание, что жизнь кончилась. что он тоже умер. была месть и самолет, направленный во льды атлантики.

- я так скучаю по тебе, бак. я так скучаю. я так тебя люблю - он шепчет это на грани слышимости,обращаясь к рисунку. к тому баки, который всецело и безоговорочно принадлежал только ему одному. к тому баки, который любил его так же сильно; к тому баки, которого больше нет. тому баки, который погиб тогда в сорок пятом.

- прости, прости, что все так получилось, - он не оборачивается. боится, если честно. безумно боится того, что может увидеть в таких родных и ставших настолько чужими глазах. - прости меня, - снова просит, резко оборачиваясь. если уж резать, то наживую.

+1

11

Башня встречает их ежедневной размеренной суетой. Да, даже суета тут размеренная. Джеймс проходит в лифт вслед за Роджерсом и встаёт немного позади, ближе к задней стенке. Это не мешает ему слышать ругательство, тихо брошенное в сторону главы ЩИТа, как и не мешает смерить его насмешливо оценивающим взглядом. Да уж, вот она, гордость всей вашей Америки, любуйтесь и не лапайте без оплаты.

Вероятно, для начала без отдыха. Для начала придётся посмотреть на новичков. Отчего-то Джеймс не думает, что даже если раньше он и занимался кураторством, то был хорошим наставником. Почему-то ему думалось, что он был тем, который мог в воспитательных целях не только нос сломать, но и ещё что-нибудь.

В раздевалке много места, правда, удобства от этого не прибавляется. Переодеваться особого толка конкретно для Джеймса нет, но он всё-таки меняет футболку на ту, в которой двигаться удобнее. Если после спарринга — драки, откровенной драки, - им придётся демонстрировать ещё и что-то прилюдно, то хороши же они будут. Два суперсолдата, ага, расцвеченные под камуфляж даже без применения краски и маскирующих средств. Сам постарались. У одного гематомы налились от близкого знакомства с бионической частью второго, у второго — от не меньшей твердолобости первого.

Когда приходит время выйти на ринг, Джеймс только хмурится, переступая через оградительные канаты. Новички смотрят на них, как на диковинок. Этаких бойцовских петухов, которых выставили друг против друга интереса ради. Тем не менее.

Как скажешь, детка, — возвращает он обращение, беззвучно усмехнувшись. — Могу тебя пощадить и даже не пользоваться всеми своими преимуществами.

И он действительно убирает бионическую руку за спину, намереваясь использовать только правую. Когда Роджерс налетает, Барнс только выскальзывает из-под ударов и кружит вокруг, не позволяя сократить расстояние. Потом набрасывается сам, отскакивает обратно, вновь обходит и наблюдает за каждым движением. Он бы чем угодно поклялся, что это реально что угодно, только не спарринг, но наблюдавшим со стороны новичкам вроде бы как даже нравилось. Когда кровь вновь разогналась по жилам, и даже боль в рёбрах, заглушённая адреналином, практически не чувствовалась, он наконец-то отпустил себя. Роджерсу нужны скорость и ловкость? Получите, распишитесь.

Уже после тем же самым приходится заниматься новичкам. Джеймс цербером между ними ходит, только что хвостом не хлещет. Из тех, кого Стив ещё хотел оставить, Джеймс решительно отстраняет ещё нескольких, предупреждая, что спорить с его мнением — бесполезно, лучше сразу смириться. На поле, говорит он, если какой-то мудак вдруг струсит, некогда будет разбираться, кто прав, а кто виноват. Схватишь пулю в затылок, потом будешь думать, пока в адских котлах прохлаждаешься.

Потом Роджерс тащит его на жилые этажи, и Джеймс не то чтобы сильно сопротивляется. После второго. Пусть и короткого, но стремительного и живого спарринга, кажется, только-только начавшие затягиваться повреждения разбередились вновь. Ему нужно немного покоя, и к вечеру он уже будет как новенький. Как только вышедший с больничного, если угодно.

В личных апартаментах Роджерса всё на удивление… странно. Вернее, не так. В Роджерсе странно абсолютно всё, включая дикую привязанность к прошлому. Стиль Штатов сороковых годов… забавно. Джеймс смотрит по сторонам ровно до тех пор, пока не останавливает взгляд на рисунках.

И застывает.

Напрочь.

Ему хочется подойти ближе, сорвать рисунок со стены и вглядеться в него, понять, что он ошибся. Но нет, свою рожу он достаточно часто видит в зеркале, чтобы ошибаться, вот и сейчас понимает: на рисунках – он сам, только, может быть, на пару лет моложе. И волосы короче. И…

Джеймс поднимает руку и неосознанно касается пальцами кончиков волос, которые едва ли плеч не касаются.

Он подходит ближе и разглядывает рисунок. То, как мелкими штрихами положена тень, то как широкими, мягкими графитовыми волнами уложены складки одеяла. Это красиво, правда красиво, к тому же естественность движения передана абсолютно свободно. Но при этом в голове продолжает вертеться один и тот же вопрос, который хочется задать вслух: «Какого хера

Шорохи со стороны Роджерса прекращаются, Джеймс практически не обращает на это внимания. Он сглатывает. Переходит к следующему рисунку. Все рисунки изображают одного и того же человека, одного и того же. От этого тупая боль сверлит висок, и хочется приложить к нему, скажет, холодное дуло пистолета, чтобы больше не чувствовать это раздражающее сверление.

И если сейчас Роджерс не объяснил, какого, собственно, хера, то Джеймс уже и не знает, что думать.

Да уж. — Голос звучит отвратительно, как наждачкой провели. — Попробуй объясниться.

Вместо нормального объяснения Стив начинает пороть откровенную чушь. Чем больше он говорит, тем больше Джеймс ощущает, что им банально… пользуются? Громкое слово, но подобрать другое он сейчас не в состоянии.

Окей. Почему эти рисунки, — Джеймс при этом ведёт рукой в сторону, как бы показывая на развешенное на стенах богатство, — должны тебе помочь чувствовать себя как дома?

Он смотрит на то, как у Роджерса нижняя губа подрагивает, когда тот пытается придать лицу менее виноватое, и более обыденное выражение. Он смотрит на то, как тот гладит пальцами рисунок, говорит, что любит, но какого-то Баки.

И скрещивает руки на груди.

Ладно, я понял. — Джеймс посмеивается охрипло, опускает взгляд в пол, переминается с ноги на ногу, и затем вновь смотрит на Стива. — Я похож на этого твоего Баки, да? И ты решил, попользоваться мной как заменой? Типа, чтоб походил рядом, мордашкой посверкал, пока ты забудешь об этом, на рисунках. Хорошая техника, кстати.

+2

12

Роджерс готов на стенку лезть и выть в полный голос от этого пренебрежительного тона. От этой скованности в Джеймсе, от яда, которым сочится его голос и от затаенной боли, которую тот хотел бы скрыть, да не может и от осознания, что - он Стив - причина всего этого.

Потому, что всё, то, что Барнс сейчас говорит настолько абсурдно, что никоим образом ни хочет укладываться в его голове. Он качает головой из стороны в сторону, пытаясь хотя бы вот так бессловесно выразить свой протест. Черт, он не собирался им пользоваться. Господи, да разве бы он посмел? Разве это было бы правильно?! Или честно? По отношению к самому Баки?! К тому, что их всегда связывало?! Это всегда было нечто большее - больше, чем просто дружба двух мальчишек, больше, чем любовь двух мужчин. Их отношения никогда не укладывались в какие-то определенные рамки или шаблоны. Они всегда,  с самого начала -  были половинками одного целого разделенные и заточенные в разных телах, так идеально совпадающих друг с другом.

Если бы... если бы собирался... если бы это был только секс, то они давно уже бы переступили границу дозволенности. Он бы... он целовал эти губы, путался бы пальцами в волосах, сжимал бы до боли поясницу, притягивая к себе. Он бы... но Джеймс не был Баки и тем не менее был им одновременно и сейчас стив видит это как никогда явственно. Поэтому Роджерс и не мог никогда его отпустить, и сократить расстояние тоже не мог. Всё еще где-то была надежда, крошечная, несчастная, израненная надежда на то, что он всё-таки вспомнит, просто однажды увидит, как Стив на него смотрит и переосилит всё - вернется к нему.

Он судорожно сглатывает, стискивает руки в замок и поднимает свои голубые глаза на Барнса:
- Потому, что мой дом там где... ты, - он шепчет последнее слово на выдохе, и подходит ближе, сокращая между ними и без того крошечное расстояние, всматривается в колючий взгляд и закусывает нижнюю губу: - Ты... Это всё ты. Понимаешь? На каждом гребанном рисунке - ты! - он чуть ли не срывается на крик, хотя почему чуть ли не... он и срывается. Роджерс действительно выкрикивает последнее, его трясет крупной дрожью и кажется, что он сошел с ума. Именно он, а не Баки.

Нервы и так в последнее время ни к черту, а тут еще и эта выставка его талантов. Тони видимо в своих лабораториях совсем себе голову повредил, раз зная, что Стив приедет с Барнсом оставил все эти рисунки висеть на стенах. Он судорожно выдыхает: - Нет, никакого другого Баки. Нет, никого кого я хотел бы заменить тобой. Это ты. Всегда был только ты. Господи, я... я просто думал, что делаю всё правильно, врачи говорили, что ты сломаешься, что ты не выдержишь и я... я дал согласие, на меня сыпали толщами медицинских терминов, говорили, что только так можно избавиться от триггеров, что твоя память настолько нарушена, и у тебя выжжено больше двух третьих мозга. Разумеется, я поверил. Да, любой бы на моем месте поверил. - сокрушается Капитан. - После всего того, что там было. - он не останавливается, не позволяет себе больше молчать. Даже, если станет хуже, даже если Баки его возненавидит и уйдет навсегда, всё лучше, чем вот это. Чем то, что он думает, что Стив с ним играет. Чем то, что он думает, что Стив вообще на такое способен.

Роджерс не отводит глаза от Барнса, лишь нервно облизывает губы и продолжает говорить. - Тебе вшили новую память. Ты не помнишь ничего из того, что было с нами. Ты просто не помнишь, Бак, - горько улыбается Роджерс. - Знаешь каково это смотреть на тебя и понимать, что ты ни черта не помнишь? Ни себя, ни меня. Ни нас. Ни вот этого, - он указывает на один из рисунков, тот самый, где Баки только-только вылез из постели. - Тогда ты в первый раз взял меня по-настоящему. Тебе тут восемнадцать. Мне было семнадцать. Мы только-только закончили школу и ты умудрился снять клетушку на чердаке в доме у старухи Слэтарри. Моя мать была против, чтоб я переезжал к тебе, думаю, что она нас подозревала. Догадывалась. Но... я знал, что это будет правильно. Думаю, мы оба это знали. Мы так долго этого ждали. Мы оба так боялись этого. Боялись, что секс только всё между нами испортит, но это была лучшая ночь в моей жизни. в нашей жизни, - он замолкает и не в силах больше отказываться от того, что так жаждет толкает Барнса к стене и целует: мокро, жадно, голодно, отчаянно. Закрывает глаза и позволяет себе отпустить собственное чувство - неразделенное, застарелое, так долго и тщательно прятанное им на затворках собственной души.

- Я не могу больше тебе лгать. Не хочу больше тебе лгать. Бак, я так устал. Я так хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь, без всего того дерьма, которое на тебя валилось все эти годы. Прости-прости-прости, - он не отпускает Баки. Да, Баки. Именно Баки. Удерживает у стены, прижимая ладони на уровне его лица с обоих сторон. - Я расскажу. Всё, всё, что ты захочешь узнать. Всё, что я сам помню. Только не отталкивай меня и не думай, что я пытаюсь тобою кого-то заменить. Потому, что никогда никого не было кроме тебя. Только ты. Я всегда любил только тебя. Столько сколько себя помню. Думаю, что я осознал это раньше всего. Мою любовь к тебе, - он и не замечает того, как начинает плакать, как позволяет каплям разбиваться о бионику. Он просто смотрит на центр собственной вселенной. Всего своего мироздания. На самого родного, самого близкого человека и понимает, что всё, что было до этого - было не правильным. Было не верным. Что так сокрушительно он еще не ошибался. Что не справился. - Пожалуйста, Бак. Пожалуйста. - Роджерс и сам не знает о чем именно он просит, и что будет дальше. Но так лучше. Так, по крайней мере, честно.

+2

13

Когда Роджерс срывается на крик, Джеймс не отходит назад, словно только чего-то подобного и ожидал. Он смеривает его взглядом, смотрит в сторону, туда, куда Стив показывает рукой. Все эти чёртовы картины, на каждой из которых одно и то же лицо. Тёмные штрих выделяют тени, мягкая растушевка светлой кожи, одежды или складок одеял. Он морщится, чувствуя, как шрам на стыке бионического протеза и живой плоти болит, тянет, как это иногда бывает на магнитную бурю. В такие моменты Джеймс просто закидывался обезболивающим, и переключался на какую-нибудь деятельность — развлекал девушек, бродил по городу, пил, в конце концов, не переставая удивляться, почему опьянение не берёт, как положено, — и никто ничего не замечал. Потому что херня война, пережили и дальше проживём. Теперь болит как-то не так. Настойчиво, тянуще.

Джеймсу не нравятся разговоры о врачах, но он слушает, настороженно, недоверчиво, готовый, в случае чего, сразу же делить как минимум надвое. У него не возникает вопросов, почему Роджерс решал медицинские формальности за него (потому что нет у него живых родственников, вот, видимо, и обратились к тому, кто хоть сколько-то его знал), но при этом возникало очень много вопросов на тему, а какого, собственно, хера кто-то имеет право решать, что он выдержать сможет, а что — нет.

После всего, что было — где? — достаточно грубо переспрашивает Джеймс, но ответа на свой вопрос так и не получает.

Стив смотрит на него, как маньяк какой-то. Лихорадочно губы облизывает, сбивчиво, на грани крика, объясняет, что значат все эти рисунки на стенах. «Ты поехавший», — хочет сказать Джеймс, развернуться и уйти. Что-то удерживает его на месте, что-то, что подсказывает изнутри: самое главное ещё впереди.

Интуиция не обманывает. Заявление о том, что вся его жизнь — вся его память о прошлом — подделка, вшитая в мозг, как утилита в чистое программное обеспечение, ломает и без того хрупкое терпение. Джеймс поджимает губы — упрямо, недоверчиво, — удерживает себя от того, что рассмеяться нервно. Ага, спал от с Роджерсом, как же. То-то он теперь так шугается от любого, даже шутливого предложения перепихнуться. Или, может, именно поэтому Джеймс чувствует подсознательное желание выдавать предложения именно с таким подтекстом. Есть что-то в Стиве, что цепляет рыболовным крючком. Стальной блеск в глазах, может быть. Цепляет крючком прямо под рёбра и тащит с силой, выворачивая наружу.

Ещё один миг — секунда блаженной тишины, возможность рассортировать мысли по полочкам и выдернуть нить боли из жуткого шрама — Джеймс чувствует твёрдость спины лопатками, а затылком упирается в угол рамы одной из картин. Стив целует отчаянно и напористо, как в последний раз, не думает о том, что может получить отпор ударом металлического кулака в челюсть.

Джеймс и правда поднимает левую руку в порыве схватить Стива за шкирку, встряхнуть и оттянуть от себя, однако, всё же на поцелуй отвечает, потому что не он ли предлагал Роджерсу что-то такое? Мордобой — мордобоем, а получить своё он успеет всегда. У Стива губы дрожат, и Джеймс не отказывает себе в удовольствии прихватить их зубами, чувствительно, так, чтобы кожа под хваткой сначала побелела от оттока крови, а затем слегка покраснела. Не касается языком его губ, оттягивает настоящий, глубокий поцелуй в долгий ящик, а сам поднимает бионическую руку на уровень ключиц, касается большим пальцем ямочки между них. Одно движение — и пальцы сомкнутся на беззащитном горле.

У мистера «я-такой-правильный-что-вибраниум-рядом-со-мной-нервно-рассыпается-на-атомы» слёзы текут по щекам, оставляя влажные дорожки. Джеймс — Баки? — Джеймс опускает взгляд, смотрит на то, как прозрачная капля срывается с подбородка и разбивается о бионику, разлетается мелкими брызгами. Ещё одна затекает в стык между пластин, стекает куда-то вниз.

Ладно. Окей. — Он сглатывает, пальцы так и не сжимает, но руку всё ещё не опускает. Поглаживает большим пальцем ямочку между ключиц. Даёт ему шанс объясниться, потому что весь подобный бред в одиночку не выдумаешь. — После чего ты вдруг решил, что мне нужна нормальная жизнь? Зачем кому-то понадобилось копаться у меня в мозгах и, как ты говоришь, пихать туда другую память?

Как минимум два вопроса, из которых логически вытекает всё остальное. Охватить проблему в целом, разбить её на мелкие подпункты. Так проще. Так его сожжённый на две трети — хах — мозг точно не перегрузится и справится.

Отредактировано James Barnes (2019-02-18 17:41:16)

+2

14

Стив делает пару глубоких вдоха, просто чтобы сосредоточится и оторваться от таких родных губ, смахивает последние слезы с уголков глаз, и отступает назад: - Хорошо, пойдем. Ты всё поймешь сам, когда увидишь собственными глазами. Всё, что мы смогли найти за последние семьдесят лет о твоей жизни хранится на серверах базы. Я не должен был решать за тебя, но доктор Чо и Брюс сказали, что это единственный вариант, который у нас есть, чтобы ты оставался нормальным, чтобы не мучился, и всё равно я не должен был,  - повторяет, как заведенный Стив, а потом берет Джеймса за руку и ведет к дивану, напротив которого выбиваясь из остального антуража сороковых висит огромный плазменный телевизор. - Джарвис, будь так добр всю информацию по проекту "Зимний Солдат" на экран, и выведи на второй монитор досье на сержанта Барнса из сто седьмого пехотного.
- Но сэр, капитан Роджерс, Вы настаивали на том, чтобы... - искин, кажется, недоумевает или если так можно сказать об искусственном разуме удивлен такой просьбе от Стивена.

После того, как Стив забрал Джеймса домой, они с остальными Мстителями негласно договорились никогда больше не поднимать тему "Зимнего солдата", и даже Тони согласился, что в таком дерьме лучше не копаться. Но информация хранилась на серверах, и доступ к ней был в наличии только у самого Стива. Старк сам предложил, Стивен не стал отказываться, в конечном итоге это был лишь его крест. Если бы тогда в сорок четвертом он отправился бы искать Баки в том ущелье - они оба были бы живы. Они остановили бы Черепа и прожили бы свою жизнь. Даже, если она и предполагала постоянную ложь и сохранность их любви в тайне от всего мира. Но тогда у него оставалось треклятых шестнадцать часов до наступления Шмидта и он верил, слепо верил в то, что Бак не смог бы пережить такого падения. Никто бы не пережил, убеждали его все вокруг и он поверил. Он тогда жил лишь слепой яростью, был ведом лишь местью, желанием убить Шмидта. Все остальное отошло на второй план и когда появилась возможность уйти из этого мира, он без тени промедления направил самолет во льды. Жить в мире, где нет Баки Стивен не хотел.

Роджерс трет недовольно переносицу большим и указательным пальцами левой руки, правой он все еще стискивает в своей живую руку Барнса. - Я прекрасно знаю на чем я настаивал. Информацию на экран. - огрызается он, и добавляет после извиняюще [в конечном итоге - Джарвис тут совсем не причем] - Пожалуйста. Код доступа:  27- 33 - 57 - 100. Снятие запрета - Капитан Америка - Стивен Грант Роджерс. - чеканит он кодовую комбинацию, и тут же добавляет: -  И у меня здесь есть бар или я не знаю что-нибудь алкогольное что-нибудь покрепче?
- Мини-бар расположен напротив панорамного окна подле вашей спальни, сэр. Я могу для Вас еще что-нибудь сделать?
- Заблокируй этаж и связь. До моего особого распоряжения. Никто не должен нас беспокоить. Никто. Даже Старк - Стив оборачивается лицом к Барнсу и выдыхает. - Не хочу, чтобы нам кто-то мешал. Это никого кроме нас не касается.
- Я понял. Вывожу информацию, сэр. Сержант Барнс, я начну с вашего падения с поезда в одна тысяча сорок четвертом. Если будут вопросы, или нужно будет какое-то пояснение, обращайтесь, сэр.

Стив оставляет Баки сидеть на диване, а сам направляется к мини-бару. Отыскивает там бутылку виски, с прикрепленным к ней желтым стикером, на котором размашистым убористым почерком Старка написано: "Виски как раз твой ровесник, Роджерс. Так и знал, что и Капитан Сосулька любит выпить, пока никто не видит." Он подхватывает два бокала и возвращается на диван. Наполняет и подает один Баки, а второй опустошает в один приход, снова виновато пожимая плечами: -  У нас с тобой похожие маркеры в крови, я думаю, что Зола просто напросто пытался воссоздать сыворотку Эрскина. Ни тебе, ни мне не грозит опьянение. Но так хотя бы мы создадим иллюзию и смотреть это второй раз... я не смогу, просто не смогу. - он жмурится, считает до десяти, а после распахивает глаза и находит руку Баки, переплетает их пальцы и подносит к своим губам. - Я буду с тобой до конца, - шепчет он, как молитву их старую клятву.

На экране появляются раз за разом отчеты: видео, записи экспериментов над Зимним Солдатом, его обнуления, его задания. Всё то, что они смогли собрать своими силами и то, что находили на каждой из разгромленных Мстителями баз ГИДРы. Поток информации слишком обширен, но Джарвис не позволяет себе его фрагментировать или убирать особо не приятные записи. Он показывает всё: каждый год, каждое убийство, каждое обнуление, каждый треклятый эксперимент над живучестью Зимнего Солдата - все те ужасы, о которых Стив и сам предпочел бы забыть, да только не знает как. Все это выжжено у него на подкорке. Всё то, что случилось с Баки - его вина. Он не смог дотянуться. Он не смог спасти. Это из-за него Баки заново приходится переживать всё это. 

Он закусывает губу, когда на экране появляется запись о 16 декабря 1991 года. Убийство Говарда и Марии Старк. Он тихо произносит: - Это родители нашего Тони. Говард во время войны был нашим с тобой другом. Когда тебя накрыло воспоминаниями об этом - было очень плохо. Я даже не знаю кому было хуже тебе или Тони. Мы тогда с трудом пережили все этот день. Воспоминания возвращались зигзагообразно. Ты не выходил из анабиоза сутками напролет, доктор Чо и Брюс накачивали тебя транквилизаторами, чтобы ты себе не навредил. Это было... - не в силах закончить предложение Стив шумно сглатывает, -  Бак. Нужно было что-то делать. Тебя настолько придавливало чувством вины, что я просто не видел другого выхода, никто из нас не видел, - он замолкает, и снова удерживает ладонь Баки в своей, покуда Джарвис снова и снова выводит информацию на огромный экран. Он впервые за последний год позволяет себе тоже окунуться во все это и по его лицу бродят желваки. Если бы у Стива была возможность он снова и снова бы убивал каждого из тех, кто хоть как-то причастен к проекту "Зимний Солдат". Но в живых ни осталось никого - Мстители об этом позаботились и без его участия. Наташа тогда сказала, что не нужно ему мараться об это дерьмо, и он сосредоточился на реабилитации Баки. Только та не давала положительных результатов и в итоге было принято решение заменить его воспоминания ложными - дать ему новую жизнь. Ту самую, которую сегодня Стив разрушил.

Отредактировано Steve Rogers (2019-02-18 23:42:42)

+2

15

Стив отходит на пару шагов назад, и в стальном барьере больше нет необходимости. Джеймс опускает руку вниз, давит в себе желание провести по предплечью ладонью живой руки, чтобы стереть с металла влажные потёки слёз, и только лишь скептически прислушивается к разговору с ИскИном. Единственное, что сейчас выглядит мучительным, так это попытки Роджерса взять на себя всю вину и ответственность. Нет, это-то как раз не удивляет, но иной раз за желание лечь грудью на колючую проволоку, чтоб по его спине прошлись другие люди, хочется с размаха ударить по роже. Хотя вряд ли бы это сработало, скорее, Роджерс воспринял бы это, примерно, как стенка – горох.

При упоминании проекта «Зимний Солдат» в мозг словно что-то противно колет – тонкой иглой куда-то сначала в основание черепа, потом в левый висок. Джеймс прижмуривается на один глаз, пережидая неприятное ощущение, думает о том, что если это всё-таки окажется бредом чистой воды — то его никто не остановит от желания и, главное, возможности вернуться в раскуроченную квартиру. Бардак, зато тишина и одиночество. Только он и тени без лиц в голове.

ИскИн упоминает падение с поезда. Джеймс открывает было рот, чтобы возмутиться, да так и закрывает. Потому что смутно что-то такое было: белая гладь снега, алый росчерк, тянущийся от поднимающейся в него скалистой глыбы, промороженное до самых костей тело, и боль на таком уровне сознания, что её проще не замечать, чем терпеть.

Джеймс отходит к дивану, спокойно садится и закидывает голень одной ноги на колено другой. Совершенно неприлично и не элегантно, но зато чертовски удобно. Больше, чем внешний вид, его сейчас волнует только удобство в плане восприятия самого себя в пространстве. Вот он сам. Вот диван. А вот трясущий перьями Роджерс и электронный голос J.A.R.V.I.S.а. Вдох, на счёт три — выдох.

Роджерс подаёт ему стакан с виски, и кто такой Джеймс, чтобы отказываться от этого жеста. Стакан он забирает, чувствуя подушечками живых пальцев прохладу сорокаградусного алкоголя за толстыми гранёными стенками. Да уж, чего точно не помешает — так это чего покрепче, жаль, что в голову не ударит и даже немного не расслабит. Джеймс даже старается не отстраняться, когда Стив садится рядом, только – спустя пару секунд — вытаскивает ладонь из его руки и поднимает взгляд на экран.

Нежности, ага.

Возможно, чуть позже Джеймс пожалеет о независимости своей натуры, о том, что так легко убрал ладонь, лишь краем глаза заметив, как чужие губы скользнули по тыльной стороне его ладони. Он, не отрываясь, смотрит на экран. Надо отдать ИскИну должное, тот не скрывает подробностей, показывает всё, к чему у него есть доступ, начиная от старых архивных записей и, вероятно, заканчивая какими-то данными с камер скрытого наблюдения. Сканы документов, фотографии, схемы, что-то ещё. Джеймс в задумчивой касается зубами собственной нижней губы, зажимает её, болью из прострации себя вынимая, и молча напряжённо думает. Допивает виски.

Он мог бы сказать, что всё это – брехня, монтаж и вообще. Вот только подсознание отзывается. На некоторые кадры или видеоряды — особенно ярко, отчётливо. Отчего-то Джеймс предполагает, что с каждой просмотренной хроникой у него в голове всё меньше теней без лиц: подсознание сопоставляет факты, наконец-то замещает пустоту реальным образом. Он бы хотел избавиться от призраков вовсе – но не так.

И что, хочешь сказать, что Старк даже не попытался меня убить? — переспрашивает Джеймс с плохо скрываемой иронией в голосе.

Зная Тони Старка — попытался бы. Импульсивный, действующий по наитию и собственному решению, неуправляемый и, что всё-таки бесспорно, гениальный человек, которого слишком часто несёт на эмоциональной волне не туда, куда следует. Такой вывод сделал Джеймс, когда увидел его после аварии в первый раз дольше, чем на пару часов. Ну… ладно, думал, что в первый раз, но, видимо, далеко не в первый.

Скольким ещё людям пришлось скрывать, что они его знают — вот таким?

Стив снова забирает его ладонь в свою, в этот раз Джеймс её не убирает. Вероятно, новая программа в голове — слишком прочная, потому что он всё ещё не может принять то, что увидел, как данное. Изнутри поднимается неприятие, малодушное желание отказаться и сказать — нет, не помню. И правда ведь не помнит, но смутно предполагает, что стоит новой программе пасть — если Стив сказал правду, и его опять запрограммировали, в тот последний раз — то осознание и чувство вины вновь взгромоздятся на его плечи, и хорошо – если не с удвоенной силой.

Хочешь сказать, я сам дал согласие на перезапись памяти? — уточняет он, даже не зная, что предпочитает услышать в ответ. Хотя, нет. Знает, что хотел бы услышать.

+2

16

Это был неравный бой между небом и людьми,
Между сердцем и судьбой под названьем се ля ви
Победитель будет прав - проигравший просто жить,
Остальное лишь игра - под названьем се ля ви...

Он вздыхает тяжело, когда Баки задает вопрос о Тони. Возвращаться даже мысленно в тот день Роджерс не имеет никакого желания. Он до сих пор помнит презрение, ненависть, обиду и боль плескавшиеся в глазах Старка, когда он загородил собою лучшего друга и принял на щит удар ручных репульсоров брони Железного Человека, а после бросился в атаку, ведомый слепым инстинктом - защитить, спасти Баки. Даже ценой жизни Тони, ценой собственной жизни. Но самое страшное было даже не это, а то что скорее всего Баки бы не стал сопротивляться - он бы позволил себя убить. Потому, что считал себя виноватым. Даже если и не произнес этого вслух. И неизвестно чем бы все закончилось, если бы не вмешались тогда Тор и Наташа. Стив вздрагивает и приглаживает волосы, теребит в руке бокал, осушает его в один глоток и наполняет заново, и снова выпивает все до капли: - Как я уже говорил, мы все с трудом пережили тот день. Буквально. Разумеется, Тони пытался. Вмешались Тор и Наташа. Пока мы удерживали Тони, Нат смогла увезти тебя в Массачусетс, в какой-то свой шпионский схрон. А после очень помогли Роуди и Пеппер. Но в общем и целом Тони не разговарил с нами до того момента, когда я не забрал тебя из реабилитационного центра с уже замещенным сознанием. Тогда он уже знал всё  это,  - Стив неопределенно указывает рукой на экраны. J.A.R.V.I.S. предусмотрительно остановил на время демонстрацию информации, - Да и его ярость постепенно сошла на "нет".  Нельзя обвинять человека, который сам за себя не отвечает. Не обещаю, что вы станете лучшими друзьями, но Тони работает над собой, он же разговаривает с тобой, со мной. Позволил нам переехать в Башню. - Стив почти что позволяет себе улыбнуться, вспоминая недавний свой разговор со Старком. Они тогда общались так словно ничего не было, словно они снова друзья. И Стив не стал бы кривить душой - он привязался к Тони. И чувствовал за него свою ответственность. Из-за Говарда в основном, но и потому, что как ни крути, но Тони стал ему, его другом. - Просто ему тяжело. И тебе было тяжело. И больно. Говард был близок к нам обоим в сороковых. Мы бок о бок прошли всю войну. Он был одним из нас. И после войны он искал - меня в Атлантике и тебя в Альпах. Он последний, кто не хотел сдаваться, не хотел верить, что нас больше нет. Он хотел найти хотя бы тела, похоронить по-человечески. Это тебя терзало. Очень сильно. - разумеется, Стив умалчивает малодушно о нескольких почти, что удачных попытках Барнса свести счеты с жизнью.

А перед глазами стоит незамутненный образ, подброшенный идеальной памятью супер-солдата - обескровленное лицо, спутанные длинные волосы свисающие лохмами по скулам, и ноги не касающиеся пола. В тот раз Баки пытался повеситься. На собственных простынях. Это была последняя ночь, когда его оставили несвязанным. Последняя ночь, которую Стив позволил себе провести вне стен центра. На следующий же день он устроил персоналу разнос, впервые за всю свою недолгую долгую жизнь припоминая все емкие и достаточно четкие многоэтажные конструкции матерных слов, знакомые ему еще с бруклинских подворотен и вытребовал соседнюю с Барнсом палату. "Мир, как-то обходился без меня последние семьдесят с лишним лет, а я нужен здесь. Я нужен Баки" - заявил он Мстителям и повесил щит на стену палаты. Тогда он все еще пытался верить в то, что они справятся. Всегда справлялись.

Умалчивает о том сколько было истерик на грани фола. Молчит о том, как Барнс в буквальном смысле этого слова ломал собою стены, разбивал голову о раковину, ванну, об окна с пуленепробиваемыми стенами и просил, молил о том, чтобы это просто напросто прекратилось. Чтобы не было больше чужой боли, чужой крови, не было собственной фантомной агонии, чрез которую его проводило каждое новое воспоминание об обнуления или экспериментах. Он кричал. Он плакал. Он извивался, как ужаленный. И так по кругу. Снова и Снова. Каждый чертов день. И как Стив сам обвивал его тело, вплетался в него, вжимал в себя, целовал в мокрый от пота и крови висок и обещал, что все будет хорошо. Но пресловутое "хорошо" не наступало. И в какой-то момент Стивен понял, что и не наступит.

Он молчит о том, как сам лез после на стены, когда Баки накачивали слоновьей дозой наркотический антидепрессантов и он превращался в овощ, глядя слепо и тупо в одну точку, а Стив, прикрывал за собой осторожно двери, и сползал по стене с другой стороны палаты, глотал горькие слезы, не в силах преодолеть всё то дерьмо, что свалилось на его единственного любимого на всем белом свете человека.

Сломался тогда не только Баки, сломался сам Стив. Его тоже отпаивали каким-то очередным коктейлем-изобретением Беннера. А Наташа кормила чуть ли не с ложки, снова и снова понукая и заставляя вспоминать, что в таком состоянии помочь Баки он никак не сможет. Но лучше не становилось. Ни в первый месяц, когда на Баки каждую ночь обрушивались воспоминания, ни во второй, когда он стал сопоставлять с список своих убийств реальных людей и слышать у себя в голове их крики, слышать свои же собственные крики, когда примешивалась его собственная агония. Ни на третий, когда единственным связным предложением, которое срывалось с его губ: "Убейте. Убейте меня нахрен."

А потом к Стиву пришла доктор Чо со своей очередной экспериментальной инновацией и возможностью изменить воспоминания, и Стив, не видя больше света в конце тоннеля - согласился и пришлось утонуть в бюрократии, потому, что по факту Стивен Грант Роджерс не был законным родственником Джеймса Бьюкенена Барнса. Благо, что законодательство США, как объясняла ему всепрощающая и понимающая Пеппер вполне может засчитать их семейной парой, жившей в гражданском браке в конце тридцатых-начале сороковых. Они вполне себе долгое время прожили под одной крышей, вели совместный быт, у них был общий семейный бюджет, а когда Стив нашел в одной из коробок, возвращенных ему смитоновским музеем, пару бархатных коробочек с обручальными кольцами своих родителей и предоставил, как их с Баки собственные, то процесс был запущен моментально. Юристы Тони вцепились как питбули в мировых судей. Слушанье за слушаньем Стиву приходилось доказывать, рассказывать о том, что их с Баки отношения давным давно вышли за рамки общепринятых дружеских и возносить до небес мысленно толерантность современного общества. И в конечном итоге тремя месяцами назад суд признал за ним, за Стивом принимать любые решения за Барнса, признав того временно недееспособным.

- Не совсем, - Стив мнется, и достает из-под футболки свои военные жетоны, на цепочке которых болтается простое золотое кольцо. Стягивает цепочку и вкладывает в металлическую руку Баки. - Я просто не мог сделать того о чем ты просишь, никто из нас не смог бы. Потому, что ты не просил о замене воспоминаний. Ты просил о куда худшем. Много худшем. Самым худшем, если уж на то пошло. Да я и не позволил бы никому, даже тебе самому не позволил. - по телу блондина проходит волна дрожи и он сильнее сжимает ладонь Барнса в своей. Медленно мысленно считает до десяти, распахивает глаза и продолжает говорить. -  Адвокаты "Stark Industries" смогли доказать юридическую правомерность нашего брака, и основное решение было за мной. Как только я подписал бумаги - тебе создали другую личность. Но видит Бог, Баки, когда я забрал тебя из центра - черт, это не ты. Понимаешь. То, что они сделали с тобой - это не ты. И я снова сломался. Я думал, что справлюсь, главное, чтобы ты был живой и хотя бы относительно здоровый, но ты... словно всё то, что ты прятал в себе, все низменные инстинкты вырвались наружу. Словно сам Ад вырвался на свободу. Ты смотрел на меня, как на чужого. Ты... Господи, ты предлагал мне перепихнуться! А я ночами кусал ладони дрочил в своей постели, вспоминая, как ты зарывался носом в мою макушку и шептал о том, как сильно любишь. И я... я просто сорвался и вот теперь... что ты хочешь? Скажи мне, что ты хочешь и видит Бог, я сделаю это.

Отредактировано Steve Rogers (2019-02-21 02:57:48)

+1

17

Джеймс тихо хмыкает, выслушивая исповедь, касаемо напрямую Железного Человека. Он нисколько не удивлён, что Старк попытался его убить, вообще нисколько. Более того, Джеймс думает, что в состоянии, которое он видел вот только что на экране, мог позволить Старку свести счёты и собрать кровавую жатву. Суд Линча, или как это называется. У Старка было бы полное право уничтожить международно разыскиваемого преступника, а потом принести его голову мировым спецслужбам и сказать, дескать, убил, предотвращая очередной теракт. Хвала Тони Старку, очередной призрак в небытие.

И, опять же, меньше проблем тому чёрному и перекрученному кому холода, приказов и стали, которое называют Зимним Солдатом.

Джеймс уверен, что даже если он сейчас попробует вспоминать, он не вспомнит. Ни того. Что происходило тогда, ни того, что происходило после рекалибровки программы. Скорее всего, он начнёт вспоминать гораздо позже, когда новая программа начнёт сбоить, и память попробует заполнить пустые места и уничтожить инородные картинки. Память уже восстанавливается частично – от этого становится чуточку легче, но до окончательного принятия всей истории, до окончательного принятия себя – очень и очень далеко.

Это время (а сколько прошло – на самом деле?) он был уверен, что является всего лишь одним из оперативников, закреплённым за ЩИТом. Да, был ранен в аварии, подвергнут аугментации, но хуже его это не делало. Теперь он понимает, что на самом-то деле за этим кроется куда более тёмная история, чем можно представить. Представить, что столько крови на руках – не вынужденной, а вот так – омерзительно. Да, убивал Зимний Солдат по приказу, но кровь оставалась на его руках, и ничьих больше. Джеймс только хмурится мрачно, поджимает губы.

J.A.R.V.I.S. спрашивает, стоит ли продолжать и показать самое последнее время, до реабилитации. Джеймс просит пока не показывать. Не готов.

Стив снова начинает говорить, и Джеймс чуть поворачивает к нему голову, но не смотрит, только внимательно слушает. Кривит губы в жесткой ухмылке, когда понимает, что может скрываться за мягкими и осторожными формулировками. Сломанный Баки пытался что-то сделать с собой, Джеймс такого делать не стал бы разные приоритеты. Джеймс уверен, что и пресловутый Баки не стал бы пытаться самовыпилиться. Там должна быть ещё какая-то причина, серьёзная, о которой и Стив может ещё не знать и не догадываться даже.

Джеймс слышит звяканье металла о бионику и переводит взгляд на руку. На металлической ладони – военные жетоны, те, по которым легко опознать солдата, если он убит, или же оказать ему помощь в случае, когда тот оказывается далеко от собственной части. Тут же, на цепочке, золотое кольцо, которое Джеймс разглядывает пристально, внимательно, абсолютно точно понимая, что его тут быть не должно. Не в том плане, что кольцо нужно носить на руке – прилетит удар по пальцам, и пиши пропало и кольцо, и палец, - а в том плане, что его вообще тут быть не должно.

- То есть ты вот тут сейчас пытаешься мне сказать, - медленно произнёс он, облекая всю тираду Роджерса в два предложения, - что меня признали недееспособным, а тебе позволили решать, что со мной делать. И при этом моего мнения ты не спрашивал.

Вот так, просто. Как его лишили выбора в его предполагаемом – наиболее вероятном – прошлом, так лишили выбора и в настоящем. Джеймс тихо хмыкает, переворачивает руку, подхватывая пальцами цепочку, и прислушивается к тому, как кольцо тонко звякает об жетоны с выбитым именем, датой рождения, группой крови, местом рождения, воинской частью и личным номером.

- А чем это отличается от ГИДРы? – вкрадчиво переспрашивает Джеймс, прежде чем перебросить цепочку обратно Стиву в руки.

Он смотрит на Роджерса – ну что уж тут, на мужа, получается, - и не скрывает тонкой улыбки, расчерчивающей лицо. Только в глазах улыбка не отражается, оставляя зрачки замороженными серостью радужки. У того и без всякого дополнительного воздействия лицо разукрашено, что любо посмотреть ещё пару часов назад, и кости наверняка отзываются болью. Ничего, через пару часов будет как новенький. И Джеймс тоже восстановится, пусть и не так быстро. Терпкий вкус алкоголя давно растаял на корне языка, больше не создавая видимости расслабления, и Джеймс намеревается подняться с дивана. Он пока сам не знает для чего, но ожидает сиюминутный порыв выйти – и даже не в окно – и подумать.

Ну и, наверное, держать бионику подальше от страдальчески заломленных бровей Стива, чтобы не влепить кулаком прямо промеж них же.

- Не разговаривай со мной, как с больным, - просит Джеймс и отмахивается. – Даже несмотря на то, что я больной. Я прекрасно помню, что тебе предлагал. И это нормально, потому что ты выглядел загнанным щенком, у которого что-то отобрали, то злился ни с хера, то вдруг ластится как этот самый. Что мне оставалось думать. Я и сделал логичный вывод, что, может, перепихнулись бы, и тебя бы отпустило.

Отредактировано James Barnes (2019-02-26 16:01:04)

+1

18

Роджерс дергается как от удара, который он несомненно заслужил и, на самом деле, Стиву думается - уж лучше бы Барнс ему действительно вточил со всей дури, чем задавал этот чертов вкрадчивый вопрос, заставляя снова и снова Стивена тонуть в ненависти к самому себе. Потому, что Джеймс [Баки] прав, разумеется, он прав - тысячи, стократно прав, только вот - осознание собственной ошибки накрыло Стива уже после того, как он умудрился облажаться по самое не балуйся, когда он забирал из центра домой - Джеймса Барнса, совсем другого человека, смотрящего на него, как на чужого... когда пришло понимание, что суррогат никогда не станет оригиналом.

И это на самом деле худшее из наказаний - быть рядом, но не вместе. Видеть, чувствовать, слышать. И вздрагивать каждый раз снова и снова убеждаясь - Баки нет. Больше нет. Есть только Джеймс. Джеймс подъёбывающий его по поводу и без; и предлагающий секс как снятие взаимного стресса. Джеймс, в котором прорезываются черты кого угодно, порою даже самого Роджерса, только не Баки Барнса.

Ничем это не лучше. Просто тогда, это казалось единственным вариантом. Тогда - Стив действительно не знал, чем еще можно помочь, как спасти от себя самого, как прекратить эти чертовы кошмары, перемежеванные приступами вины за все деяния Зимнего, прибивавшими Баки к земле, утягивающими на дно Марианской впадины. И ощущать раз за разом собственное бессилие, расписываться в никчемности, невозможности - спасти, уберечь.

Да, повелся, да слепо доверился уговорам всех прочих, вторящих - что так будет лучше, что так будет правильнее. Ему нашептывал об этом Старк, его втирал это Фьюри. Его держала за руки доктор Чо и сыпала кучей терминов, убеждая, понукая, заставляя принять решение и Стив сдался. Оказался слишком уставшим, изнуренным, выхолощенным изнутри, чтоб найти в себе хоть толику сопротивления. Он не спал, не ел сутками, пока его не вытаскивали из центра Сэм или Наташа, а порою и Клинт, вписавшийся видимо на добровольных началах на программу реабилитации для свихнувшихся супер-солдатов. Но они молчали - каждый из них в свое время с лихвой хватил собственных демонов и каждый знал им цену. И да, Стив поставил свою подпись - подтверждая, что он - муж Джеймса Бьюкенена Барнса согласен на проведение этой треклятой манипуляции с его сознанием и памятью, прежде разумеется убедившись, что она куда более гуманнее и щадяще проходит, чем были обнуления в ГИДРЕ. Но впрочем, какая разница, если Джеймс прав и Стив виноват кругом?!

- Я... я... - он запинается, и вздыхает, пытаясь восстановить собственное сердцебиение - его жизненно важный орган того и гляди разорвет сейчас к чертям собачьим супергеройскую грудину и выскочит наружу, обнажая и без того разрозненную изгаженную, изувеченную подкорку Капитана - сломанный, он тоже сломанный только не своими, а Баки демонами; своих держать в узде он научился слишком давно, заточив чувства собственные в башне высоченной, огражденной рвами с псами адскими, от которых нельзя спастись бегством.

Он ловит жетоны и рассматривает кольцо, проводит по царапинам пальцами - это кольцо отца. Его собственного отца, которое он выдал за свое обручальное. - Я не должен был лишать тебя выбора. Ни снова. Я знаю. Но я боялся, Бак. Я безумно боялся, что будет только хуже, хотя хуже уже и быть не могло. Ты не справлялся. Мы не справлялись. Можешь меня ненавидеть. Я заслужил, но потерять тебя во второй раз. Я не смог бы. Я бы не выдержал. Пришлось солгать, извернуться. Пеппер и юристы Тони помогли - нас признали гражданскими супругами и я подписал бумаги. Я просто хотел, чтобы тебе стало лучше. Но не стало, да? Вижу же что не стало и тогда видел, но молчал. Хотел верить, что получилось. Что тебя отпустило прошлое. Что ты сможешь начать сначала, даже, если я никогда не смогу. - он криво усмехается и столько горя невысказанного, боли искрометной, и насмешки кривой, горькой над самим собой, что впору взять и вздернуться собственноручно. Только вот поможет ли? Если только пуля из знакомого еще с сороковых "глока" и прямо в лоб. Как вариант. Только Роджерс никогда не бежал от собственных проблем. Он нарывался и получал по самое "не хочу", а после появлялся его персональный, собственный, единственный и неповторимый рыцарь в сияющих доспехах и вызволял из очередной беды. А кто спасет теперь?!

Он нервно сглатывает и не собирается больше ничего скрывать, куда уж теперь, когда хуже и представить себе нельзя. И хотел бы Стив спихнуть вину на Старка, который специально оставил все эти рисунки напоказ, только вот такая мелочность не в духе Тони. Он привык доверять друзьям, а Тони был другом. Всегда им был. И потому, Стив открывается дальше, глубже: - Я тебя знаю, лучше чем себя самого. Тебя все равно изнутри ломает. Я поэтому и бесился. Сходил с ума. Это ты и все равно не ты. А тебя крыло. Я слышал по ночам, но боялся подойти, еще больше усугубить ситуацию, Хелен говорила, что нужно время, что ты постепенно обвыкнешься с новой личностью, что все станет на свои места. Нужно было просто подождать, а я не смог. Не справился. Я никогда не отличался особой силой воли, когда дело касалось тебя. У меня крышу рвало, как хотелось просто прикоснуться, но я не мог. Не так. Я не хотел просто секса, то есть конечно я хотел. Но не так, я не хотел тобой пользоваться. - он закусывает нижнюю губу и отводит взгляд. - Я сниму защиту с этажа. Ты свободен. Ты ничего мне не должен. Я поговорю с Тони и остальными, тебе помогут ассимилироваться, я не буду больше тебя тревожить. Наш брак просто фикция, так, что не принимай на свой счет. Ты совершенно свободный человек, - Стив поднимается с дивана и отходит в сторону. К панорамным окнам. Привычно облачается в маску Капитана Америка, срастается с ним, вытесняя мальчишку из Бруклина. Стискивает руки в замок перед собой и прикрывает глаза. Восстанавливая ритм сердцебиения и дыхания. Сыворотка Эрскина не позволит ему сдохнуть от инфаркта, даже, если сам Стив от такой перспективы бы и не отказался. - У меня будет только одна просьба - давай иногда знать о себе. Можешь через Мстителей - через Наташу или Клинта, Сэма, не важно. Просто, чтобы я знал, что ты жив, что у тебя все хорошо. Джарвис, разблокируй этаж. У сержанта Барнса должен быть полный допуск. Ко всем данным и материалам тоже - Стив оборачивается и просит_молит: - Не уходи, я сейчас, - он пускается чуть ли не бегством в спальню и возвращается со стопкой писем, перевязанным лентой, кладет рядом с Джеймсом. - Это тебе. Тут все, что я писал, сначала когда ты ушел на фронт, после, когда ты уже погиб. Не захочешь читать не нужно. Просто они твои. Я - твой. Я всегда был твоим. Если ты однажды захочешь. Я буду рядом. Я с тобой до конца, Бак, - шепчет он чуть слышно на выдохе и позволяет себе отпустить, позволить жить. Быть может хотя бы у одного из них это может получиться. Баки заслуживает этого. Заслуживает быть свободным. А Стив снова отходит. Отступает. Стратегическое отступление иногда - наилучший вариант, ему ли, Капитану Америка, об этом не знать.

+1

19

Роджерса как будто ведром ледяной воды окатили, прямо здесь, не сходя с места. Джеймс угрюмо наблюдает за тем, как меняется выражение его лица, как невозмутимость Капитана Америки вдруг на секундочку захлёбывается коротким, но отчётливым осознанием. А ведь Джеймс даже не давит, просто интересуется, потому что, судя по записям, предоставленным ИскИном, методы советов, методы ГИДРы и добровольное принуждение от лица «любящего мужа» между собой ни чем особо не отличаются. Ни в одном из случаев у Барнса не было права выбора, всё решали за него, особенно в части, касающейся надругательства над его и без того пострадавшими мозгами. Остаётся только удивляться, как они не вытекли через уши или не свернулись прямо в пределах черепной коробки прожаренным ошмётком осклизлого вещества с вкраплениями светлых комочков.

Джеймс собственных демонов не скрывает: хватит, сил на это никаких больше нет ни физических, ни моральных, если мораль в ком-то, кого знали, как Зимнего Солдата, ещё сохранилась хоть на йоту. Хватит с него попыток вспомнить то, чего не было, и то, что, возможно, и было; хватит с него призраков без лиц, приходящих по ночам, и хватит с него снов, в которых с пальцев капает багровая, венозная кровь. Просто хватит. Если ему придётся всю жизнь прожить вот так, перекорёженным, то, значит, так надо. И решение вынесет не ГИДРа, не Стивен Роджерс, а он сам.

Джеймс — Баки — вздыхает, на секунду прикрывая глаза. По факту, ему сейчас около ста лет. Были ли за этот период хотя бы пара лет, когда рядом с ним находится бы человек, не пытающийся им манипулировать?

Джеймс отрешённо думает о том, что Стив за долгие-долге годы хорошо научился сохранять лицо. Он не знает, почему, по каким признакам может это понять, но он чувствует, что сейчас, после всех этих громких слов и высокопарных речей, Стив вновь заковался в броню, которой привык покрываться на людях. Как ёж, сворачивающийся в клубок. Есть такая практика — кинь ежа в кипящую воду, и он развернётся, а иголки с него осыпятся. Джеймс едва склоняет голову набок. Что для Капитана Америка — кипящая вода?

Нет.

Он моргает, провожает взглядом Стива, который вдруг кидается опрометью куда-то в другую комнату.

Он не станет этого делать.

Роджерс протягивает ему стопку писем, вернее, даже не в руки, а просто кладёт рядом. Джеймс забирает письма в руки, оглядывает внушительную стопку со всех сторон, и, наконец, говорит:

У меня тоже такое есть?

Это не реакция ни на одно из высказываний, которые Стив пытался донести до Джеймса — или до Баки, скорее всего до Баки. Барнсу просто интересно: у него тоже оно есть? Ну, второе, парное кольцо к тому, которое носит вместе с жетонами Стив?

Какая ирония. Ровно за один день переломать друг другу рёбра, переехать на совместное проживание в Башню, провести первую тренировку молодняка, и вот так разбежаться под вечер, потому что мнимый любовник, на которого скидывались все смертные грехи, — это, на самом деле, и есть всё тот же перекалеченный Барнс, только ни черта об этом не помнящий. Какая. Ирония.

Это всё, конечно, хорошо, — медленно добавляет Джеймс, поднимая взгляд с писем на Стива. Не глядя, он вскрывает первый конверт, просто чтобы глянуть, что там может находиться. — Но ты, Роджерс, дебил, если думаешь, что я сейчас куда-то уйду. Мои комнаты заняты, забыл? Предлагаешь мне в раздолбанную квартиру вернуться? — он тихо хмыкает и вновь опускает взгляд, вчитываясь в чуть кривоватые, потвыцветшие от времени строчки. — Придётся тебе некоторое время потерпеть меня здесь.

К концу предложения его голос совсем стихает, потому что он углубляется в чтение самого верхнего письма, и ближе к его середине оглаживает взглядом угловатые окончания букв. По сему видно, что если Капитан Америка и читает пропаганду на людях, то речи ему заранее готовят другие люди, и рисует он намного лучше, чем пишет. Но там, в письмах, Стив куда более искренний, чем этот Стив, который сейчас стоит в помещении и пытается сделать вид, что держит ситуацию под контролем. Да ни черта он не держит под контролем, если уж начистоту.

Чувствую себя мудаком, на самом деле, — говорит Барнс, убирая первое письмо обратно в конверт.

+1

20

Стиву нет необходимости переспрашивать или уточнять о чем спрашивает его возлюбленный: когда-то в совсем другой жизни, более полувека назад им с Баки хватало даже мимолетного взгляда, чтобы понять, что у другого творится на душе. Они были единым, слаженным, отточенным организмом, по какой-то непонятной насмешке судьбы разделенным на две разных тела: они дышали не просто друг другом, они дышали одним кислородом на двоих. Неизменно вместе, не важно где и когда. Они держали друг друга взглядом. И порою даже на войне, когда за спиной маячил трибунал - они все равно умудрялись ловить дыхание друг друга губами и делили его поровну.

- Есть, сейчас принесу, - он снова уходит в спальню и долго роется в своей сумке, пока не находит жетоны Барнса, на цепочке которых тоже висит тонкое обручальное кольцо, раскатанное из кольца матери Стива. Возвращается в гостиную и протягивает осторожно, словно боясь спугнуть: - Вот, держи. На самом деле - наш брак официально негде не зарегистрирован, то есть нас конечно признали парой, законными супругами. Да и как не признать то, с такими юристами, как у Пеппер и Тони. И кольца они не настоящие, если уж на прямо, - он глупо улыбается, глупо и счастливо и плевать на самом деле, потому, что он хочет, чтобы Джеймс знал, знал правду: всю, а не только то, что он рассказывал сам на слушаниях: - Я до сих пор не знаю как тебе удалось тогда  уговорить того священника нас обвенчать, но не заносить об этом данных в приходскую книгу. Колец у нас, разумеется, тогда не было. Господи, да у нас тогда кроме того, что на нас надето было ничего не было. Мы были все в саже, издерганные донельзя, с трудом выбравшиеся из очередной задницы, в которую я втащил на себе волоком "Ревущих", у меня затягивалось очередное сквозное, а ты материл меня по чем свет стоит - потому, что я снова вляпался в дерьмо. Ты потащил меня в церковь. Я все говорил о трибунале и казни, а ты упрямо поджимал губы, все для себя уже решив. Святой отец смотрел на нас, как на безумцев, а ты что-то долго ему втирал, пока он не смирился и не провел обряд. У нас даже первой брачной ночи не было, вокруг терлись то "Ревущие", то шныряли агенты ГИДРы. Все на что нас хватило взаимная быстрая дрочка. А на следующий день ты упал, я не смог дотянуться. Господи, никогда себя не прощу. Чертовых несколько миллиметров и ты был бы со мной. Был бы в порядке. Нужно было по крайней мере просто прыгнуть за тобой. - он передергивает плечами нервно. И продолжает теперь уже куда более ровно, выдержанно, спокойно. Словно не о их с Баки свадьбе говорит, а читает очередную сводку на брифинге Мстителей. Так проще. Абстрагироваться Роджерс всегда умел лучше всего. Прятаться, закрывать, зарывать себя в Капитане. - Доказать ничего нельзя. Так, что как я и говорил - ты мне ничем не обязан и все это по сути только фикция. Ты не помнишь этого. А значит - ничего вроде как и не было.

Он не оборачивается, когда, стиснув руки в замок, слушает Джеймса [Баки] и разминает шею, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. Таким разбитым он чувствовал себя только тогда, когда осознал: не поймал, не спас, не уберег. Тогда-то он и стал таким. И прав Старк со своим - Капитан Сосулька. Он похоронил в себе все, что было только можно. И стал вот таким. Пустым. Обессиленным, словно вместе с Баки тогда в то ущелье рухнуло все то, что делало его Стивом Роджерсом. Осталось тогда только яростное желание - мстить, убивать, крушить. А когда он шел ко дну  на борту "Валькирии", вспоминал как шептал жаркое "да" и клялся быть верным в болезни и здравии, богатстве и бедности. Не просто быть, а жить только Баки. - Предлагаю тебе выбирать самому: чего, и кого ты хочешь от этой жизни, а не зависеть от кого либо. От меня, если уж на то пошло, не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным. - чеканит он, все еще не оборачиваясь, хотя прекрасно слышит как Барнс шелестит бумагой и переворачивает листы его письма. Самого первого. Отчаянного. Влюбленного. Искреннего. От мальчишки, чей мир был соткан из Баки Барнса. - В конечном итоге в ту квартиру могу вернуться я. Здесь только одна кровать. Я не хочу терпеть, Бак, как ты не понимаешь: я хочу тебя любить. До одури хочу, понимаешь. Вылизать тебя до скрипа, растягивать долго-долго, а потом взять нежно, чтоб пальцы на ногах от твоих стонов поджимались, чтоб ты кончал с моим именем на губах. Хочу выцеловавать тебя всего. Хочу чувствовать тебя. Хочу быть твоим. Вспомнить каково это жить. Жить тобой. Так, что поверь мне на слово, из нас двоих мудаком всегда был я, в принципе я им и остался. - он криво усмехнувшись, оборачивается и смотрит на собственного мужа. На человека, которого знает с семи лет. Человека, которым никогда не надышится, просто не сможет надышаться. Человека, который совершенно его не знает. Не помнит того мальчика - Стиви, который не умирал от очередной лихорадки, только потому, что Баки Барнс держал его за руку и просил: "Ты только живи, слышишь живи" и он жил только потому, что его об этом просили. Он всегда жил только ради Баки. Даже, когда был чертовым эгоистом. Даже сейчас. Он живет только потому, что есть Баки. - Я люблю тебя. Не для протокола. Просто люблю.

Отредактировано Steve Rogers (2019-03-02 01:36:51)

+1

21

Джеймс поднимает руку и, не глядя, перехватывает цепочку с жетонами, на которой болтается ещё и кольцо. По нему видно сразу же, что оно подвергалось механической обработке: слишком тонкое, вероятно, раскатанное, и с тонким шрамом спайки, как будто его разрезали, чтобы увеличить в размере, а потом спаяли вновь. Джеймс усмехается, разглядывая кольцо, и думает о том, что сейчас, когда пальцы левой руки — бионические, он бы всё равно не смог носить эту цацку: неудобно, да и металл с металла соскальзывал бы. Так что цепочки ещё куда ни шло: не видно и не мешает.

Без меня меня женили, — чеканит он лениво вслух, даже не пытаясь сделать вид, что разговаривает сам с собой.

Ведь так оно и есть, на самом деле. Раз уж в деле разбирались юристы Старка, вполне вероятно, что его, Барнса, признали временно недееспособным тоже по их указке, ну и, что естественно, так просто дееспособность ему тоже не вернут. Он же до сих пор под надзором, как нестабильно работающий ядерный реактор: а ну как ебнёт или не, не должно?

Он бездумно разглядывает жетоны и проводит пальцами по выпуклым буквам.

БАРНС ДЖЕЙМС БЬЮКЕНЕН
Д.Р.: 10 МАРТА 1917 г.
ШЕЛБИВИЛЛЬ, ИНДИАНА
32557038, Т42 В

Джеймс хмурится и недоуменно смотрит на надпись. Почему Индиана? Пока он раздумывает над этим вопросом, Стив рассказывает ему о делах давно минувшего прошлого. Что же, если верить ему на слово, то это он, Джеймс, затащил Стива под венец, а теперь ещё и не помнит об этом. Интересно девки пляшут, если снизу посмотреть… Джеймс морщится, потому что чувствует боль в затылочной части головы, а потом вдруг в воспоминаниях абсолютно спонтанно всплывает строгое, чуть перепуганного лицо мужчины, чёрное пятно вместо одежды и белый прямоугольник колоратки под горлом.

Чувствую себя мудаком, — терпеливо объясняет Джеймс, — потому что предлагал тебе потрахаться, пока ты втихомолку любил этого своего Баки. Ну, то есть меня?

Он раздражённо щёлкает языком, тоскливо думает о том, что сейчас не помешало бы затянуться сигаретой, а потом запускает пальцы в отросшие волосы и заправляет пряди за ухо. Жаль, что нажраться не получится, иначе он бы давно провел ревизию в местном баре на предмет чего-то существеннее стакана виски.

Внезапно он вдруг возвращается мысленно к фразе, сказанной Роджерсом ранее. Подбирается весь, смотрит на него внимательно, и вкрадчиво говорит:

Значит, ты слышал, как меня кроет по ночам? — он щурится по-лисьи, опускает взгляд и вскрывает следующий конверт с письмом. — И ни разу не захотел узнать, что происходит? — он кивает этому вопросу, пока разворачивает лист, исписанный таким же неаккуратным почерком, и цепляется взглядом за уже знакомые характерные закорючки у некоторых букв. — Доктор Чо, уверен, высококлассный специалист, только она не знает, что после всех этих чудодейственных процедур по перезаписи памяти я во снах вижу людей без лиц.

Джеймс смеётся отрывисто, пока пробегается взглядом по строчкам письма. В смехе не слышно и нотки веселья. Только лёгкое разочарование.

Они все без лиц, понимаешь? Чёрные провалы. Даже у тех, кто валится на землю с пробитой головой или раскуроченной грудью. И у тех, кто заживо горит в закрытом помещении, тоже лиц нет. И у тех, кто пытается до меня что-то донести — тоже.

Джеймс устало трёт лицо ладонью. Господи, знал бы кто, как он уже задрался: от всей ситуации в целом, от Роджерса, который строит из себя Капитана Неприступность, и, собственно, больше всего задрался от самого себя.

Сейчас, после всего, что показал Джарвис, некоторые люди… скажем так, обрели свои лица. Но не все.

И Джеймс молчит о том, что изначально в его снах только два человека выглядели нормально и полноценно. Только два человека, если и мелькали во всех этих сюрреалистических кошмарах, не выглядели, как выбрык среднестатистического хоррора. Они были… нормальными.

И один из них сейчас стоит прямо перед ним и изображает гранитную глыбу, которая делает вид, что заботится о чужих чувствах и желаниях. Барнсу правда хочется подняться на ноги, и то ли плюнуть Роджерсу прямо в морду_кирпичом, то ли поцеловать крепко, так, чтобы того проняло, наконец. Ну и сравнить ощущения, так сказать, с чего бравого Капитана проймёт быстрее.

Послушай, — Джеймс вздыхает и поднимает усталый взгляд на Стива. — Ты сам знаешь, что в той квартире ночевать нереально. Мы там всё разнесли, и клиниговые компании даже на пару с ремонтниками так быстро не управятся. Даже с пинка Старка Всемогущего. — Он фыркает насмешливо, смотрит под потолок, туда, где ожидает увидеть камеру внутреннего слежения. С Тони же станется. — Если стремаешься выделить мне угол кровати, я просто останусь здесь, на диване. Вообще никаких проблем не вижу. А дальше, ну, решу, что делать.

+1

22

Роджерс понимает, что Джеймс намеренно игнорирует большую часть его признаний и не может его в этом обвинить: что ж если бы ему смутно знакомый мужик озвучивал бы свои сексуальные фантазии - он бы наверное и вовсе подумал бы, что тот окончательно поплыл мозгами. В принципе, когда дело касается Барнса никто не может утверждать обратного - Стив всегда был несколько не стабилен, когда дело касалось Баки. Мстители до сих пор не понимают его помешательства. Никто на всем белом свете не понимает. Раньше они сходили с ума вместе, друг от друга. Теперь Барнс смотрит на него как на чужого, красивого, да, но чужого...

- Нет, все нормально, то есть. Ну ты же не знал, так что... все в порядке, - произносит как можно тверже и увереннее Капитан, не отводя взгляда. Винить Баки в том, что он как-то не правильно истолковывал поведение самого Стива тоже нельзя. И это тоже очередное безумие самого Роджерса. - Это я виноват, я, наверное, провоцировал тебя своим поведением.

Он стискивает кулаки и сжимает губы, обещая себе завтра же позвонить Хелен и выяснить, что все это значит?! Она же обещала, что всё будет хорошо, что все наладится. Неужели солгала или воспользовалась их с Баки положением, чтобы использовать Барнса в качестве лабораторной мыши?! По лицу Капитана бродят желваки и он делает несколько глубоких вдохов-выдохов, вспоминая дыхательную гимнастику, которую ему советовали после разморозки для борьбы с ПТРС. Не помогает. Стоит признать ему сейчас это не черта не помогает!

- Хелен сказала, чтобы я не вмешивался, что память сама заполнит все пробелы постепенно, что просто нужно время и что технология не совершенная. Я... я не знал насколько всё плохо, ты же никогда бы не попросил о помощи, а давить на тебя и настаивать я не хотел. Ты запирал дверь, не выламывать же мне её было. Твоя позиция была довольно четкой - ты не хотел, чтобы я вмешивался, - это звучит скорее всего ужасно и несколько не похоже на извинения, но зато это честно. Стив пытается поступать правильно. Он всегда сколько себя помнил всегда пытался это делать. Но почему-то именно в этом случае, с Баки - это не работает.

- Если бы я знал, если бы... Баки... прости меня. Это всё моя вина, - он протяжно вздыхает и сокращает между собой и мужем расстояние. Но дотронуться себе так и не позволяет, остается стоять. Боится, что если позволит себе хотя бы тень прикосновения то Баки его оттолкнет или того хуже.  - Я просто хотел, чтобы у тебя всё наладилось, а в итоге сделал еще хуже.

Джеймс снова заводит разговор о совместной ночевке на кровати, и Роджерс думает, что вся его хваленная выдержка скорее всего полетит к чертям собачьим, стоит только ему оказаться в одной постели с Баки. Он слишком долго лишал себя возможности просто прикоснуться, почувствовать, провести подушечками пальцев по атласной золотистой коже возлюбленного.

- Да, хорошо, конечно, идем спать, а завтра я надавлю на Тони и он найдет тебе свободные комнаты в Башне, - он оборачивается на пороге, и чуть смущенно улыбается. А после добавляет, как никогда уверенный в правоте своих слов. - Я не заслуживаю тебя. Никогда не заслуживал.

Стив направляется в ванную, оставляя дверь чуть приоткрытой, словно в очередном немом приглашении и торопливо раздевшись, забирается под тугие струи обжигающе горячей воды, позволяя каплям разбиваться о собственные монолитные покатые плечи, смывать усталость, тяжесть, опостылость, тревожность этого нескончаемого долгого дня. Вот и всё - Баки знает правду. Баки теперь знает всё и он уйдет. Это вопрос времени. Он обязательно уйдет. И Стив не знает как он будет с этим жить. Как он вообще будет жить без Баки.

Он не спешит в спальню, направляется сначала на кухню, заваривает себе чай с розовыми лепестками. Греет ладони о фарфор чашки и упирается взглядом в одну точку. Они впервые после всего того, что случилось с Баки сегодня сказали друг другу столько слов. Открыли друг другу столь многое. И Роджерсу бы порадоваться, что недосказанностей осталось так мало, только на сердце тяжело, больно. Так сильно, что даже дышать сложно. Словно он снова вернулся в состояние "до сыворотки" и вот-вот начнется очередной приступ астмы, скручивающий нутро, заставляющий глотать отчаянно воздух и не иметь возможности вытолкнуть его наружу.

На пороге спальни он замирает, всматриваясь в спину мужа. Стаскивает с себя осторожно полотенце, которым были обернуты бедра и ищет в сумке белье. Натянув боксеры, Роджерс осторожно проскальзывает под одеяло. И замирает, впитывая в себя мерное дыхание Джеймса. А после судорожно вздохнув - осторожно касается его лопаток пальцами. Рисует кончиками пальцев замысловатые узоры, спускается вниз по позвонкам нежными касаниями вдоль вплоть до поясницы. И ждет. Замирает. Подрагивает от нетерпения. Решать в любом случае не ему. Просто он настолько истосковался, что мочи терпеть больше нет.

+1

23

Да, Джеймс не знал, и за один день буквально узнал о себе больше, чем за весь период после реабилитации. Сказать, что вся история выглядит так, что нарочно не придумаешь, значит не сказать ничего, но где-то внутри кошки скребутся стальными когтями: он чувствует, что всё это — или большая часть — правда, он грёбанный убийца, который за семьдесят лет положил больше людей, чем сейчас по утрам встречает в коридорах Трискелиона. Почему его, как только нашли, не линчевали, а перезаписали память — остаётся только гадать. Причин, судя по всему, всего две: первая, это законы демократических Штатов, в которых линчевание заменено смертной казнью. А вторая причина — да вот она, прячет себя за звёздно-полосатым костюмом, прикрывающим не только тело, но и душу целиком.

Прежде чем Стив уходит в душ, он произносит нечто такое, что заставляет Джеймса проводить его нечитаемым взглядом. Джеймс только дёргает плечом, тихо фыркает себе под нос, и ещё некоторое время сидит на диване.

Писем много, чтобы прочитать их все, потребуется время. Судя по датам, писались они в разное время, иногда с перерывом в месяц, а иногда — лишь в пару дней. Джеймс поглаживает подушечкой пальца по краю одного из конвертов, смотрит на чёрный экран, на котором до этого видел хронику большей части своей забытой жизни, и думает о том, как же он устал от этого дерьма, хотя ещё даже не начал в нём копаться. ИскИн спрашивает, не нужно ли ему с чем-то помочь, и Джеймс рассеянно отмахивается от электронного помощника. Сейчас ему нужна помощь иного рода, например, какого-нибудь хорошего мозгоправа.

В ванной шумит вода. Джеймс вопреки возможности не мешается, а проходит в спальню, благо, вежливый J.A.R.V.I.S. сразу подсказывает, куда ему нужно. Ему самому бы принять душ, расслабить мышцы, ещё слегка ноющие кости, а потом уткнуться лицом в подушку и, желательно, не утонуть в очередном кошмаре, столь привычном вместо самых обычных снов, а провалиться в тяжёлую, но спокойную черноту. В его случае только от черноты и не ждать подвоха.

Джеймс заваливается на кровать и оставляет пачку писем вместе с армейскими жетонами на прикроватном столике. Сейчас нет резона таскать это всё с собой, пусть лежит. Он подсовывает руки под подушку, обнимает её и прикрывает глаза, притёршись небритой щекой о чистую ткань. В голове бардак и чёрт-те что, очень хочется всё это вытряхнуть рассортировать и запихнуть как положено, по полочкам. Смятение, сменившееся внешне агрессивной насмешкой, наконец, трансформируется в простую человеческую усталость от всего вокруг и, в частности, от самого себя.

Джеймс лишь краем уха слышит, как хлопает дверь ванной. Он ещё успевает подумать о том, чтобы всё-таки доползти до ванны, но его хватает только на то, чтобы приподняться, стащить с себя верхнюю одежду, а потом упасть обратно на подушку и затянуть на бёдра часть одеяла. И так сойдёт. А в душ сходит с утра.

Джеймс почти что успевает задремать к тому времени, когда чувствует, как матрас позади прогибается под тяжестью тела. На самом-то деле и ухом на это не ведёт, продолжает лежать, подложив подушку под щёку, и не думать о том, что может увидеть, когда наконец-то заснёт. Меньше белых пятен? Меньше людей с пустыми лицами? Страшнее было бы, если бы только место пустоты занимали зеркала.

Он ёжится и проводил ладонью по плечу. Мерзкая мысль.

И почти сразу же чувствует другое прикосновение. Лёгкое касание до лопаток стекает вниз неразборчивыми узорами тепла, соскальзывает по позвоночнику и замирает в районе поясницы, там, где одеяло ещё не прикрывает обнажённую кожу. У Джеймса даже дыхание не сбивается. Он вздыхает мерно, жмурится чуть сильнее и лениво прислушивается к тому, двинется чужая рука дальше или нет. Но тепло прикосновения так и остаётся на изгибе поясницы, согревая кожу снаружи.

Джеймс слишком ярко вспоминает о том, что Роджерс говорил там, в гостиной, пока они просиживали диван, а сам Джеймс пытался осознать глубину всей той жопы, в которой оказался. Стив так свободно говорил том, что бы он сделал, окажись они в одной кровати, что защитная реакция разума просто пропустила это мимо ушей, не заостряя внимание. А сейчас… Барнс усмехается, переворачивается на другой бок и подпирает голову ладонью, чтобы посмотреть на Стива. Отросшие тёмные волосы норовят закрыть обзор, поэтому Джеймс одним движением заправляет пряди за ухо, чтобы не мешались.

Пришло время возобновить разговор? Но он всё-таки не Баки.

Не тот Баки, которого ждёт Стив.

- Значит, проблема решилась сама собой, - тягуче почти что мурлычет Джеймс, прищуриваясь и разглядывая лицо Стива.

Не хотелось бы видеть сейчас перед собой Капитана Америку. Если тот снова включит национальный символ во всей красе, Джеймс просто поднимается со своего места и сначала сходит в душ, а потом покинет этаж и спустится на гостевые, туда, где даже ночью, наверное, можно на кого-нибудь наткнуться при условии, что нет никаких суперсрочных миссий по спасению мира, и героям просто позволяют ненадолго расслабить булки.

Вообще-то ему бы по-хорошему прямо сейчас подняться и уйти, да только грех отказываться от того, кто сам лезет в койку и начинает тебя трогать, когда вопросы не решены, а большая часть ответов не найдена. Джеймс малодушно думает о том, что такая компенсация – в общем-то, тоже компенсация, и если ему методично трахали мозг все, кому не лень, то он сам, может быть, трахнет Америку и на этом сочтёт себя морально отомщённым.

Он не должен думать так, но не может перестать об этом думать, пока видит перед собой Кэпа, а не того Роджерса, который позволял себе расслабляться вне телекамер и заданий от Фьюри.

+2

24

Его откровенно ведет от близости такого родного, желанного, знакомого до каждой черточки тела: пусть и измененного временем врозь проведенным - всеми этими семью десятками лет, ГИДРОЙ, бионикой заместо левой руки. Но все же такого родного. Любимого. Самого-самого. Настоящего. Любимого. До последней черты. До предела. До самосожжения. До каждой родинки самой маленькой, каждой выемки и впадинки.

Он все еще помнит, как рисовал губами на этом теле столько раз узоры, растворяясь и не имея понятия очевидного - где заканчивается он сам и начинается Баки - как отдавался слепо, бездумно, позволяя себе окончательно затеряться в близости дурманящей, явственной, нежной, ни с чем не сравнимой. Он  помнит, как  выцеловывал эти руки. Он помнит, как зарывался лицом в эту грудь, дрожа всем телом после очередного невыносимо сильного для его тщедушного тельца оргазма. Он помнит, как сжимал эти плечи, насаживаясь сверху, уже после сыворотки и Аззано, когда мир летел в Тартары, и вокруг все рвалось и взрывалось, а он насаживался на Баки и чувствовал себя цельным, живым. Он помнит, как подавался навстречу поджарым бедрам, обхватывал сильнее, крепче и молил о большем.

И теперь эта близость. Эта откровенная нагота дурманит так как никогда не смог бы никакой алкоголь, элю Тора и снилась та нега, которая овладевает Стивом, покуда его руки остаются мимолетным касанием на пояснице.

Его ведет от запаха Баки. От пульсации кожи под подушечками пальцев, давным давно загрубевшими и так не схожими с теми, которые у него были в довоенном Бруклине, что оглаживают так легко и трепетно, не надавливая, словно крыльями бабочек прикасаясь незатейливо и плавно.

Осторожно, не спеша, словно у них вся жизнь впереди, а не чертовы несколько минут до тех пор, пока агент ЩИТа сержант Джеймс Барнс не пошлет его на три буквы и исчезнет из жизни Стива в этот раз уже окончательно и навсегда. И лицо Стивена пробирает мука. Невыносимое чувство предстоящей утраты. Он не хочет терять того, кто всю его сознательную часть был его второй половинкой. Но Роджерс не может не признать и того, как сильно он задолжал Барнсу. Он обязан его отпустить.

Он не позволяет себе вздрогнуть, когда матрас прогибается под весом мужа, что оборачивается и смотрит в упор ему в глаза. Нервно сглатывает и виновато улыбается уголками губ: - Я ничего не хочу от тебя требовать и не стану настаивать, Джеймс, - имя дается ему сложнее всего. Но он позволяет ему соскользнуть с губ, и не отводит взгляда. Будь что будет, но отказываться он не может. Больше не может. Пусть лучше уж тогда сам Барнс оттолкнет, отвергнет, откажет. Сам Стивен на такое уже не способен.

Потому, что на губах повиснет не высказанное: "Баки".

- Просто ты так близко, в нашей кровати, со мной, я и не удержался - предупреждал же, - он почти что шутит, а после всматривается в льдисто-серые глаза напротив и сглатывая продолжает свои откровения. Скрывать что-то от того, кого зовешь собственным мужем, кому принадлежишь душой и телом более уже не уместно. - У меня тебя не было почти что семьдесят пять лет. У меня на самом деле никого больше не было. Всегда был только ты, - признается Стив, и приподнимая руку проводит пальцами по лицу, оглаживает скулу, спускается ниже к губам, вырисовывая их контур. - Ты ничуть не изменился. Всё так же причиняешь мне боль только лишь своим видом. Идеальный. Невероятно красивый. С ума по тебе схожу. С четырнадцати лет. Маленький был, щуплый, тщедушный, смотреть было на меня страшно, а видел тебя, ненавидел себя за это, и думал, что лучше тебя никого и быть не может, не понимал и не понимаю до сих пор почему ты выбрал меня, - он придвигается ближе, теснее. Будь его воля - влез бы под кожу, вплавил бы себя в душу. - Дрочил на тебя, как сумасшедший. Все руки себе стер. Думал сдохну от этого желания. А ты  был и есть сейчас - такой шикарный. Неземной. Словно не настоящий. Никого прекраснее тебя не встречал, - Роджерс не умеет останавливаться, когда нужно, никогда не умел, а дорвавшись до любимого и вовсе прекратил фильтровать собственную речь. Сумбуром накатывая признаниями в любви и потребности_жажде.

Смаргивает, вслушиваясь в обращенные к нему слова и ведет плечом, словно соглашаясь, поддаваясь мурлыкающему тембру хрипловатому голоса, который бархатом оседает в глубине души и сознания.

Это и не было проблемой. Не для него. Он просто хочет снова, хотя бы еще один раз почувствовать себя счастливым. Влюбленным. принадлежащим. Своему мужчине. Своему мужу. Своему возлюбленному. Своему любовнику.

- Даже, если ты уйдешь утром, пожалуйста... Джеймс... трахни меня, - Роджерс не позволяет себе покраснеть, когда произносит вслух свое самое сокровенное желание. Он не может стесняться своих желаний и не хочет на самом деле. Он лишь хочет быть с тем, кого любит невыносимо, болезненно сильно. - Возьми меня. Хотя бы еще один раз. Чтобы я смог помнить - каково это быть твоим. Отдаваться тебе. Чувствовать тебя кожей, - Стив переворачивается на живот, становится в коленно-локтевую позу. Снова находит глаза мужа своими, поворачивая голову вбок, - Пожалуйста, - он почти скулит от желания. Член налившийся, стоящий колом упирается в мягкую ткань дорогущих простыней, вымазывая их естественной смазкой, а Стивен дрожит всем своим немаленьким телом. Подрагивает в нетерпении.

+1

25

Стив не станет настаивать, и Джеймс едва не вскидывает брови в насмешливом недоумении. Стив не станет настаивать. Посмотрел бы он на того, кто рискнёт настаивать, и больше этого смелого никто не увидит. Джеймс едва кривит губы в усмешке, а внутри сворачивается что-то неопределённое, похожее на смесь вины и раздражения. Вины за то, что не может вспомнить (говорят, память восстанавливается под действием сильных триггеров, и неужели, раз Стив говорит, что они были так близки, это ни разу не сильный триггер?). Раздражения от того, что всё это выглядит неправильным и всё должно быть не так.

Он почти что готов самостоятельно пропустить свои мозги через блендер, чтобы начать всё с нуля.

Предупреждал. Джеймс едва не закатывает глаза. «Предупреждать» о своём поведении, это не значит снимать с себя ответственность. Это значит развязывать себе руки, прикрываясь двумя словами вместо всех адекватных причин. В какой-то мере очень удобно, стоит заметить и отдать должное. Сам Джеймс тоже много о чём может предупредить, например, что ещё одно поползновение, и одним ярким алым пятном в пределах этой спальни станет больше, но он лишь сгибает пальцы, пропуская пряди волос сквозь них и легонько царапая кожу головы. Честно говоря, думать о морали в присутствии как бы главного моралиста страны весьма сложно, особенно когда у самого границы размыты настолько, что едва ли вовсе не стёрты.

Джеймс ничего не говорит, только слушает. Стив увлекается, расписывая всё в таких подробностях, о которых, наверное, разве что в бульварных романах прочесть можно. Не таясь, горячо, как будто бы только и мечтал о том времени, когда это кто-то услышит, как будто семьдесят лет — невыносимо долго для того, чтобы держать подобные мысли в голове. Каждое слово отзывается теплом в крови и стекает вниз, скапливается внутри. Джеймс опускает взгляд с его лица вниз, скользит им по широкой груди, вздымающейся от каждого вдоха-выхода вместе со словами, опускает взгляд ещё ниже, и как раз в этот момент Стив переворачивается и прогибается в спине да так, что весь раскрывается под взглядом.

Джеймс видит, как тот подрагивает, пока озвучивает своё откровенное желание вслух. Видит и то, как крепко стоящий член трётся о ткань простыней, и это зазывное движение не может не откликнуться в собственном теле приливом крови к паху. Любой нормальный мужик среагирует, когда перед ним так подставляются, и вопрос о нормальности возбуждения, вызываемого другим мужчиной — вопрос десятого толка.

А ещё Барнс думает о том, когда это Роджерс успел от боксеров-то избавиться. Предусмотрительный, посмотрите-ка.

Не семьдесят пять лет, — чеканит отчётливо Джеймс и едва наклоняет голову, чтобы со здоровым интересом скользнуть взглядом по мощным бёдрам. — У меня хорошая память на даты. С падения «Баки» в ущелье и до падения «Валькирии» во льды прошло от силы недели две. До одиннадцатого года нового века ты был заморожен, а, значит, для тебя время замерло. То есть… — Джеймс прикрывает глаза на секунду, а потом вновь смотрит на Стива прищурившись, — ну, положим, чуть больше двух лет. Не преувеличивай размах ожидания.

Джеймс опять ведёт себя как мудак и прекрасно это осознаёт. У него, блядь, есть все на то основания. Во-первых, вся его жизнь до этого момента оказалась плохо сфабрикованным обманом. Во-вторых, мужик, на которого честно иногда залипал, стоило тому по забывчивости выйти из душа в одном полотенце или провести показательный спарринг перед агентами ЩИТа, то ли издевался, то ли действительно считал, что действовал во благо. Эта свадьба в прошлом веке, перезапись памяти, неожиданное откровение, все те ужасы, которые творил Зимний Солдат… в голове не укладывалось, и вдоль спинного мозга что-то не растягивалось.

Ты то меня отталкивал, то теперь сам подставляешься, что хоть прям сейчас бери и в кровать втрахивай. — Джеймс приподнимается на локте, не сводя со Стива взгляда. — Определись уж, чего хочешь на самом деле. Я не железный. Вернее, — он жестко усмехается, сжимая и разжимая пальцы бионической руки, — не везде железный. Могу и не выдержать.

Вся эта неопределённость и метание из одного состояния в другое однозначно калят. Роджерс непостоянный, непоследовательный, и из-за этого понять его ещё сложнее, чем представлялось изначально. Джеймс трахнет его, как тот и молит. Спокойно. Только вот что после этого останется Стиву.

+1

26

Роджерс и сам прекрасно понимает, что его бросает от случая к случаю, только вот от близости Баки его коротит постоянно, от запаха, от ямочки знакомой на подбородке, от цвета самых родных глаз и он снова и снова путается в словах своих и поступках; снова становится тем самым мальчишкой из Бруклина, который был уверен, что не заслуживает такого идеального - Баки Барнса себе.

Что едва ли он последовательный в своих словах и действиях: он хочет всего его себе, хочет без остатка, и хочет одновременно вернуться на тот чердак, где они были беззаветно счастливы, не смотря на Великую депрессию, постоянную нехватку денег, нависшую над Штатами угрозу скорой войны и нескончаемую битву со всеми возможными одолевающими Стива болезнями.

И ему это уж точно нельзя себя оправдать ПТСР, диссоциативным расстройством личности, потерей памяти, парамнезией и прочей ересью из карты Барнса. В его жизни есть одна постоянная величина собственного безумия - это Джеймс Бьюкенен Барнс-Роджерс. Который ни хрена не помнит. Который издевается и намеренно провоцирует.

- А, к черту! - рычит Роджерс и как был голым подскакивает с кровати. Не обращает совершенно внимания на свой стояк. И не собирается стесняться собственной наготы или тела. Он уже привык. Научился привыкать. - Джарвис, разблокируй мне этаж Тора. Я останусь там на ночь.
- Но...Полковник Роджерс, я не могу... То есть... Покои господина Тора заблокированы по сетчатке глаза и отпечатку ладони. У Вас нет допуска. Чтобы переписать протоколы защиты нужно разрешение мистера Одинсона и мистера Старка, сэр. Мне правда очень жаль, - в голосе Искина кажется в действительности звучат тоскливые и виноватые нотки и Стив понимает, что Тони перестарался оживляя образ своего погибшего давным давно дворецкого.

- Мистер Старк может пойти на хуй, и Тор тоже со всеми вашими ебанными протоколами, нашлись тоже мне блять защитники личного пространства: у меня самого-то только что из задницы маячок отслеживающий не торчит, - рычит Стив, не оборачиваясь на Джеймса. И если честно, то ему сейчас уже как-то поебать, что его муж думает о его очередной истерике. Просто ебически поебать. Роджерс проводит рукой по лицу, и возводит лицо к потолку, словно на том сможет найти подсказку, как ему жить дальше. Но заместо ответов, он снова начинает доставать ИскИна - Просто найди мне где переночевать иначе я буду спать в лабораториях. Голым. Так Тони и передай и я обязательно что-то там расхерачу к чертовым ебеням, - Капитан с голым задом плетется к дверям спальни. Гордый и голый - убийственное сочетание во всех смыслах и он позволяет супругу насладиться этим зрелищем сполна, чеканя шаг и не сбиваясь. Уходить всегда нужно с гордо поднятой головой, даже если напоследок все равно прорвется говнистый характер, который столько лет пытался сдерживать, запинаясь о тот образ, который состряпали из него историки и которому пришлось неукоснительно следовать даже с друзьями.

- Пошел ты, Баки Барнс. На хрен пошел. Ненавижу тебя! - Стив не оборачиваясь шипит чуть слышно, зная, что муж обязательно услышит. Он словно снова вернулся в тридцатые в своей откровенной манере выражаться и только от этого почему-то на губах селиться какая-то по особенному плутовская улыбка, он с силой хлопает дверью и, кажется, та слетает с петель... Роджерс та еще мстительная сволочь и Баки об этом прекрасно знал всегда. Только вот Баки сам себя не помнит. И это тоже очередной пласт тратила на взрывоопасной натуре Стива.

Вернуть себя настоящего оказалось не так уж и сложно. Он сбросил с себя модус Капитана Америка и развернул плечи широко. Не станет больше стесняться и окорачивать себя в звонких выражениях, а кому такой вот Стив Роджерс придется не по вкусу, то пусть он идет куда подальше. Все того и нужно было лечь в постель с мужем и получить от него отворот поворот, а потом Барнс еще удивляется: почему он не может определиться с тем чего хочет. И он снова может позволить себе витиевато ругаться матом и быть самим собой. - Вот спасибо, любимый! - фыркает Стивен.

Оказываясь в гостинной, Роджерс наливает себе выпить. В очередной раз жалея о том, что не может опьянеть. Не может отключить сознание. Не может не хотеть малодушно того, чтобы Барнс догнал, остановил. Ну и ладно. На самом деле. Он просто свалит отсюда. Свалит куда-нибудь. Где не будет рядом Джеймса. Где не нужно будет чувствовать себя виноватым за то, что хочешь подставиться любимому человеку. Отпустить себя и позволить себе хотя вот так незатейливо и просто стать хотя бы на несколько минут абсолютно счастливым.

Возвращаться в спальню за одеждой - миссия из ряда невыполнимых и Роджерс плетется к лифтам как есть обнаженный. Где-то наверху откашливается Джарвис говоря о том, что парой этажей ниже живет Клинт и его семья. Лора и их дети. Стив обещает там не останавливаться.  Он просто надеется, что в  этой треклятой огромной башне должен же быть какой-нибудь диван, на котором он сможет предаться очередному приступу самоедства, в котором всегда был очень хорош.

+1

27

Роджерс, видимо, давления не выдерживает. Джеймс только молчаливо наблюдает за тем, как тот в чём был [вернее, в чём не был] подскакивает с кровати. Разозлённый, обнажённый, с хером наперевес. И тонкая прозрачная ниточка естественной смазки обрывается, когда налитая кровью головка перестаёт тереться об простыни. Джеймс понимает, что скорее всего, перегнул палку [не просто перегнул, а сломал к чертям на две неравные половины], и теперь Роджерс абсолютно точно взбешён. Не так, как днём, когда они разъебали практически всю гостиную в доме, и не так, как на тренировке в Трискелионе [там, по крайней мере, прилетало в основном молодняку, а Роджерс берёгся после травм, да и Барнс себя чувствовал не лучше, потому что раны на нём заживают хуже]. Потом они пришли в Башню, потому что оставаться в разгромленных комнатах не было никакого резона, а потом все эти рисунки от руки, видеоматериалы и документы из кровавого прошлого, пачка писем военных лет, и это кольцо на цепочке с жетонами…

Роджерс уходит из спальни прямо так, даже, по всей видимости, не собираясь одеваться. Дверь жалобно скрипит и всё-таки падает, сорванные петли сиротливо торчат из дверного косяка. Джеймс переворачивается на другой бок, провожает его взглядом, скользит им с напряжённых плеч по линии позвоночника вниз, и думает о том, что заслужил эту ненависть. Со всех сторон заслужил. За то, что мудаческая натура пробивается наружу. За то, что мог бы реагировать проще [хотя попробуй реагировать проще на то, что вся твоя жизнь — это грёбаный развод и подстава, а ещё ты, оказывается, лет семьдесят как женат, но даже не помнишь этого]. За то, что повреждённая память работает как-то иначе и даже триггеры, которые раньше, несомненно, вызывали сильный душевный отклик, в этом новом мире практически ничего для него не значат. Выстроенная ЩИТом стена из новой личности понемногу даёт трещины, сколы словно бы заклеиваются скотчем, но так и остаются сколами. Он сам — разбитая фигурка из меланита, наспех склеенная на манер «а вдруг незаметно». Ему бы себя для начала собрать, а потом считаться с чужими истериками.

Ладно, сам спровоцировал, следовательно, заслужил.

Джеймс трётся щекой о подушку, смотрит на дверной проём, за которым исчез Стив, и думает о том, что Башня к такому точно не готова, а всё, что происходит между ними, не должно покидать пределы стен нескольких комнат. Да, может быть разнесённых просто в ничто. Да, может быть, с продавленными вмятинами и дырами в этих же стенах. Но тот же Старк, к которому грозился уйти Роджерс, не виноват, что два супера не могут разобраться, кто они есть друг другу. Тот же Тор тем более не виноват, что Роджерсу стрельнуло в задницу посверкать яйцами на весь этаж, и пополнить коллекцию чьего-то хоум-видео. Клинт с семьёй — Джеймс слышал предупреждение Джарвиса – как-то тоже не при чём. По всему выходит, что раз Джеймс устроил этот кавардак, то ему и разбираться с последствиями.

Джеймс всё-таки не чувствует себя виноватым. В конце концов, если судить по словам того же Роджерса, он находился в неадекватном и невменяемом состоянии. Тем не менее, его решили реабилитировать, но не с его согласия, а с согласия Стива, который-таки выбил признание свершённого когда-то брака на законном уровне. Скандинавские боги, брака ведь и вовсе могло не быть, потому что никаких свидетельств его заключения не осталось. Это не значит, что Роджерс лжёт, Джеймс думает, что тот сказал правду. Но такое вот добровольно-принудительное лечение, плюс ещё одна промывка и без того не совсем находящихся на месте мозгов… это всё-таки принуждение. Собственно, семьдесят лет, судя по всему, не видел ничего, кроме принуждения, и вот тут снова-здорово, когда, казалось бы, всё должно было остаться позади.

Он прикрывает глаза, вспоминает хищный тигриный отблеск, голос, который спрашивает: «Всё в порядке?» — Всё в порядке. Он не знает, откуда пришло это воспоминание, но, наверное, действительно всё в порядке.

Джеймс поднимается с кровати [благо он сам хотя бы бельё не снимал, а одеваться особо некогда, кто знает, куда этот темпераментный уже успел намылиться]. Джеймс разве что простыню с кровати стаскивает совершенно не глядя, а потом выходит из спальни и негромко интересуется у ИскИна, куда побрёл Роджерс. J.A.R.V.I.S. откликается мгновенно, называет ему место и просит поторопиться, если «мистер Барнс» всё-таки вознамерился поймать расхаживающее нагишом достояние нации. Да уж, достояние нации.

Джеймс выходит из комнат и пересекает коридор в сторону лифтов. Роджерс уже успевает зайти в кабину, так что Джеймс, протянув руку, хватает его за запястье и мешает створкам сомкнуться.

Далеко собрался? — интересуется Барнс, и желчи в тоне даже ни на йоту не ощущается. Действительно интересуется.

Створки лифта вновь раскрываются, поэтому Джеймс бросает Стиву простынь с одним только словом «прикройся», который больше звучит как приказ. Хватит дефиле по Башне, Старк себе компромата, наверное, наснимал на годы вперёд, чтоб дрочить одинокими ночами, когда в лаборатории нечем заняться, а Пеппер занимается делами компании.

Джеймс упрямо тащит Стива обратно в комнаты, думает о том, какой же это, чёрт возьми, абсолютно сумасшедший день. Ему б закончиться как положено, раз он начался чёрт-те как, но, к сожалению, заканчивается он ничуть не лучше.

Ладно. Они разберутся.

Джеймс останавливается у дивана, подхватывает початую, но недопитую бутылку с виски, отпивает прямо из горла и поглядывает на Роджерса.

Ладно. Они разберутся. Не сейчас, так с утра.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » - ты моя фобия.