body { background-image: url("..."); }

.punbb .post-box { padding: 1em; padding-top: 20px; font-family: Verdana!important; color: #242424!important } .punbb textarea { font: 1em Verdana; color: #242424!important } #post-form #post fieldset { font-family: Verdana; color: #242424!important } .punbb .code-box { color: #242424!important } .punbb .quote-box { color: #242424!important } .quote-box blockquote .quote-box { color: #242424!important } #post fieldset legend span { color: #242424!important }

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » вечные акции » разыскиваем повсюду


разыскиваем повсюду

Сообщений 1 страница 30 из 48

1

САМЫЕ НЕОБХОДИМЫЕ
они разыскиваются тут.

заявки считаются выкупленными автоматически и обязательны к согласованию с заказчиком, анкета принимается после его одобрения. одно сообщение - не более одной заявки на трёх персонажей. для более глобальных поисков есть данная тема.
важно: пункт с примером игры придуман не для красоты. при игнорировании этого пункта, администрация может отправить вашу заявку на доработку или же вставить его самостоятельно.
также важно: все персонажи, проходящие по нужным героям, получают бесплатного твинка в подарок.


те, кого ищут:

0 ... 9
...


A  B  C

bubble comics

acheron
danila rykov

[!] christian mythology

beelzebub
bellum

[!] cyberpunk 2077

rache bartmoss
victor vector


D  E  F

dead by daylight

the artist
the observer

dota: dragon's blood

davion

dune

feyd-rautha harkonnen


G  H  I

genshin impact

arataki itto
dainsleif
xiao
zhongli

golden kamuy

tokushirou tsurumi

gorillaz

cyborg noodle
russel hobbs

[!] greek mythology

andromeda
scylla
thamyris


J  K  L
...


M  N  O

marvel

alexei shostakov
stephan strange
noh-varr

notre-dame de paris

claude frollo
esmeralda
phœbus de châteaupers
quasimodo


P  Q  R
...


S  T  U

shaman king

asakura yoh

shingeki no kyojin

armin arlert
eren jäger

slavic folklore

koschei the deathless

supernatural

amara
castiel
crowley
sam winchester

the sandman

dream

[!] the witcher

emhyr var emreis
eredin break glass
ladies of the wood

the wizarding world

caradoc dearborn

tolkien's legendarium

fingon
legolas thranduilion
meriadoc brandybuck


V  W  X

warcraft

lianna menethil
talanji

winx club

ariadna
musa


Y  Z
...


— fandom —
https://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/41062.jpg
прототип: имя знаменитости латиницей (если есть);

name surname [имя фамилия]
род деятельности, раса

важная информация


дополнительно:
пожелания и еще важная информация

пример игры;

а здесь постик


ШАБЛОН ЗАЯВКИ
Код:
[align=center][size=16][b]— fandom (маленькие буквы) —[/b][/size] 
[img]https://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/41062.jpg[/img]
[size=10][b]прототип:[/b] имя знаменитости латиницей (если есть) (немного больше маленьких букв);[/size][/align]
[align=center][b][size=16]name surname (да, снова маленькие буквы)[/size][/b] [size=12][имя фамилия (и тут тоже маленькие буквы)][/size]
род деятельности, раса (тут можно даже заборчиком, спасибо)[/align]

[quote]важная информация
[hr]
[size=14][b]дополнительно:[/b][/size]
пожелания и еще важная информация[/quote]
[spoiler="[b][size=14]пример игры;[/size][/b]"]а здесь постик[/spoiler]

+3

2

— warcraft —
https://66.media.tumblr.com/db781cecc44a4fc9bfebbf78553a2216/tumblr_pdm7tlLsP81v5xpr8o3_500.gifv

talanji [таланджи]
императрица Зандалара, навеки слуга лоа смерти, 17-18

[indent] Таланджи не по годам умна, смекалиста. И дело тут даже не в том, что являясь единственной дочерью Растакхана, она была им оберегаема и одарена лучшими учителями, но и то, что живой ум ее вводил всякого в ступор. То, как легко она познавала новое, то, с какой легкостью всматривалась в других и видела то, что маленькая девочка видеть не должна.  Она очень хорошо распознает ложь. А ее вокруг трона, вокруг Растакхана, всегда было так много.
[indent]  [indent] Таланджи смотрела на то, как пауки плели свои сети вокруг отца, но ничего не могла сделать.
[indent] Потому что все считали ее дитя со столь ярким воображением, потому что никто не хотел слушать юную принцессу и она молилась Резану, ибо только лоа и отвечал, только он слушал маленькую Таланджи и очень скоро она взяла в руки жреческий посох, чтобы всю себя посвятить лоа и своему королевству. Она не могла просто смотреть, как медленно, но верно, советники отца закапывают его в ежедневной рутине и сыпят в глаза песок, чтобы король не видел, что происходит в его империи. Все, чего требовалось, так это показать отцу, что его ближайшая свита вовсе не такие верные, как может показаться на первый взгляд, да и на второй тоже, хотя, если так подумать, то вспыльчивый и скорый на расправу Растакхан сам был виноват в таком отношении к себе.
[indent]  [indent] Маленькая девочка пускается в приключение и находит их очень быстро.
[indent] Уверенная в том, что на старых берегах своего дома не найти поддержки, она обращает свой взор намного дальше, к красному стягу Орды, под которым уже пригрелись тролли черного копья. Говорят, что их прошлый лидер Вол'Джин был достойным, говорят, что Орда знает слово "честь", а еще, что Орда в отчаянии и им как никогда нужна поддержка против Альянса. И принцесса решает - она приведет отцу новых союзников, стряхнет с него пыль, напомнит, каким великим воином был Растакхан и что стоит вновь взяться за меч, показать свою истинную силу, покуда какая-нибудь добрая рука не вонзила в спину кинжала. Таланджи удается привлечь внимание Орды, даже больше, Сильвана с интересом смотрит на флот, которым так славился Зандалар, на их корабли, что по скорости и маневренности дадут фору любому альянсовскому. Таланджи не дура и прекрасно понимает что к чему, но желание спасти отца куда как сильнее, чем опасение по поводу того, чем чревато вступать в извечное противостояние.
[indent]  [indent] Жалеет ли Таланджи, что впустила в город Орду?
[indent] Нет. Ни капли. Они стали силой, что оказалась за ее спиной, армией, которая придала уверенности. Внезапно в глазах советников она из баловной девочки обратилась в серьезного противника, вот только уже было поздно и зандаларская принцесса показала, что более всего на свете дорожит своей родиной, своим отцом и народом, что свою юную принцессу обожает. Таланджи столкнулась с ужасами, что населяют самые темные уголки ее дома, с предательством, что нависло над их семьей от врагов, кои пугали ее, да и до сих пор пугают.
[indent]  [indent] Она слышит смех за своей спиной и ледяную хватку смерти на шее.
[indent] Отец продал ее лоа смерти, а Таланджи его и не винит, наоборот, даже понимает. Ибо между своим народом, его благополучием и жизнью своей дочери - он выбрал первое. Принеся в жертву себя, свою дочь, ее детей и всех, кто будет после в дар лоа смерти Бвонсамди. Старый лоа смеется гортанно, гремят его кости и скрипит голос над самым ухом, он считает свою новую слугу очаровательной и, что куда как важней, очень перспективной. Таланджи не успела даже оплакать убитого Резана, что полег из-за интриг Язмы, да и какая разница, она более не вправе выбирать кому служить и эту участь встретила с гордо поднятой головой. Как и все остальные беды, что свалились на империю, столкнулись с ней. И не скажешь что хуже, смотреть, как корабли Альянса обстреливают твою столицу или как любимый отец, умирая на руках, просит простить за то, что сотворил.
[indent] Таланджи садится на трон, который триста лет принадлежал ее отцу, перед ней склоняются сотни и тысячи лиц, готовые служить, готовые отдать свою жизнь во славу империи. Рядом с ней ее любимая ящер Тзе'на, что бежит быстрее ветра, а за спиной раздается скрипучий смех Бвонсамди, который тонко намекает, что ему не помешало бы даровать больше душ, чем к нему стремится сейчас...


[indent] Смешно, но при других обстоятельствах мы бы поладили. Можно даже сказать, стали бы... друзьями? Наши истории так похожи, что аж зубы сводит, вот только одни и те же действия и стремления привели абсолютно к диаметральному. Мы бы рассказывали друг другу, как сложно нам с нашими отцами, понимать их, усмирять их гнев; жаловались бы, как тяжко заставлять других воспринимать себя всерьез, ибо видят в нас исключительно детей. Мы оба строили бы одни и те же планы на мир, в котором наши народы должны жить счастливо и процветать и обсуждать, что другим почему-то наше жречество кажется неправильным.
[indent] Но вместо этого мы враги. Огнем и мечом проходящиеся по чуждым землям, вторгаясь и руша все, что было дорого. И нельзя забыть, нельзя стереть эту обиду, совершенные преступления. Оказавшись по разные стороны нам остается только воевать, впиваясь друг другу в глотки.
[indent]  [indent] Таков удел тех, кто познает ремесло войны.


дополнительно:
Можно я тут поору, что Таланджи - это Андуин от троллей? Жрица с дико агрессивным, но любящим отцом, которой приходится ломать себя, чтобы повести свой народ на войну, которой ей не хочется, но надо? Которую никто толком не воспринимал, потому что "маленькая"? Любительница сбежать и отправиться в приключения, пока папа творит какую-то херню?
Вот уже какой месяц я вынашиваю идею этой заявки и пытаюсь примерно как-то совместить, что мне хочется и чего я ожидаю. Ну во-первых это, конечно же, стекло. Ваши бомбили наших, наши устроили дискотеку с блэкджеком и бомбами на ваших землях, вы поигрались со спичками в Штормграде, мы выдали люлей императору, что аж немного переборщили. Слишком много всего произошло, чтобы в какой-то момент пришел некий Тралл и сказал "ну в общем у нас тут мир с Альянсом опять, делай с этой информацией чо хошь" и это можно было бы оставить так просто. Ну и к тому же я никогда не поверю, что любитель доебаться до всякого зека за решеткой Андуин не решит прогуляться до камеры принцессы с вопросом не дует ли ей в камере и не хочет ли она поговорить о спасительном Свете и о том, как хорошо дружить, а не бить друг другу морды шутка, Андуин больше не такой альтруист, но доебаться доебется, ибо клетка закрыта - бежать от него некуда.
Кстати небольшое ответвление от канона: наша Сильвана с поста вождя никуда не собирается, перемирие заключено в угоду победы над Н'Зотом и будет соблюдаться, так что мне кажется Таланджи будет что на этот счет сказать. Что делать с Бвонсамди решать только игроку, можно попытаться отвязаться от лоа, а можно наоборот извлечь максимум пользы от дружбы с ним, тем более, он же такой охуенный но вы этого не слышали что все говорят, что старичок в принцессе души не чает, из этого кстати можно вывести вечное противостояние Света и Тьмы, что круче, жизнь или смерть и кому достанется твоя душа после всего этого.
Вероятность максимально мала, что на заявку кто-то клюнет, но я ж наркоман и как тру-Андуин в чудеса все еще верю. Проверять на 100% знание канона никто не будет, мы не настолько упоротые задроты, считать символы в постах тоже. И вообще мы котики. Наверное...
Дополнение от Натаноса: on ma way to kill yua god

пример игры;

[indent] Король знал, что она будет кричать, он просто не думал… что настолько отчаянно и надломано. Слишком уж образ непоколебимой и сильной женщины въелся в его память, еще с самого далекого детства, когда она впервые приветствовала его под ветвями мирового древа на эльфийском празднике.
[indent] — О чем ты думаешь, король!? – Тиранда стучит по столу кулаком и несчастная мебель надрывно скрипит под дикой силой жрицы, которую она вложила в свой удар. Будь Андуин не настолько с ней знаком, испугался бы за свою жизнь. Абсолютно черные глаза ночной эльфийки с проблесками дикого пламени в нем – отголосков гнева Элуны, подарившей своим детям новое дыхание для их бесконечной мести. Тиранда была старше, мудрее, сильнее и выше его, если бы она захотела, то легко бы убила Андуина, но вместо этого она признавала его лидером их альянса, выполняла его приказы, пусть и могла бы легко отобрать эту власть. Жрица Элуны сжимала и разжимала кулаки, дожидаясь ответа от короля Штормграда, готовая кричать вновь, доказывая свою правоту. А в голосе ее сквозила такая боль, что резала и самого Ринна глубокими ранами. Она доверилась ему, они все доверились, каждый, кто пришел под стены Штормграда из пылающего огнем мирового древа, от стен рушащегося Дарнаса, в попытках спастись, найти в себе силы вновь жить, а не просто выживать, восстановить хрупкую надежду, что все еще теплилась в их сердцах. И, конечно, отомстить, за боль, за предательство, за сотни невинных, сгоревших живьем в попытке спасти Тельдрассил, хоть как-то обуздать жестокий огонь, охвативший священные ветви.
[indent] — Я думаю о тех, кто еще живет. – Спокойно произносит Андуин и жрица тихо вздыхает. Она видела эти тела, что лежат в порту, безмятежные оловянные солдатики, накрытые белой холщой, словно снежным покрывалом. Их гибель была предрешена в тот самый момент, когда они вскинули мечи в клятве пролить кровь своего противника, не оставить его безнаказанным. Когда поклялись отомстить и потребовать ответа за нападение на беззащитных. Такова была идея, светлая и прямая, что абсолютно не успокаивала и боли от потери не приглушала. Солдаты – чьи-то дети, чьи-то родители, что никогда не увидят своих родных просторов. И чем дальше, тем только хуже, ведь как только начнет редеть регулярная армия, то в ход пойдет призыв обычных сограждан, тех, что для меча никогда не были пригодны.
[indent] — И ты ей правда веришь? – Тиранда смотрела в окно, упрямо не желая поворачиваться, словно если она не видит короля Штормграда, то сможет абстрагироваться от происходящего в его кабинете как от дурного сна… в последнее время только дурные сны им и снятся.
[indent] — Нет. – Андуин качает головой, тяжесть, дикая и непомерная ложится с этими словами на его плечи. Он принял решение, за которое, возможно, расплачиваться придется не ему, но всему Альянсу. — Но и по-другому поступить не могу.


[indent] Это была чужая земля, отравленная. Давным-давно мертвая, разворошенная еще в те времена, когда по ней шагала мертвая армия принца Артаса и с тех пор так и не восстановившаяся окончательно. Когда-то зеленый край, полный жизни и магии, теперь представлял собой плачевное зрелище и лишь только удушливый смог драл горло с другой стороны, заставляя сипло кашлять.
[indent] Договор был на удивление прост – прийти одному. Как отказаться от такой легкой и простой западни, в которую так невозможно угодить, если у тебя есть хоть капля самосохранения. Вокруг бывших владений Ветрокрылых даже воронье не летало – всех спугнули агенты как с одной, так и с другой стороны, незаметно притаившиеся по обе стороны, только и ожидающие сигнала, когда все пойдет не так и можно будет вступить в схватку. Ведь в этом и есть истинный смысл дипломатии – всегда готовиться к худшему, даже при самом приятном раскладе. Эти уроки Ринн выучил очень хорошо, вдоволь насмотревшись со стороны. Стоящая рядом Валира напряглась, готовая к прыжку на неизвестного врага, который, возможно, выскочит из-за ближайшего угла, далекого камня, неприметной тени рядом – на что было способно коварство госпожи мертвых, кто как не она об этом знала.
[indent] Андуин взглянул на пасмурное небо, на тяжелые свинцовые тучи, нависшие серьезной угрозой обрушить всю ярость стихии на его голову и в довесок ударить его молнией, чтобы знал, что значит принимать глупые решения. Возможно он сегодня умрет, сам придя в когти своего злейшего врага, возможно его похоронят рядом с отцом и жрицы будут петь песню уже для двух львов, а не одного, но перед этим Генн его воскресит… чтобы лично придушить за то, что не сказал ему о этой операции. Говорить Седогриву о том, что он идет на переговоры с Сильваной вообще идея крайне недальновидная, старый ворген мало того, чтобы не пустил его самого, скорее уж бы первым помчался на место встречи, врываясь на эти земли серой яростной тенью, разбивая все на своем пути и желая лишь откусить голову своей давней противнице. Попытки объяснить это начальнику разведки закончились тем, что он рассмеялся, но, судя по тому, что сейчас на поляне никто не пытается перегрызть горло видневшемуся из-за кустов отрекшемуся, прикорнувшему у небольших скал, то Генну о том, куда отправился король Штормграда, никто не сказал. А нотации он послушает потом… когда все закончится.
[indent] Яркая молния разрезала черные пышные облака и только через несколько секунд округа огласилась раскатистым ревом небес, добавляя в не особо приятную картину еще несколько штрихов. Андуин прошел вперед – он видел фигуру королевы банши, она не пряталась и вполне спокойно себя чувствовала там, где когда-то прошла вся ее жизнь. Что было во времена нежизни остается только догадываться, как и догадываться о чувствах и ощущениях самой Сильваны. Он все наделся… лелеял смутную надежду, что если взглянет в ее мертвые глаза, то найдет хотя бы отголосок той, прошлой Сильваны, которая защищала эти земли до последнего вздоха, не давала Артасу продвинуться дальше и умерла со своими идеалами, теми самыми, которые так легко предала совсем недавно.
[indent] Юный король вытащил из ножен Шаломейн, передавая его Валире, агент перехватила эфес, недовольно смотря на другую сторону широкой поляны, слишком много подозрений как с одной, так и с другой стороны. Андуин смотрел на это с долей любопытства, что еще оставалось делать, пока никакая отравленная стрела в его сердце не летит и на том спасибо.
[indent] — Сильвана Ветрокрылая. – Он остановился в пяти шагах от нее, достаточно, чтобы поставить щит и отвадить удар, если он вдруг случится. Слишком много всего произошло, чтобы так просто не ожидать очередного внезапного хода от вождя Орды. — Я так понимаю, что у нас много тем для обсуждения.
[indent] Кричать с самого начала и топать ногами, что она преступница Андуин не собирался, пусть и слышал, как Валира за его спиной скрипит зубами, желая вогнать в Сильвану меч Вариана и поглубже. Короля, которого Ветрокрылая оставила умирать на чужих берегах…

Отредактировано Anduin Wrynn (2020-03-12 11:56:42)

+3

3

[icon]https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/16923.jpg[/icon]— marvel —
https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/30495.jpg
прототип: кто-то горячий и тупой;

noh-varr [нох-варр]
крийский путешественник, лицензированный супергерой, мини-мститель западного побережья
председатель фан-клуба marina and the diamonds, автор подкаста полиамория и проёбы

If you're not into yoga, if you have half a brain


I LIE IN THE STRANGE BED AND WATCH THIS BEAUTIFUL ALIEN BOY
DANCE TO THE MUSIC MY PARENTS LOVED, AND THINK…

THIS IS EVERYTHING I ALWAYS HOPED FOR.
(BOY WAS I WRONG)

x
CANDI STATON SUMMER TIME WITH YOU
RUPERT HOLMES ESCAPE (THE PINA COLADA SONG)
INNER LIFE I'M CAUGHT UP (IN A ONE NIGHT LOVE AFFAIR)

Знаете, какие измерения самые отстойные? Те, в которых Нох-Варр всё-таки сделал из Земли столицу Новой Крийской Империи. Кейт вообще всё устраивало до того, как они вляпались в сраного паразита: плывёшь себе по реке космоса, пару раз в неделю отбиваешь атаки скруллов, Нох-Варр портит тебе историю просмотров на Нетфликсе (заведи, блять, свой аккаунт, мудила), об истории соула узнаёшь больше, чем когда-либо хотела. Но было славно — после распада команды так точно, после смерти Кэсси, после того, как все немного отдалились (и только Билли отвечает на сообщения буквально в ту же секунду); Нох-Варр появился как раз вовремя — за секунду до того, как стало невыносимо пресно. И, наверное, тоскливо. Кейт плохо ориентируется в тонких эмоциях.

В этом была своя романтика (нет уж, дохуя просто романтики) — ещё несколько месяцев, и можно подавать заявку на вступление в Стражей Галактики. Не слышали, у них сейчас нет открытых вакансий? У Нох-Варра, казалось Кейт, не было никаких недостатков (ничего страшного, он одурачил всех на этой планете), и это её пугало, а потом это идеальное променяло Кейт на то, что оказалось иллюзией, и на вечеринке в честь нового года вообще поставило Daft Punk. Вряд ли Чудо-Мальчик сможет когда-либо искупить свои грехи.


дополнительно:
так, ну мы уже поняли, что из young avengers постепенно сделали кружок по полиаморному рукоделию, и выяснять отношения, конечно, интересно и здорово, но так же здорово что-нибудь спасать (мир, например, или калифорнию, или даже нюёрк). берите нох-варра, потому что в 2013 году Нох-Варр занял 2 место в списке 50 самых сексуальных мужских персонажей в комиксах по версии ComicsAlliance, а что может быть важнее? только заряженный айпод.

всё обсуждаемо в неприличной степени: мои хедканоны больше касаются того, как кейт объясняет ноху, что битлз — дерьмо, а бич бойз — боги; ещё есть информация, что это видео на самом деле записал марвел бой. хочу знакомить вас с земной культурой и загадочной американской душой, кормить фалафелем и показывать места с лучшими тако, рассказывать, почему big bang theory — плохо, а супернинтендо office — хорошо (если тут вообще есть какие-то вопросы). в соседней теме я писала, что в юных мстителей хочется за атмосферой crackheads club, на этом, собственно, и настаиваю. иногда, так и быть, можно грызться на тему того, что у чудо-мальчика отстойные бывшие. потому что они отстойные :^) рефлексировать о смысле жизни тоже можно (и нужно). ещё есть томми, но я за него не отвечаю. он же бешеный.

3 лицо, 4-5к, в меру еблозавр, в меру трепетная лань. ну, хотелось бы верить. пишите хоть на заборе! так даже интереснее.

и ещё важное дополнение

кейт, [30.11.19 17:45]
АЛТИМЕЙТ ЕБЛАН ЭНЕРДЖИ

мара, [30.11.19 17:45]
БЕЙСИКЛИ

мара, [30.11.19 17:46]
ОТЧЕГО ДО СИХ ПОР НЕ ЗАЮЗАНО ТНО

кейт, [30.11.19 17:46]
Я ОТКРЫЛА ЗАЯВКУ

кейт, [30.11.19 17:46]
ЧТОБЫ ДОПОЛНИТЬ

пример игры;

WHEN WE ALL FALL ASLEEP WHERE DOES TOMMY GO coming out this fall
— Ей, блять, двадцать четыре.
Томми готов проёбываться, возможно, каждую секунду жизни, но каким-то образом — может, есть в нём что-то ещё от Ванды — всегда угадывает, когда у Кейт плохое настроение. Или просто что-то плохое. Или что-то омерзительное. Материализуется рядом, если нужно, умеет не спрашивать, если не требуется — Кейт любит жаловаться, а рассказывать про проблемы не любит.

На излёте пыльного августа Дерек женится на Хезер. Той самой Хезер со смешным пшеничным пучком на голове, той самой Хезер, с которой Кейт ходила в одну школу, той самой, о которой Кейт думала да я бы никогда такой не стала. От раздражающей неприязни она давно избавилась, и сейчас думает только о том, знает ли Хезер, за кого вышла замуж.
Что-то подсказывает, что ей абсолютно безразлично.

Кейт только-только расставила все точки над словами «пошёл нахуй» в разговорах с Нох-Варром (злость выгорает на солнце: нет, я не злюсь, нет, всё в порядке, да, пожалуйста, оставь меня в покое). Кейт думает отправиться в роуд-трип по Америке. Сменить причёску. Переехать на лето куда-нибудь подальше от Солнечной системы. Или каникулы на Луне. Рецепты лучших крийских коктейлей смотреть онлайн. Кейт ищет в себе недостатки — не то чтобы приходилось долго думать. Заводит парочку новых суккулентов, залив водой все предыдущие. Берёт несколько новых дел и раскрывает два с половиной.
Она не готова к тому, чтобы произносить речь на свадьбе Дерека.

Присутствие Томми всегда до определённого момента ненавязчивое, и она думает: какая я охуенная актриса. У него новая работа, так что обсуждают они в основном новые сериалы на нетфликсе и то, как его заебали медленные люди. «Дааааааааа», тянет Кейт, пока в лёгких не заканчивается воздух. «Чтооооооооообляяяяяяяяяяяятьслучиииииииииииилось», передразнивает Томми. «Ничего», отвечает Кейт. Он делает вид, будто верит.

Кейт пробует курить, потому что, ну, массовая культура мимо не проходит. Выживание в Лос-Анджелесе, общение с Клинтом, путешествия во времени, обязательная регистрация супергероев, смерть Кэпа — а подкосила её, блять, свадьба. Томми морщит нос и спрашивает, начала ли она курить. Кейт отвечает, что бросила.
— Вот это сила воли, — хвалит Томми.

Лето, погребённое под сотней мелких дел, трусливо заканчивается. В кои-то веки Нью-Йорк вообще никому не нужен — ни нападений, ни межпланетных войн, сплошные светские рауты, на которые Кейт уже не зовут, обновления резюме на крейгслисте, пиво и дискография Кэнди Стейтон. Потому что иди нахуй. Когда до дня рождения Томми остаётся меньше месяца, она рада спустить это время на что угодно, лишь бы перестать думать хотя бы ненадолго. Она бы даже на Burning Man поехала, не заеби всех Burning Man году эдак в 2007.

За это время волосы Томми отрастают от отметки «глэм-рокер» до «неприлично». Ещё чуть-чуть, и он запомнит персонажей Аббатства Даунтон по именам и начнёт есть овощи. На Баззфиде, говорит Томми, есть видео про мужчину, который впервые в жизни пробует брокколи. Я проебал такую идею для видео.

Кейт подхватывает стаканчик (не успевает проверить, с чем именно), интересно, каким именем он представился на этот раз? Смотрит в камеру, на Томми, снова на камеру — секунда вроде бы застывает, но только для Кейт — ей в такие моменты кажется, будто даже можно что-то сделать, но получается только задумчиво стоять с хорошо, если закрытым ртом. Хорошо закрытым, поправляет себя Кейт, пытаясь из растянутой в бесконечность секунды сложить хоть какую-то картинку. Щёлк, поправляет её Томми.

— Томаскакогохуя, — может, так будет понятнее.
Объясните для медленных.
— Ладно, допустим, я пошутила насчёт любой, что ты делаешь? Твоей аудитории лет пятнадцать, уверен, что тебя модераторы не забанят? Я готова постараться.

Кейт смотрит на стаканчик. «Лучший хоукай».

+13

4

— the witcher —
https://i.imgur.com/fIvbjBl.png https://i.imgur.com/IogcPtv.png https://i.imgur.com/wnW2AlD.png https://i.imgur.com/pt0QuxW.png https://i.imgur.com/eb9u2lg.png
прототипы выберем вместе;

ladies of the wood [хозяйки леса]
проклятье велена, сам велен, смерть прискакала на болота и осталась там ночевать
известны в тройном экземпляре — пряха, кухарка и шептуха;

«сёстры вещие везде, на земле и на воде,
кругом, кругом водят пляс. трижды — этой,
трижды — той, трижды снова, девять! стой!»

Из леса не возвращаются, это в Велене все знают — дети уходят по сладкой тропинке, жуют брусничные пряники, а потом пропадают; семьям тогда можно выдохнуть с облегчением, нахлебников стало меньше ровно на один рот. У Хозяек губы тоже красные (не брусника, но что-то около того), и рожь на земле, напоенной слезами и кровью, восходит неизменно, кормит целые поколения. Пока порядок не меняется, в лесу всё остаётся правильно и хорошо.
Кметы платят веленским ведьмам дань, слизывают со щёк трясущихся жён солёные слёзы, глаза им подменяют сахарными куличами, пинают из хаты прочь. Иногда на Лысой Горе справляют танцы, натягивают на хлипкие белокожие тела светлые рубахи в самый пол, босиком гуляют, мнут одуванчики и горицвет, сами прыгают в котёл. Цири никогда не пробовала бульона из человечины, но он наверняка вкусный — наваристый, густой, и плоть у старух, снующих кругом, сразу делается молодой и прекрасной. В пещерах Велена пахнет смертью, на болотах ей провоняло почти всё — так что когда Цири делает туда шаг, она почти что чувствует себя как дома.

Ведьмы знают всё и про всех; птицы свили гнёзда в их волосах, Леший запечатлел поцелуй у краешка карминовых губ, Прибожки от Хозяек прячутся — помнят ещё, что такое боятся. В Велене из тел мёртвых детей прорастают цветы, потом смерть справляет их по узкой речушке вниз, в крохотных деревянных лодочках; возвращает родителям вместе с пригоршней золота, обещанием того, что завтра солнце взойдёт, и урожаю будет тепло, а через неделю грянет дождь и земля влагой напитается, довольно заурчит, благодарно лизнёт грубые пятки.
Жалость могут позволить себе не все; некоторым нужно кормить своих, следить за тем, чтобы козы из-под присмотра не сбежали, прятать беглых дезертиров от закона и каждый день платить новую дань — то проклятым алым реданцам, то захватчикам чёрным, и ещё побои терпеть.
А Хозяйки Велен защищают. Друидов сковывают в древесных сердцах, запускают им в глаза и уши насекомых, чтобы молчали; их эта земля, их — и люди здесь тоже их, всегда так было. Велен уже не помнит другого времени, так что оно и дальше ни с кем не приключится. Странников гонят прочь, или пускают вслед за каким ребёнком, по сладкой тропинке — другого счастья искать.
Золота в Велене нет, да и серебра, в принципе, тоже — только кровь, горячие каштаны в горькой золе, красивые триединые лики на вышитых гобеленах.

говорят, сперва их было четыре. мать, та-что-знает, хозяйка лесов, пришла из дальних земель, и поскольку тяжко страдала от одиночества, сделала трёх дочерей из грязи и воды.

некогда мать была единственной властительницей велена. её дочери доносили до ней просьбы людей и служили ей голосом. каждую весну в её ночь хозяйке лесов приносили жертвы зерном, скотом и людьми. но шли годы, и мать всё глубже погружалась в безумие, которое в конце концов перекинулось и на её землю: люди стали бросать своё имущество и уходили на болота, где становились добычей диких зверей. и вскоре велен утонул в крови.

дочери видели, что край умирает, и взяли на себя роль его спасительниц. весной, в ночь жертвоприношения, они убили мать, и похоронили её в трясине. кровь же её, растёкшуюся по всей земле, впитали корни дуба, что стоит на вершине ард кербин, и с тех пор это дерево приносит людям свои полезные и благотворные плоды. но бессмертная душа матери отказалась покинуть свой любимый край, и сёстры заточили её. до сего дня она томится под шепчущим холмом и мечется там в бессильной ярости.

Почва в лесу вязкая, можно по колено провалиться, длинные белые руки утащат тогда поглубже, согреют озябшее сердце, напоят пряным вином. Накормят потом мясом Хозяек, медленно и по куску от горячей плоти оторвут — только чтобы живая ещё была, молодая, свирепая, гордая.
Птицы в этом лесу не поют. Иногда пролетают мимо, и если спускаются вниз, на цветущие ветви — то только с переломанными крыльями; глотают густой молочный туман, застывают вне времени. Зло спит у подножья Ард Кербин, оборотни находят там пристанища, иногда глупцы забредают и встречаются с теми, кого любили когда-то — а больше не могут потому что в Велене никто не умеет любить. Никто не может любить — никого, кроме лесных Хозяек.

У леса, это всем известно, и глаз великое множество, и ушей тоже — ничего из того, что происходит под его кронами, он из внимания не выпускает. Белки пережёвывают жёлтые кости вместо орехов, на крыльях жуков блестят ализаринами капли — и алый так красиво по бледному серебру растекается, что впору залюбоваться, с тропы сойти и навсегда потеряться в лесу. Шёпот если у самого уха слышите — лучше доверьтесь ему, потому что больше довериться будет некому; Цири доверять никому не привыкла, так что лес над ней посмеялся и прочь прогнал.
Воздух в Велене густой, юбки у Хозяек Леса цветастые — Старшая Кровь когда пролилась, то дала чему-то новую жизнь.


дополнительно:
надеюсь сумбур в тексте максимальный (but я так вижу) https://forumstatic.ru/files/0019/e7/78/10224.gif хозяйки леса были и остаются любимыми образами в третьей игре, которым уделили незаслуженно мало внимания, да и на ролевых просторах я их не видела ни разу. а ведь там такой потенциал, ух — выбирайте самые красивые (фальшивые оф корс) лица, проводите кровавые ритуалы, жрите детей, ругайтесь с дикой охотой (или нет). в качестве цири могу много-много разных идей предложить, начиная совсем ахтунгом и заканчивая чем-то более-менее внятным. лес, ведьмы и всё вот это есть очень атмосферная хтонь, которую можно в любую сторону развернуть и с кем угодно переплести — можете хоть из избы в политику податься, а-то император эмгыр скоро и вас завоюет. у нас каст небольшой, но мы постепенно усиляемся, будем безгранично рады лесным хозяйкам! приносите пример текста, большой нож чтобы детские кости пилить и вдохновения горку — тогда точно поладим.

пример игры;

кто-то сказал, что ножницы
существуют только во множественном числе

Снится один и тот же сон: королева Калантэ вниз головой падает с башни, но не на мостовую, а в море, и то распахивает в её сторону свой беззубый рот, причмокивает пустыми дёснами. Там, где должно бы болеть, не болит — Цири просыпается от кошмаров как оловянный солдатик, детская неваляшка, такие продаются на каждой ярмарке; фигурка сдвигается чуть вперёд и возвращается на исходную, механическая и совсем неживая. Цири и движется как неживая в эти моменты — тянет лёгкими воздух, привстаёт на кровати чтобы снова откинуться на спину спустя пару секунд. Ночь без позволения забирается в широкие окна, но рассвет ещё хуже — приносит с собой ворох проблем, чужих наставлений и советов, предложений выбрать другой фасон платья, замаскировать шрам, убить пленников.
Солнце на антрацитовых стягах кажется насмешкой — ею и остаётся; даже когда уезжает в летнюю резиденцию Эмгыр, когда Аваллак'х гладит пальцы. Цири прикрывает на секунду глаза и видит неспокойное море цвета цинтрийских знамён, цвета смерти, как её привечают на Скеллиге — море, когда-то отобравшее у Цири мать. Гневающееся, незнакомое, непокорное; она почти чувствует этот запах — водоросли, соль, рассматривает склоняющуюся к ней фигуру: у шлема то птичьи крылья, то укрытые изморозью чёрные зубья. Цири не плачет и не кричит — глядит в темноту, сменяющуюся рассыпавшимся по комнате золотом, воспалёнными зелёными радужками.

Платья, в которые её наряжают, Цири носит как броню — и чувствует в ней себя голой и беззащитной; в её волосы вплетают алебастровые бусины, подол мягко шелестит, вторя ритму шагов. Ткани в Нильфгаарде ценятся однотонные и струящиеся, мурашки украшают обнажённые руки лучше любого шёлка, перебираются на лицо и шею, подчёркивают шрам. Замок в солнечном городе не становится ей домом, от слова дом воняет кровью и Цири слышит грубые мужские голоса, сплёвывающие слова эльфского наречия на каменную дорогу.
Нильфгаард заставляет подчиниться всех, он забирает себе каждую жизнь: даже упорно бегущая Цири, в итоге, оказывается здесь; её голова опускается на плаху вместо отцовской, вся знать дожидается удобного момента чтобы попросить палача закончить.

О ней быстро разлетаются слухи — люди искажают старинные легенды и приправляют их новыми подробностями; они говорят про Старшую Кровь, про магию, про эльфского Знающего неподалёку, про уродливый рубец, чрезмерно широкий и скорый шаг, они говорят и боятся, и Цири не знает, она заставляет их сбиваться на шёпот или тень Эмгыра за спиной, действующая лучше любой фантомной угрозы.
Многое вспоминается быстро: манеры, вилка и нож, прямая спина, словно туда вбили кол, перепутав с сердцем;
многое никогда не вспомнится: разливавшийся по тронному залу смех, перекрещенные на удачу пальцы, сладкие леденцы на празднике Мидинваэрне, горячий шоколад (она даже вкуса не помнит).
Цири уговаривает себя по утрам: остаться, защитить всех, постараться что-то исправить, остановить бесконечный бег; нельзя убегать вечно, её всё равно догоняют. Смерть склоняется перед Цири в поклоне, приносит в узких ладонях голову Мистле, медальон Весемира, отрезок ткани с бабушкиного подола — заливает кровью пол её комнаты, перехватывает в объятия.
Цири дышит автоматически — три секунды на вдох и две на выдох.

а я ножница
и вот те раз — существую

Ей что-то рассказывают о грядущей аудиенции, но Цири не слушает; головная боль удобно устраивается у висков, выдёргивает из распущенных волос жемчуг, разбрасывает его по длинному коридору. У девушки, опирающейся на каменные перила, волосы цвета солнца на тёмных гобеленах — похоже на янтарную вышивку, меланхолично думает Цири. Бесполезно. И красиво.
Она считает придворных в зале, не задумываясь, глядит на белый фарфор нелепых чашек, усеянные кольцами пальцы, цепляет чей-то подобострастный взгляд — тошнота медленно подбирается к горлу, охватывает его тугой удавкой. Цири морщится и дожидается, пока стража затворит за ней дверь.

— Все вон.

Эмгыр приучает людей в замке к порядку — пусть даже военному, скорому и пугливому; Цири плевать, она пользуется тем при любой удобной возможности. Люди за её спиной, сотканные из брезгливости и камня, колеблются всего несколько секунд; дольше положенного, но она не движется с места пока комната не обращается почти что пустой. Воздух в ней словно расправляет плечи — и дышится сразу легче; Цири делает к незнакомке несколько шагов.

Память копошится внутри, зарывается в воспоминания — перебирает фигуры и лица послов и советников, наместников, прихожан, спонсоров и их высокопарных родственников; но этого лица там нет, сколько Цири не силится возродить его в сознании. Черты незнакомы, обманчивая мягкость заставляет её напрячься — на долю секунды, опасаясь столкновения с чем-то, чему лучше бы оставаться забытым.
Тошнота ослабляет хватку, Цири склоняет голову вправо и застывает, не решаясь нарушить чужого личного пространства. Трон, присутствующий безликим символом в любом зале, предназначенном для аудиенций, безжизненно маячит где-то в стороне — чужой девчонке со шрамом, чужой даже если у неё серебряные бусины в волосах.

— Я прослушала, что говорили мне на ухо советники, так что представься, пожалуйста — твоё лицо мне не знакомо.
Цири не хочет знать, сколько хорошего можно сказать про её лицо — скорее всего, вообще ничего.
— И расскажи, с чем пожаловала.

Она делает вперёд ещё один шаг и замирает в ожидании.
Солнце заглядывает внутрь сквозь прохладный камень, насмешливо улыбается двум беспокойным фигурам. К Цири приходят многие люди — кланяться, просить и втайне ненавидеть. Она жуёт чужую ненависть, предназначенную не ей, не ощущая вкуса. Ненависть — единственное, что у Цири под языком.

[icon]https://i.imgur.com/ARvPPd5.gif[/icon]

+26

5

— the sandman —
https://sun9-10.userapi.com/Ycdl6GpXHrbiETTAgpcDqLiXfz1IpTjLGFy4Kw/HD5sc9-a-As.jpg
прототип: original, adrien brody\neil gaiman;

dream [сон]
сон из рода вечных, олицетворение грез и фантазий

Выдающиеся парики галантного общества отходят ко сну, куртизанки смывают в грезах совершаемые за день грехи - и только Морфей никогда не спит, а наблюдает и хмурится. В библиотеках своего царства складывает он фантазии о никогда не написанных книгах, хранит ноты приснившихся Шопену ноктюрнов - и иногда настукивает меланхолично на испорченных клавишах, когда очередная возлюбленная отправляется в ад.

Сон относится к работе очень серьезно и с вагнеровским чувством драматизма. Когда надо - нашлет кошмары; когда хочется - полный муз и вдохновения дурман. Для всех живущих плетет он ткань сновидений, потакая извращенным и прекрасным мирам, сокрытым у них в голове. Иногда Сну становится скучно - и он устраивает себе экзистенциальный кризис, вмешивая в это целые эпохи и народы; как оказалось, достаточно закинуть обезьяне в сон идею граффити на стенах, чтобы посодействовать созданию цивилизации.

Пафосен, байроничен, излучает ауру холода и страсти одновременно. Совершенно не в ладах с чувством юмора, но познал все грани трагедии и раз в тридцать лет способен вымученно улыбнуться. Лучше всего понимает иронию, особенно поданную в стихотворной форме и на примере эпического месива с сотнями смертей.

Как и все Вечные, терпеть не может семейные встречи, предпочитая предаваться мрачным мыслям в собственном царстве - калейдоскопе из обрывков снов мироздания, с любовью склеенных в шедевр архитектуры. Обзавелся свитой из мифов и легенд, давно заживших собственной жизнью, и частенько приглашает к себе на пиры безумцев и фантазеров. Больше всего уважает хорошие истории, особенно умение их рассказывать - и сам может поведать многое, ведь грезы вечности - его богатство, а сторожить их - его работа.


дополнительно:
НЕ БЕРИТЕ РОЛЬ, МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ НАПИСАТЬ ЗАЯВКУ И УГРОЖАЮТ ОТНЯТЬ СТЕКЛО  https://forumstatic.ru/files/0019/e7/78/26592.png

если серьезно, буду очень рада увидеть этого глубокого и неоднозначного персонажа в чьем-нибудь исполнении. подойдете к делу аутентично и с мрачной эстетикой - круто, обыграете образ с иронией - еще славнее. вечные - довольно абстрактные ребята, и за них, в принципе, можно играть что угодно и с кем угодно, так что обязательно приходите, всегда готова составить и личную компанию. ничего от вас не прошу и не требую, открыта для обсуждений и предложений. сойдемся по стилю - пиздато, не сойдемся - да и похуй, можно во флуде посидеть, чо нам, посты что ли писать...

пример игры;

Для каждого она предстает своей. Как ребенок, которого кутаешь в бесконечные слои ткани перед выходом в райские морозные кущи; Смерть — не ребенок, но кутается в маски, в которые ее наряжает воображение. Люди привыкают оценивать себя по внешним атрибутам, пока одежда не заменяет им лицо, но для Вечных это всегда было причудой, которую они не понимали и которой просто соответствовали.

Смерть сбрасывает джинсы, выплевывает жвачку и впервые за долгое время чувствует себя леди. Все эмоции для нее преходящи, а вид в зеркале — как смешная игра в гляделки. Она затягивает корсет, стряхивает с платья вековую (нет, правда, вековую) пыль и подводит глаза прахом. Только волосы, все такие же непослушные, выдают, что за ухоженным фасадом скрывается бурная и не покоренная ни одним живым существом стихия. Многим людям, мечтающим встретить красивую смерть, полезно было бы об этом помнить.

Смерть Ханзо не была красивой. Она не была благородной. Была грязной, вонючей и безжалостной. Кровавая лужа растекается под куском мяса, и парочка созданий из ада уже достает из ржавого сундука две чаши, чтобы позавтракать. Одна — чтобы пить кровь невинных.

Вторая — для Ханзо.

— Невеселая у тебя судьба, дорогой, — хихикает Смерть, хоть и старается вести себя чинно. Сложно строить серьезную физиономию, когда в руках не задерживается ничего младше праха времени, а в сердце нет места и для этого.

— Откровенно говоря, — продолжает она, откашлявшись и насупив брови, — возникла небольшая проблема. Тебя никто не хочет. В аду небольшие кадровые перестановки, толпа митингующих из низших кругов пытается получить прописку. Для райских просторов ты слишком... мужественен, — Смерть подбирает слова осторожно, но быстро цепляет взглядом его сомнения и страх. Любую историю придется повторять дважды, если не рассказать ее как следует.

— Скажи, Ханзо, какой ты представлял свою смерть? В кругу семьи, отхаркивая свои легкие на пороге старости? Или в пылу сражения, от рук достойного противника? Разве можно сказать, что дорога, которую ты выбрал, привела тебя не туда, куда указывала табличка?

Она разжигает взглядом тепло. Без огней и спецэффектов, просто согревает его озябшие и онемевшие конечности, предлагая сесть рядом с собой за большой деревянный стол с гниющей ножкой.

Отредактировано Death (2021-02-26 20:28:04)

+15

6

— tolkien's legendarium —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1491/100132.gif
прототип: dominic monaghan;

meriadoc brandybuck [мериадок брендибак]
хоббит из Шира, оруженосец короля Рохана вторая 0,5 которой вечно так не хватает

Кто-то скажет, что у Мерри с Пиппином одна голова на двоих и та Мерри и они будут правы. Дело ли в том, что Мерри старше, или в том что единственный ребенок в семье, которому никогда не нужно было бороться за внимание? Просто Мерри немного вдумчивее, внимательнее и выше.
Пиппин знает Мерри столько, сколько себя помнит. Мерри же, должно быть, еще помнит тот день, когда увидел в Тукборо едва научившегося ходить хоббитенка («это твой кузен Пип, присмотри за ним», сказали они).
Когда-то Мерри удавалось подговорить его на что угодно, Пиппин ведь маленький, его не накажут. Пиппина вообще удивительно легко подговорить, направить его мысли в нужное русло. Может быть ход мыслей у них просто похож. Наесться свежих пирогов, испеченных к празднику. Сбить пчелиный улей и бежать потом до реки так, будто за тобой гонится банда орков. А можно отправить Пиппина в заросли крапивы - это просто весело. Не подумайте, что Мерри только и делал, что манипулировал и издевался, они с Пиппином горой друг за друга. Просто есть шутки, которые должны быть пошучены.
Как вроде отправиться в дальние странствия. Только вот поджидающие там опасности и чудовища - вовсе не шутки. Но не отпускать же Фродо одного. Хоббиты должны держаться вместе.


дополнительно:
Я просто хочу сыграть по-настоящему хорошую дружбу, давайте танцевать на столах, творить херню, влипать в неприятности и спасать мир вместе, а потом умрем в один день.

пример игры;

Не похож на больного.
Юноша быстро уточнил что имел в виду, да это и так понятно, но слова все же успели, сделали свое дело.
Не похож на больного.
Рой хотел бы услышать нечто подобное на протяжении вот уже нескольких лет, казалось бы, ему должно быть приятно, что кто-то не считает его хуже остальных, но отчего-то скорее больно. На мгновение можно успеть почувствовать себя в порядке, только чтобы тут же после ощутить свою неполноценность лишь острее. Обида жжет изнутри, душит — иногда сильнее, как сейчас, иногда Рой почти забывает о ней. У обиды нет объекта, нет лица или имени, ее не на ком выместить, некого обвинить во всем, должно быть поэтому невозможно от нее избавиться. Рой не должен был стать таким.
Вины юноши в этом нет, по правде говоря он очень воспитан.
— Рой, — слабо улыбается, протягивает руку, — меня зовут Рой. Уокер. Я ищу своего доктора, но, похоже, ему не до меня. Докторам сейчас тяжело приходится.
"Пожми ему руку, Рой, как думаешь, он уже заразился?"
Как скоро проявятся первые симптомы? Может быть, ему остались считанные дни, недели. Совестно за собственные мысли, перспектива заразиться самому щекочет нервы, мешает азарт со страхом, но все же перспектива эта скорее желанна. За эгоизм тоже совестно, но остановиться тяжело. Должно быть, это все равно, что подговорить ребенка украсть морфий, только в тот раз он не знал, чем все обернется. Просто не думал об этом, цель была куда важнее, настолько, что больше ничего не имело смысла. Теперь Рой думает слишком много. Но в болезни он хотя бы не виноват. Не он заразил Мэйсенов, все, что с ним происходит и еще произойдет, случилось бы и без его участия.
Пришлось приврать, чтобы попасть сюда  — госпиталь теперь неохотно принимает не зараженных испанкой пациентов. Пациентов, которые вполне могут и подождать, пересидеть в своих жилищах. Если не жалуются на страшные боли, как Рой. Все чтобы просто пожать руку кому-то вроде младшего Мэйсена.
— Кажется, выбор теперь не особо велик — умереть на войне или от лихорадки. Я бы предпочел войну, но мне сказали, что я слишком хорош для армии. Не смогу сбежать с поля боя, стану героем. Кому-то не хватит медали.
Сомнительно шутить над своим состоянием Рой стал относительно недавно. Кто-то бы сказал, что он справился, но это больше похоже на расковыривание ссадины. Озвучить то, что терзает постоянно, но как будто это не так — в этом есть что-то такое, отчего ненадолго легчает. К тому же, если пошутить, люди немного расслабляются, будто бы все его увечья и не всерьез. Люди хотя бы смотрят на него, а не куда-то ему за спину.
А его собеседник наверное уже целую вечность не улыбался. Шутка ли, отец слег от болезни, которая убивает людей тысячами, мать места себе не находит, вполне возможно вскоре последует за отцом. Все рушится на глазах. Детство остается в прошлом. Рой помнит каково это, помнит слишком хорошо. Его мать умерла быстро и неожиданно, будто свечу задули — ее просто не стало. У тринадцатилетнего Роя почва исчезла из-под ног, будто она, мама, ею и была, и он все падал и падал.
Видеть, как родные постепенно угасают, наверное обессиливает. Наверное это куда тяжелее. С другой стороны, успеваешь осознать, осмыслить, подготовиться. Если к этому вообще можно подготовиться. Человеку всегда проще цепляться за призрачную надежду, чем смириться с худшим.
Впрочем, может быть надежда не такая уж и призрачная и эти люди выкарабкаются.
— А тебя как зовут?

Отредактировано Peregrin Took (2020-06-16 20:36:14)

+17

7

— the witcher —
https://i.imgur.com/w2bW0iM.png
прототип: luke evans;

emhyr var emreis [эмгыр вар эмрейс]
белое пламя, пляшущее у вас дома и ещё на курганах врагов;
император нильфгаарда бывший, титул отца года делит с геральтом из ривии

[indent]  [indent] крошечной бедной родины

[indent]  [indent]  [indent] тусклые очаги

Всё кругом какое-то малозначимое; Эмгыру с детства хочется разорвать эту порочную вязь. Стать кем-то особенным. В этом ему помогает месть, смыкающаяся вокруг головы как лавровый венец, но всё равно цепью — над Нильфгаардом благодаря Эмгыру каждый день восходит солнце, и люди, воздевающие на него глаза, вспоминают о том, кому обязаны. Солнцем, возможностью существовать, кормить детей свежим хлебом — там, куда приходит Нильфгаард, устанавливается порядок. В бумагах всегда прозрачная ясность; проверить могут в любой момент.
За Эмгыром по пятам ходит странная пустота — говорит словами Вильгефорца, переодевается в знакомую бледную женщину, золото волос обращает дымчатым пеплом. Иногда солнце над головой затягивает тучами, чернота перебирается с неба в зрачки и на доспехи, а на пол проливается уже кровью — алый приторной сладостью живёт у Эмгыра под языком. Если он хочет чего-то сладкого, до рвоты и тошноты, то нужно только развернуться к солнцу спиной и прикрыть глаза: Бездна Седны раскрывается под ногами бурлящим синим океаном, который забирает у Эмгыра всё. Лицо Паветты стирается из памяти, а портретов у Эмгыра нет. Слабость в Нильфгаарде выкорчёвывают так, чтобы не осталось даже следа. Шрамы рубцуются и прижигаются, женщины потом целуют их, пачкают в крови пухлые некрасивые рты. У Эмгыра тоже есть женщина; он спрашивает её имя несколько раз, с настойчивым интересом вжимает в каменную кладку мягкое тело — ответа она не даёт. Если есть люди без имён, то такие ходят с Эмгыром по замку, ведут нильфгаардские войска в бой, переходят Яругу, насаживают на пики крестьянские тела. Хочешь долго воевать — изволь разобраться во всём. Эмгыр знает, как правильно пересчитать зерно, собранное как дань, и скольким можно пожертвовать из мнимого милосердия.
Шутка: пожертвовать здесь нельзя ничем. Особенно мешками с зерном. Армия у Эмгыра накормлена, чумазые лица вчерашних детей, оторванных от хнычущих матерей, отчищены до блеска. Грязь Эмгыр ненавидит сильнее пустоты; как тебя зовут, спрашивает он.
Она не отвечает.

[indent]  [indent]  [indent] робкое цветение

[indent] алычи по предгориям

Эмгыру нравится думать, что ему не оставили выбора; тогда отклоняться от курса приятнее, чем было бы, признай он, что всё случившееся — один сплошной выбор и есть. Выбор верить чужому вранью, отпустить дочь, целовать тень в синие, трупные губы, спрашивать у неё имя несколько раз в месяц, стабильно не получать ответа. Выбор позволять этот ответ не давать.
Эмгыру не снятся кошмары; во сне в уши забирается слепая чернота, а слепая потому, что глаз у неё совсем нет — не щурясь тянет к Эмгыру длинные руки, похожая на ведьмака, на Цириллу, — но на которую, Эмгыр точно не может сказать. Чернота тоже не отвечает. Потолок у него в комнате затянут тонкой золотой нитью, хотели вышить солнце но Эмгыр не позволил — потому что спит с пустотой и не хочет глядеть на неё на свету. Иногда глядит ей в спину — пока пустота гуляет по саду, нюхает ужасно пошлые розы, смаргивает с ресниц капли, так похожие на солнечный свет.
Эмгыр каждый раз уходит как только она оборачивается.

Привыкаешь ко всему, в том числе и к войне; в голове у Эмгыра имена, цифры — списки убитых, перечни затрат на финансовую компенсацию для семьи, на боеприпасы, от рук генералов воняет кровью, у Эмгыра она уже под веками и в волосах. Всё ещё сладкая, всё ещё нежелательно.
Между кровью и пустотой Эмгыр выбирает последнюю — ничего не спрашивает, закрывает рукой синий рот. Людям сложно находиться меж двух огней, а Эмгыр оказывается меж сотней; аристократия недовольна тем, что война всё никак не заканчивается, а Эмгыр недоволен цельными результатами. Можно было забрать больше, бросить несколько новых голов под ноги — крики предателей взбираются по сводам подземелий, выпадают из окон, разбиваются насмерть. Вызима — пустая, холодная, и Эмгыр позволяет себе хотеть вернуться домой.
Но солнце встаёт и над Вызимой, точно кто-то всё же вышил его, без позволения — и пришпилил к небосводу янтарную гладь. Получилось херово.

[indent]  [indent] девочки с выкрашенными

[indent]  [indent]  [indent] в серебро волосами

Дома Эмгыра ничего не ждёт. У пустоты глаза влажные, манеры идеальные — вызубрила всё до мелочей; где-то должно быть алое мясо, думает Эмгыр, горячее и живое, и запускает руки в её живот по локоть. Потом достаёт их и глядит на идеальную, дразнящую рассудок чистоту — холод скалит зубы, меж двух передних у него смешная щербинка. Эмгыр не скучает по жизни, потому что стоит выйти во двор — вступишь в жизнь в одно ровное мгновение, поглядишь на выкупанную в крови сталь, стаи одичавших собак, снующих близ домов без хорошей пищи. Их прогоняют палками, чтобы ушли в лес, сожрали тех, кто оказался слабым — у списков дезертиров почётное место на столе, на него Эмгыр даже не смотрит.

Иногда жалеет, что глаза вообще есть, что приходится смотреть — мог бы попросить во сне разучить, но у черноты не просят. Да и снов нет. Есть плохо вышитое солнце, портрет беглой дочери, горсть придворных, тоскливая пустота и пустота ещё одна — внешняя, с большими светлыми глазами. Если солнце вышила она, Эмгыр обещает наказать так, как ещё никогда не наказывал.

Как тебя зовут, спрашивает. И уходит сразу же.


дополнительно:
здравствуйте, батюшка! хочу вам сообщить, что в ожидании великого белого пламени с вражьих курганов замер весь наш каст — с радостью и в политику и в драму с вами поиграем. общего глобального сюжета нет, творим что в голову стукнет так что с чистой душой сможете воротить интриги и спокойно выйти на пенсию одновременно. с цири, как вы понимаете, точек пересечения достаточно, а всё остальное обговариваемо — приходите с примером текстов в личные сообщения, рада буду детали да хэдканоны обсудить https://forumstatic.ru/files/0019/e7/78/82322.gif

пример игры;

Картинки воспоминаний лопаются перед глазами как мыльные пузыри — и ничего не оставляют после. Цири загребает их руками, но ловит одну пустоту. Ничто здесь ей не подчиняется. Люди, которые давно умерли, приходят сами, тянут тощие руки, хватают за запястья — так крепко, что хочется закричать. Цири прогрызает наволочку, пачкает слюной краешек подушки; одеяло хлипкое, рваное, тесно зажато между бёдрами. Подушку хочется обнимать, а получается только отбрасывать — нежность Цири обрубает на корню, состояние комфорта кажется ей опасным. Сон (здоровый, хищный) приходит в комнату и садится рядом, гладит по волосам — вплетает в пепел естественную седину, но она почти незаметна. Серый Цири носит в себе с рождения; серый, зелёный и чёрный — каждому хватает места, они делят её точно на три куска.

и в принципе оставили нас так
сказали разбирайтесь как хотите

Первый раз Цири видит рыцаря в шлеме с чёрными птичьими крыльями в далёком детстве; она смотрит как огонь, отбирающий жизнь у Цинтры, целует его в бледные губы, гладит по тёмным, виднеющимся из-под забрала волосам. Лицо — юношеское, худое и испуганное, запоминается так же остро как и всё остальное, — когда Цири рассеивает кошмар клинком и оказывается не в силах добить.
Смогла бы сейчас? Да. Только нет больше необходимости.
Образ рыцаря распадается и смазывается, но не уходит; только всё в нём теперь спутанное — смерть в серебристых зрачках, а иногда он совсем без шлема и Цири пытается читать по губам. Как его звали?
Ты убийца шепчет ей безымянный рыцарь и сон, сидящий на самом краю кровати, сдавливает Цири в объятиях. Она трепыхается, ворочается, вздрагивает, словно ищет что-то меж простыней.
Не находит, конечно. Лошадиный гомон, перестук копыт и недовольное, усталое фырканье — всё уносится прочь с рассветом, Цири остаётся совсем одна. Без одеяла, подушки, со свинцовой усталостью в теле и глухой болью в веках. Кто-то натолкал в глаза песка, красное на зелёном — некрасиво. Цири не смотрит на себя в мутные, крестьянские зеркала. Тошно смотреть.

Она вспоминает имя уже у костра, в глухом лесу — рукам жарко, а остальному телу холодно; Цири заворачивается в плащ, отодвигается подальше от языков пламени. Кагыр вертит она на языке — из уст вырывается только глухое сипение. В последний раз Цири разговаривала с кметом, снимала комнату; это было неделю назад. Уехала она тогда без предупреждения, деньги рассыпала по деревянной столешнице. Медные монеты, крохотные, почти ничего не стоящие в этом мире; такими закрывали глаза трупам и небрежно бросали нищим в глиняные миски, как подаяние.
Сон в этот раз приходит неожиданно, подкрадывается с далёкой опушки и не издаёт ни шороха, ступая по свежеопавшим листьям, не попадает ногой ни в единую лисью нору. Во сне Цири бежит — сперва от кого-то, а позже следом. Во сне у неё у самой есть красивый шлем. Доспехи обнимают тело как вторая кожа — чёрные, похожие на беззвездную ночь в новолуние; все прячутся по домам, шикают на детей. Цири проезжает города и деревни, ищет кого-то глазами.
Выходи смеётся над ней Предназначение. Игриво улыбается мальчик, имя которого она снова забыла. Выходи, догоняй, всадница. У тебя глаза как звёздочки.
Когда-то Цири говорили об этом единороги — память подковыривает нужные фрагменты и вытаскивает их на поверхность. Все, кроме имени.

Перемещается Цири с рассветом.

вот вам четыре способа питаться
сырым горячим жареным живым

Каждый раз по миру словно проходит дрожь — тонкая, едва различимая; Спираль вздрагивает, пропуская беглянку, и Цири жадно втягивает носом воздух. Хочется припасть к земле, выпачкать в ней руки. Дома у Цири нет, но родной мир всё ещё пахнет как дом. Когда-то по нему ходила босиком бабушка, именно в нём Геральт впервые поцеловал Йеннифэр, а Цири научилась убивать.

Во всём, что ей дорого, сильнее всего ощущается смерть. Проступают её нечёткие контуры, зеленью и темнотой загораются глаза. Много лет назад Лара Доррен ступила на эти земли, отвернувшись от всего, что раньше казалось важным. Лара проебала всё добровольно, а у Цири всё отобрали. Справедливо будет забрать что-то у Лары, но Цири уже сделала это — забрала ген. Магия проросла в ней, распустилась алыми соцветиями. Магию Цири держала в голове и в руках, целовала в губы, баюкала как ребёнка.
Магия привела Цири сюда.

вот вам десяток способов убиться
и очень много способов убить
и вышли

Пахнет дымом; Цири тянет его носом, чуть приоткрывает губы, словно хочет попробовать и на вкус. Вечерний лес обступает её кругом, смыкается плотным кольцом у запястьев, тащит за собой. Ступает Цири как заворожённая — может и хочет остановиться, но неспособна. Ветви деревьев напоминают птичьи крылья на нильфгаардских шлемах, обнажённых пальцев касаются почти что интимно. Цири неловко без перчаток, неловко в близком присутствии кого-то иного; нужно вспомнить ещё, как говорить, как смотреть, как держать расстояние.
Память услужливо подбрасывает варианты, словно дрова в костёр — но всё не те, путанные и рваные. Смерть дышит ей в ухо и дыхание у неё горячее и сухое, падает тёмной золой под ноги. Цири умеет тихо ходить, и незаметно замирать тоже умеет — в стороне, не заходя в неровную полосу света, отбрасывая кривую, дурацкую тень.
Похожа ли она на дерево? На ночь, пришедшую отогреться? В конце концов, точно должна быть похожа на смерть.

— Кагыр, — тихо шелестит голос, и говорить — это всегда самое сложное. Дыхание сбивается на самом конце слова, проглатывает его, горькое и глухое.
— Здравствуй.

Лес за спиной Цири — стена, лес впереди — ров. Она ютится на краешке, осторожно воздевает руку к костру. Улыбнулась бы, но забыла, как.

[icon]https://i.imgur.com/AdeziLp.jpg[/icon]

+25

8

— christian mythology —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/888/973279.png

bellum [война]
всадник апокалипсиса

[indent] « И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч. »

Предъявите свой карт-бланш на свинство, my dear.

Война медленно закрывает глаза, чтобы притвориться спящим - так будет спокойнее ; так можно сделать вид, что что-то не понял, не услышал, не увидел. В Раю может быть и спокойно, но на некоторые вещи ужасно не хочется обращать внимание, хотя они и бросаются в глаза с неосторожностью голодных псов на кусок мяса, забыв, что буквально вчера их избили палками.

Абаддон подкрадывается босиком, думает, что так ещё хуже слышно. Война ухмыляется, проглатывая смешок ещё в зародыше. Пытаться друг друга убить у них уже вошло в привычку - точнее, Абаддон пытается, Война усмехается. « Такими темпами, все ангелы узнают о твоей жестокости и тебе оторвут крылья » - говорит он, выхватывая из её рук тонкий кинжал. Абаддон усмехается, из рукава левой руки достаёт ещё один, к правому лёгкому Войны тянется - « Им тогда придётся оторвать крылья всему Раю ».

Умная девочка, щурится Война.

Когда Люцифер пытается взорвать Рай своей Революцией, а потом стоит на эшафоте, Война смотрит лишь краем глаза. Веселье всё равно уже прошло, теперь пора другим пожинать свои плоды. Трое братьев стоят рядом, ровно по порядку. Война смотрит на Люцифера сверху вниз : « Мог бы и подольше повоевать, придурок ». Когда мятежных ангелочков не убивают, а просто скидывают с обрыва, Война знает - ещё встретятся.

Абаддон ухмыляется ему вслед.
Умная девочка, щурится Война, не зря он её с братом Белиаром всему научил.

Маленькие ангелочки ( и те, что постарше ) падают в руки Ада, Война с братьями, вдохновлённые ровно на секунду, усаживаются обратно на цепь. Те битвы, что предстоят Чистилищу, не под их юрисдикцией. Им - только ждать, когда опустится рука Создателя-Господина-Бога-Отца в молчаливом приказе : « Вперёд ». Вряд ли Господь будет многословен, когда захочет окунуть всё в хаос и разрушение.

Война не удивится, если Апокалипсис начнётся с смски. Это было бы по-своему забавно.


дополнительно:
сенпайсей, нотис ми.
у меня есть : вдохновение , готовность делать графику , любовь и хэдканоны !
хэдканоны следующие : где-то в голове мысль , что как-то бог понял , что рановато создал всадников ( апокалипсис пока не планируется ) , поэтому отправил их как-то без ведома и памяти ( возможно ) в мир людской - можно поиграться с перерождениями , можно просто с непонятками 'почему я живу так долго и меня так тянет к людским войнам'. на выбор. абаддон сейчас в мире смертных 'работает' - поэтому может найти своего давнего учителя и помочь во всём разобраться. as you wish.
внешность на выбор, пример поста приветствуется - хорошее настроение обязательно - вы так же вольны выбирать пол персонажа, можно даже сразу несколько !
люблю. жду.

пример игры;

сбыться
ни свет ни заря
так хочется

Когда в Ад приходит лето, начинает казаться, что закончилась война ; сквозь глухие чёрные тучи теперь можно видеть солнце не только на востоке. Венера медленно приближается и к середине Июля нависнет над первым кругом, разогнав тучи. Люцифер будет долго на неё смотреть и с неохотой выходить на улицы. Летом демоны всё чаще выбираются в мир смертных, а значит в местных магазинчиках наконец-то появится любимое всеми пиво. Абаддон будет пить его на крыше своего поместья и отдавать лишние бутылки чертятам, которые свои золотые потратили ещё зимой на редкие, но вкусные сладости.

Летом кажется, что дай Аду толчок, и он взорвётся, развеется ; в Аду всё слишком родное, от того суть многих вещей настойчиво приклеивается к коже. Здесь мир на ржавом блюдце, здесь раскрепощение ; говорят в Аду будущее раздробленно на кости, на которых глупые и наивные ведьмы решают гадать, а потом вместо чужой жизни видят только свою смерть. Это лишний раз даёт ясность и доказательство правоты - в Аду Абаддон научилась воедино собирать реальность.

Ад - место, куда хочется возвращаться ; падать и рваться на куски, но возвращаться. Абаддон не из тех, кто жалеет о содеянном, поэтому она чувствует всё до последней капли - когда на донышке пивной бутылки не остаётся ничего, она размахивается и бросает её далеко в небо. Горячие облака плавят стекло.

Ладонь Люцифера на плече плавит кожу. К лету он становится молчаливее, следовательно опаснее ; его зрачки дрожат и опасно сужаются. Он замирает и ждёт - летом всем вдруг кажется, что всё будет хорошо, но у Люцифера в дефолтных настройках такого нет. Он ждёт опасности. Абаддон вынуждена ждать вместе с ним.

- Что-то случилось, мой Князь ? - голос у неё аккуратный и вкрадчивый, таким голосом успокаивают коз на убой жрецам. Люцифер не коза, но на умирать идти готов одним из первых. Отучить его от этого у них ни у кого не получилось. Велиару только остаётся рваться с авангардом и тайком следить, чтобы Дьявола не убила его невнимательность и ярость. Абаддон аккуратно следит, чтобы в Ад не пробрались крылатые шпионы в глупой надежде прикончить Люцифера и весь корень своих вечных проблем - в таком случае хочется им всегда посоветовать начать убивать своих же.

У Дьявола всегда что-то непременно случается, пусть он об этом и молчит - тяжёлые ноши он придумал себе сам, а в Преисподней не принято без разрешения лезть в душу, даже чтобы помочь сбросить балласт. Абаддон привыкла смотреть в тень и ждать от туда врагов ; в темноту Дьявола лезть не хочется - даже ей бывает страшно.

Люцифер дал ей свободу, и теперь приходится её оплачивать ; Абаддон аккуратно раскладывает на столе монеты. Люцифер заразил их жаждой спасения, но не смог объяснить как спасти себя - у самого это не получается.
Абаддон научилась игнорировать кровавые полосы на его спине ; от собственных крыльев остались лишь одни осколки, врезавшиеся в мозг и иногда напоминающие о себе. Говорят, падший ангел легко может справиться с любыми нанесёнными ему ранами, нужно лишь только время. У Дьявола были тысячелетия, но ему просто не хочется исцеляться. В его боли есть необходимость, которую Абаддон никогда не сможет понять - это что-то вне ; это что-то там, где внутри Люцифера каждый день рождается надежда и свобода.

Абаддон завидует, но молчит.
Она всегда была ангелом войны, а не света. Не надежды, не свободы.
Она знает только войну. И, если Люцифер пришёл к ней, то ей нужно начать новую.

сердце
от точки до точки
чтоб легче

Отредактировано Abaddon (2020-11-28 14:28:54)

+10

9

— cyberpunk 2077 —
https://i.imgur.com/okmkTY4.gif
прототип: original;

victor vector [виктор вектор]
рипердок, самый крутой человек в Найт-Сити буду драться если не согласны

— вообще ни единого раза не мать Тереза мира киберпанка, просто любит ставить в долг хром  непутёвым на вид наёмникам;
— выглядит, как булочка с корицей, но на самом деле может убить тебя;
— любитель просматривать бои в записях и придаваться ностальгии;
— мастер по пинанию стульчиков на колёсиках и катанию на них;
— работает 24\7 и готов простить любой проеб, главное вовремя приходить на осмотры имплантов;


дополнительно:
а ещё, ви часто приползает весь изломанный, переломанный, да так, что дышать уже час как не должен. но нет, ползёт упрямо к виктору, доводя того каждый раз до микроинфарктов. [прости]
как говорят умные люди: было бы желание, а что играть всегда придумаем.
раскуриваем фандом в разных направлениях и углублениях. очень любим обсуждать всякие сюжетный штуки, шутить шутки и вообще – мы классные  [не скромные, и это даже не влияние джонни, да]; не толкаем и не торопим с постами\ строчки не считаем и над душой не висим, честное слово!
скачем вдохновлённые вокруг, всегда готовы упороться. очень ждём, ведь, как мы без тебя? кто будет тяжело вздыхать и возмущаться, мол, чудес не творит, хотя на самом деле да?

пример игры;

[indent] о, он прекрасно видит это довольное выражение лица. ну что, шалость удалась, да?
может даже слишком. а может, он зря всё это делает, пытается найти какие-то компромиссы, решение «их» проблемы самым хорошим путём. чтобы по итогу было всем хорошо, так же выйдет?

[indent] ну, ему никто не сказал прямого и чёткого – нет. так что будет наивно верить, что в жизни не всё просрано, ведь по фатку, он ничего с этого не теряет. немного начинает путаться в своих и чужих воспоминаниях, ощущениях. теряется иногда, зависает на пару секунд.

[indent]  [indent]  [indent] — твоё счастье, что ты не можешь получить по лицу, — тяжело вздыхает. нашёлся тут самый главный юморист Найт-Сити. в прошлый раз город разнесло по кусочкам от его «шуточки», но хочется верить, что тату реально одна.

[indent] так и сейчас. вот вроде бы состояние такое, что самое время показать средний палец Сильверхенду, послать куда подальше и сказать, что будет выебываться, начнёт глотать блокаторы и вытащит его как какого-то паразита, а тот даже не узнает. но сказать такое кажется чем-то диким, неправильным.

[indent] а после, чужие слова неприятным эхом отдаются в голове. на одну сраную секунду Ви кажется, что мир схлопывается, исчезает и ничего кроме холодной пустоты ему не светит. один. буквально.

[indent] специально отдаляется от Виктора, Мисти, а смотреть в глаза маме Уэллс вообще не может - удавкой на шее ощущая вину за то что не уберёг Джеки.

[indent] что когда начало вонять жареным они не сделали ноги. весь план держался на слове какого-то уебка, что отсутствовал в городе слишком долго, а потом вдруг начал так гладко стелить, мол, всё заебись. за ними малое дело.

  [indent]  [indent]  малое. да.
   [indent]  [indent] один погиб.
   [indent]  [indent] второй умирает.
   [indent]  [indent] третий стал невольным участником этого спектакля.

[indent] ну да, такой же у них уговор, верно? в конце концов, Джонни уйдёт, а он продолжит жить, выгрызая зубами себе путь на вершину. надо ли ему это? если честно – уже нет. но так есть цель, есть что-то, за что можно уцепиться мёртвой хваткой, сделать смыслом жизни.

[indent] и насрать, что радости это приносит как-то подозрительно мало. плевать, что он осучился и порой действует грубо, рубит, бьёт. ловит себя на херовой мысли о том, что проще дебилу отрубить конечности пуская в ход «богомолы», чем как раньше  - попытаться договориться.

[indent] останется не только это мысленно отзывается Ви, а потом глаза закатывает. минутная сентиментальность будет стоить подъебов – факт. порой сложно привыкнуть к тому, что достаточно подумать, чтобы мужчина все услышал. можно списать на похмелье, помутнение сознание. а можно просто не развивать тему, каждый из них понимает к чему всё так или иначе движется.

[indent] оглаживает пластиковую бутылку с водой, подушечками пальцев ощущая прохладу. слишком неприятную, отталкивающую. из-за чего приходиться прикрыть глаза и сделать вид, что это не толпа неприятных мурашек пробегает вдоль позвоночника. сраная жизнь.

[indent]  [indent]  [indent] — так что, куда тебя в этот раз занесло? беглым взглядом пробегается по комнате. ничего такого на самом деле здесь нет. слишком похоже на серверную куда зачем-то притащили диван и украсили. может так оно и есть, но Ви плевать.

[indent] в том плане, что никто не врывается размахивая пушкой, не стучит в двери и шум улицы, если не прислушиваться, то вообще не слышен. любопытное местечко. и чёрт бы побрал его слишком доброе сердце. курить хочется слишком сильно. ему? Джонни?

[indent] приходиться вновь принять сидячее положение, чтобы пальцами дотянуться до края куртки, что сиротливо валялась на полу. потому что там в кармане мятая пачка сигарет, а организм требует, орёт о том, что не получил порцию своей отравы.

[indent] забавно как он быстро привык к тому, что его убивает.
и ведь не факт, что речь сейчас про сигареты.

[indent] чиркает зажигалкой, делая глубокую затяжку и вновь растекается по дивану.

[indent]  [indent]  [indent] — ни слова, — бросает серьёзный взгляд, пытается играть на опережение. да, он курит, да ему нормально. привык. не смертельно же, да? ну не о буквальном речь, принципы иногда можно гнуть, особенно, если они тут только вдвоём и не нужно отвечать и объяснять, мол, нет, не начал курить просто вот так захотелось.

+7

10

— gorillaz —
https://i.pinimg.com/originals/4d/2d/df/4d2ddfa6991389a675f2d2182ccb288b.gif
прототип: the notorious b.i.g. or remi kabaka jr.;

russel hobbs [рассел хоббс]
барабанщик и талантливый музыкант, американец, золотое сердце и мозг нашей дрим тим

— не понаслышке знаком с концептом "одержимость";
— какое-то время был неразлучным с духом своего друга Дела, пока не произошел инцидент со Смертью;
— well, that was really unfortunate, I'm sorry, Russ;
— многое что происходило с Расселом, имеет ровно столько же адекватного объяснения, как и любое событие в нашей вселенной;
— не смотрите на меня, я сам ничего не понял;
— Рассел всегда защитит, даст пять ногой, и справедливо рассудит конфликт интересов;
— Рассел не раз играл важную роль в том, чтоб спасать всех кругом, даже когда себя спасать он не хотел;
— way more complex character than we imagine, even tho he has less screen time;


дополнительно:
очень сильные братские вайбы; а куда без барабанщика то.

пример игры;

I peek out of the tent that looks like a royal palace inside while being an ordinary tent outside. People don't need so much space, it creates more problems than convenience. I almost got lost the last time I wanted to make a coffee. I don't mean to be an asshole and blame the leaders for such generosity, but by the time I find the brewing pot, beans rot and I have to start all over again. I haven't drunk coffee for weeks, I start to get irritated.

I don't remember how I got here. I just woke up one day, put on the shirt and trousers they gave me, and went outside just about the time the scouts formed a line and the routine started. They let me keep my sunglasses, my cigarettes and Zippo, my attitude. They let me keep myself without having to transform into someone or something else. I stand there aloof, looking at scouts, and never recognizing their faces, lighting my cigarette, and wondering, is there a chance to witness a big storm. A small one? Maybe a wind blow that will slap me and ask not to smoke in front of kids. The weather is always the same, hot and boiling your blood.

The scouts you meet come in all shapes and forms. You never judge scout by their dimension and you never act weird if there is a lack of depth at all. Who the hell you think you are, there are real judges whose job you try to steal. No one likes thieves. Some of the scouts are invisible if only they don't turn a bit and you notice that the whole time you thought you were alone, a quiet two dimensional one was there. They will greet you and go mind their business, eager for new adventures and well-deserved badges. Therefore, you are obliged to be cool all the time, in case someone is hanging around.

When I came to this place, they gave me a pocket guide, the one that works like a charm or should I say mojo. I will be burned to the ground as soon as bad intentions will overcome my good intentions. 'That seems to be fair,' I shrugged. You have to be cautious with strangers, no matter how much they say, especially when they say too much. The paranoia grows like a houseplant you give all your love and care. Even in these areas, where the summer is high for eternity, there is an island of care and love for good old fear. I have to carry the guide everywhere I go, even when it is about private things. The guide will set me on fire, I think, and this thought is echoing with the warmth of the small book that has only 30 pages. Once in a while you can find a lost or torn away page or «page 66» with a recipe for apple pie, garnished with the blood of your enemies.

You see, I am not very good with words, I rarely talk. There are people, who got their name after the question «Whose are you?», some have nicknames that became their surnames, others would describe their quality. I am the poor man's son, I had one job, to tell tales, I have failed my ancestors with this duty. If I am talking, I would say the things how they are. I am not sure if my vision is the true one. So, this time when I go outside, it is the scout morning routine, as always. I was given the special task, the one that every scoutmaster should do at some point. I heard some advanced and high-rank scouts had to deserve to die because it is a luxury afforded to few. I smoke, looking for my mentee. I am convinced he will hate the smell of Silk Cut all over the place.
— Hey, Noah?
By God, my voice is something else. That's why I prefer to keep my mouth shut. I feel countless pairs of eyes fixed on me. They never heard me talking, they all know who I am. I don't know them, but at least I am not staring.

+8

11

— gorillaz —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1878/977383.png
прототип: we can discuss;

cyborg noodle [киборг нудл]
копия Нудл, временная замена гистаристки, телохранительница Мёрдока, the current status is unknown

— очень странный коупинг Мёрдока после событий El Mañana, ту би комплитли хонест, но в этом доме мы устраиваем публичный шейминг только творца. which means, we love you, sweetie, I would die for you;
— Ты имитация жизни. Робот сочинит симфонию? Робот превратит кусок холста в шедевр искусства? — А ты, ля, сочинишь?;
— Mrs.Keisha, Mrs.Keisha! Omg she fucking dead;
— let me see what you have? — remington 870! — NO;
— человек (нет) оркестр;
— любые творческие начинания только поощряются;


дополнительно:
gorillaz means very disfunctional family and we ain't leaving you behind (please diregard The Last Chord events);
возможно, настало время для homicidal child storyline; но и не исключен вариант с холсом событиями, никакого негатива, чаепития и брауни;

пример игры;

I peek out of the tent that looks like a royal palace inside while being an ordinary tent outside. People don't need so much space, it creates more problems than convenience. I almost got lost the last time I wanted to make a coffee. I don't mean to be an asshole and blame the leaders for such generosity, but by the time I find the brewing pot, beans rot and I have to start all over again. I haven't drunk coffee for weeks, I start to get irritated.

I don't remember how I got here. I just woke up one day, put on the shirt and trousers they gave me, and went outside just about the time the scouts formed a line and the routine started. They let me keep my sunglasses, my cigarettes and Zippo, my attitude. They let me keep myself without having to transform into someone or something else. I stand there aloof, looking at scouts, and never recognizing their faces, lighting my cigarette, and wondering, is there a chance to witness a big storm. A small one? Maybe a wind blow that will slap me and ask not to smoke in front of kids. The weather is always the same, hot and boiling your blood.

The scouts you meet come in all shapes and forms. You never judge scout by their dimension and you never act weird if there is a lack of depth at all. Who the hell you think you are, there are real judges whose job you try to steal. No one likes thieves. Some of the scouts are invisible if only they don't turn a bit and you notice that the whole time you thought you were alone, a quiet two dimensional one was there. They will greet you and go mind their business, eager for new adventures and well-deserved badges. Therefore, you are obliged to be cool all the time, in case someone is hanging around.

When I came to this place, they gave me a pocket guide, the one that works like a charm or should I say mojo. I will be burned to the ground as soon as bad intentions will overcome my good intentions. 'That seems to be fair,' I shrugged. You have to be cautious with strangers, no matter how much they say, especially when they say too much. The paranoia grows like a houseplant you give all your love and care. Even in these areas, where the summer is high for eternity, there is an island of care and love for good old fear. I have to carry the guide everywhere I go, even when it is about private things. The guide will set me on fire, I think, and this thought is echoing with the warmth of the small book that has only 30 pages. Once in a while you can find a lost or torn away page or «page 66» with a recipe for apple pie, garnished with the blood of your enemies.

You see, I am not very good with words, I rarely talk. There are people, who got their name after the question «Whose are you?», some have nicknames that became their surnames, others would describe their quality. I am the poor man's son, I had one job, to tell tales, I have failed my ancestors with this duty. If I am talking, I would say the things how they are. I am not sure if my vision is the true one. So, this time when I go outside, it is the scout morning routine, as always. I was given the special task, the one that every scoutmaster should do at some point. I heard some advanced and high-rank scouts had to deserve to die because it is a luxury afforded to few. I smoke, looking for my mentee. I am convinced he will hate the smell of Silk Cut all over the place.
— Hey, Noah?
By God, my voice is something else. That's why I prefer to keep my mouth shut. I feel countless pairs of eyes fixed on me. They never heard me talking, they all know who I am. I don't know them, but at least I am not staring.

+8

12

— greek mythology —
https://i.imgur.com/z3nlbCL.gif https://i.imgur.com/Km0rYrJ.gif
прототип: rachel weisz;

andromeda [андромеда]
whatever

[indent] По пути домой Персей оказался и в гостях у Атланта, которого в наказание за дерзость полубог обратил в камень взглядом Медузы; когда он летел над Ливийской пустыней, несколько капель крови упали с отрубленной шеи горгоны - достигнув земли, они обратились змеями, одна из которых через много лет станет причиной смерти аргонафта Мопса. Наконец, Персей достиг царства Кефея, что в Эфиопии, и увидел здесь прикованную к прибрежному утёсу красавицу, царевну Андромеду, преподнесенную в жертву морскому чудовищу за гордость её матери Кассиопеи. Персей спас юницу, победив Посейдонова зверя, и та стала ему женой.

[indent] Золотой блеск медного ордена в солнечных переливах слепит Гидеона; он щурит глаза, когда отставной генерал с почестями и благодарностями крепит крест Виктории к парадному мундиру новоявленного лейтенанта. «Викторию» обычно дают за исключительную доблесть и героизм, проявленные во время службы, но Гидеон знает, что полученная им награда омыта чужой кровью и его непророненными слезами. Крест висит на груди непомерным грузом, тянет к земле; в голове всполохами мелькают кадры недавних событий - в горле растёт ком, воспоминания душат. Гидеон жмёт генералу руку, отдаёт честь, и тот переходит к награждению следующего героя этой бесславной войны. Гидеон осматривает залу приёмов, где проходит это торжество для проявивших себя в иракской кампании военнослужащих, - и вдруг взгляд из общего числа гостей выхватывает её. Смольные кудри волос, воловьи очи, атласная кожа - Гидеону девушка кажется старой знакомой, героиней забытого сна, он силится вспомнить, где и когда он мог её видеть, но в памяти вспыхивает лишь море в шторму да пронзительный крик объятой ужасом женщины. И с губ Гидеона прежде, чем он способен понять, слетает тихое:
[indent] — Андромеда?

<...>

[indent] В Афганистане не было страшно — только волнительно. Юношеская бравада застилала глаза, гордость владела руками: направляла пальцы, перекладывая их с курка на затвор, выверяла движения. Она же заглушала шёпот совести — тихий, рассыпчатый, почти змеиный, — облегчая непростую судьбу солдата, вынужденного искать новые основы для внутреннего морального кодекса, ведь каждому с детства — в голову и сердце — вкладывали «не убий», а потом это внезапно оказывалось важнейшей задачей.
[indent] В Ирак он приехал умудрённый опытом: пообтесалось желание рваться вперёд, оставив место лишь оправданному геройству. Думалось, что всё уж известно, изведано: в войнах менялись лишь оружие и её стороны, но суть всегда была неизменна, лаконична в своей жестокости. Гидеон сам определил своё место на алтаре борьбы чужих совестей, собственноручно облачил себя в одежды воина: после Кабула он мог отказаться — контракт подошёл к концу, — но продолжать было необходимо, Гидеон не знал почему, но чувствовал надобность. Время подцепляло его крюками, тащило против воли, направляло, запрещая оглядываться, будто что-то влекло его впереди, будто там кто-то ждал его: пока незримый, неосязаемый, он звал из теней будущего, шептал неведомо, но знакомо. Судьба — то были мойры, прядущие нити жизни — испытала его: он был готов; правда начала складываться по кусочкам.
[indent] Истина была жестока, она не жалела его. Её нужно было заслужить — через боль. Гидеон не мог спать: часы сна оборачивались обмороками, и лишь где-то далеко на задворках сознания сияла надежда. «Найди меня», — этот зов не был громок, но отчётливо слышался даже в бреду, голос звучал повелительно. Она звала его — безымянная царица ночных сновидений, — она приказывала: «Спаси меня».
[indent] Иногда её не было слышно, вместо неё взывала другая. Эта речь была тихой, она переливалась шелестом и шуршанием, едва уловимая. Голос то и дело надламывался, соскальзывал вниз по горлу, застревал в районе ключиц комом из накопленных за века слёз. Она плакала; в ней не было власти и силы, она лишь молила — всегда только просила: «Не убивай меня ещё раз».
[indent] Девичьи голоса переплетались в сознании паутиной сетей, путались, перемешивались, то сливались в одно, то разделялись на противоположности. Гидеон возносил молитвы, прося Бога выдворить чужестранок из его головы, но Господь оставался глух — потом он понял, что просил не того, — а зовущие не покидали его, покорно повторяя из раза в раз, заклиная: «Пожалуйста».
[indent] После Ирака осталась лишь одна из них — первая. Шепот другой исчез, смешавшись с песком пустыни, растворившись в мутных водах реки Шатт-эль-Араб. Просящий голос сменился гробовым молчанием, невысказанным осуждением. Она больше не говорила — потому что её больше не было, — но память о ней выводила чернилами на бумаге: «Я же просила тебя, разве тебе было мало?».
[indent] Тогда он стал вспоминать: разновеликие осколки этой истории, отшлифованные временем, обретали изначальную форму, теперь соединялись друг с другом без труда. Будто годы не шли, перемалывая жизни, будто боги всё ещё слышали голоса, обращённые к ним, принимали дары, им предназначенные, как тогда — на заре времён. Кадры накладывались один на другой — и больше не разделялись, картина будто обрела слои: первый, очевидный, понятный, знакомый, и второй — уже осязаемый, но всё ещё непонятный, пока ещё не понятый. Следующий шаг означал смерть — кого-то из них двоих.
[indent] Теперь Гидеон знал, что не был один.

Она кричала — надрывно, — страх окольцовывал запястья, прикованные к холодной скале, ужас оставался отпечатками на некогда мягкой без единого изъяна коже, но теперь огрубевшей от соли и жара: солнце палило, нещадно жгло её с неба, слёзы, которым конца не было, душили её изнутри. Полностью нагая, она укрывалась от моря и света лишь волосами — смольными, чёрными, как небо на западе незадолго до предрассветного часа, они лились рекой ей до самых пят. Персей хотел спасти её, но не сумел: из серой воды вынырнуло чудище, защищая свою ещё незавоёванную добычу. Герой отпрянул, но, перекрикивая шум обрушивавшихся друг на друга волн, обещал: «Я приду за тобой».

[indent] Сизые тучи висели над городом тяжким грузом и никак не могли разродиться бременем. Время от времени они сдавались под натиском, и солнце ненадолго освещало улицы, отражаясь блеском на крышах чёрных кэбов, слепя пешеходов. Оно пробилось сквозь завесу дождя и в тот миг, когда старый генерал крепил орден у него на груди — золото награды переливалось, напоминая о королевской благодарности — слева, ровно против сердца. Справа — под слоями парадной формы — всё ещё зияла открытая рана: хоть пуля и прошла на вылет, отверстие не затягивалось, швы то и дело расходились, а дыра временами кровоточила. Гидеон чувствовал и сейчас, как кровь медленно окрашивала бинты под хлопком рубашки и кителем в алый, и парадоксально ощущал облегчение. Когда рана вновь прорывалась, казалось, будто лопается внутренний гнойник; очевидно, это было не так, но покидавшая его тело жидкость грезилась скверной и ядовитой. Организм будто силился очиститься от грязи, омыться, но внутри, Гидеон знал, ничего не было, что можно было бы убрать так просто — ничего, кроме убивавшей заживо памяти.
[indent] Каждый раз закрывая глаза, он видел во мраке чужие: Иман смотрела на него всегда по-разному — то испытующе, то осуждающе, то прося, — неизменными оставались лишь слёзы, тонкой плёнкой растянувшиеся от века до века. Она никогда не давала забыться, клеймом выжигала: «Теперь я буду напоминанием».
[indent] — Рад служить, сэр, — Гидеон жмёт руку генералу, губы нехотя складываются в улыбку. Слова, тем не менее, звучат искренне, в этом он честен. Долг остался, вероятно, единственным столпом, устоем, кой был доселе не попран: долгом он оправдывал — объяснял — всё, что делал, все решения, которые принимал. Долг привёл его туда, где теперь он стоял, долг раз за разом вынуждал совершать непростительное — и всё же по-прежнему оставался ориентиром, которым Гидеон руководствовался. Больше у него ничего не осталось; чувства с недавних пор слыли проклятием, а разуму Гидеон уж совсем давно прекратил доверять — после того, как впервые услышал её.
[indent] И вот она звала его вновь.
[indent] В эту минуту голос её звучал отчётливо, прежде он был отголоском, эхом, едва добиравшимся до цели, теперь она говорила с ним так, будто стояла рядом. Гидеон был готов поклясться, что, поверни он голову чуть вправо, её губы — влажные, жаркие, как и раньше — коснуться его уха, отпечатаются мокрым следом на коже. Её приказ бил почти набатом: «Я рядом, найди меня».
[indent] Праздничная зала Кенсингтонского дворца полнится людьми, Гидеон рыщет взглядом поверх голов: лица смазаны, они отпечатываются на сетчатке неотчётливыми пятнами. Генерал тем временем завершает официальную часть: шеренга рассыпается по частям, солдаты в парадной форме теряются в толпе — и Гидеон вместе с ними.
[indent] Она будто находит его сама; нет, его самого несёт к ней, стоящей в безлюдном углу комнаты, будто ожидающей этой встречи.
[indent] — Добрый день, мисс, — глаза вовремя замечают отсутствие кольца на безымянном пальце, — простите мне мою бестактность, но вам не кажется, что мы где-то встречались?
[indent] Он её вспоминал.


дополнительно:
Выходит, я человек без сердца, стыда и совести, потому что в текст заявки поместил вырезку из собственной анкеты и старый пост, но на то действительно есть причины! Я очень не хочу вас ограничивать, поэтому давайте историю в реальном времени придумаем вместе и дополним то, что известно о Золотом веке общими силами. Я очень непритязателен, и мои запросы скромны: давайте - ну пожалуйста! - оставим фейсклейм нетронутым, а остальное обсудим подробно-преподробно и выдумаем такой сюжет, который нам обоим будет интересно играть. У меня есть некоторые задумки, но их я приберегу для личного общения. Так что приходите скорее! И лучше, конечно, с примером игры во избежание недоразумений.

пример игры;

твои слова мне затянут раны,
Эдвард наверняка не знал, но предполагал, что, должно быть, сто лет обычному человеку, которому, в среднем по мировой статистике, отмерено лет этак семьдесят, кажутся промежутком кошмарно длинным, таким, что можно переделать все дела вдоволь, научиться всему, чему хочется, поднатореть в том, о чём и не думал — в общем, отрезком длины чрезмерной, совсем не нужной; сто лет жить устанешь — и коль сам не помрёшь, то руки на себя наложишь. Эдвард обычным человеком не был, отмерено судьбою ему было несколько больше, чем семь десятков дождливых зим и пасмурных вёсен, но всё же думал примерно так же. Эдвард считал, что за его уж сотню с лишним он научился всему, чему мог, разочаровался во всём, в чём было возможно, устал до смерти, жаль сдохнуть нельзя. Ха-ха. Если бы.

Если бы на вампиров действовал томограф или, хотя бы, если им можно было бы произвести анализ их несуществующей крови, должно быть, в случае Каллена первый тест показал бы что-то вроде смерти от разрыва мозга, а результаты второго гласили бы «гормональный всплеск», характерный для самого лютого, неконтролируемого пубертата — иначе поведение Каллена и объяснить-то было нельзя. Более того, причина тому была какая-то донельзя странная: в Белле Свон, по разумению Розали, не было ничего особенного и даже привлекательного; пусть Эдвард и был не согласен, но никак не мог оправдать всплески своего неадекватного поведения такой нелепой и не поддающейся логике связью с обычной девчонкой.

И всё же он опять и опять, с изрядной долей мазохизма и неожиданной как для себя и, уж тем более, других, глупости, он продолжает наступать на те же грабли; каждый раз рукоятка бьёт не то в бровь, не то в глаз, оставляя жертвами неповинных, чуть ли не под руку попавшихся людей, ставит под угрозу всё существование добрых вампиров средь сосновых лесов штата Вашингтон. Но Эдварду, кажется, похуй. Эдварду, видимо, происходящее даже нравится.
    мои — ослабят твою гарроту.
Его забавляет, как Белла строит из себя бесстрашную, Эдвард практически умиляется её глупости — а как же иначе, если девушка не знает цену собственной жизни, плюёт на неё каждый раз, не спасается бегством, зная ужасную правду — Эдвард мечтал бы её убить, растянув удовольствие на подольше, лишая её крови медленно, упиваясь вкусом, запахом, счастьем от того, каким полным и ярким кажется мир после; Эдвард же помнит, каково это — жить (читай: убивать) на полную мощность. Когда она стоит перед ним одна, да так близко, когда никого нет вокруг, казалось бы, чего стоит дотронуться до неё — тёплой, мягкой, живой, — а потом так же легко лишить её самого главного — этой бесценной жизни, и стереть с земли любое упоминание о том, что Белла Свон когда-то жила. Да, было так легко представить это здесь и сейчас, хотя бы на долю секунды, и Эдвард с упоением хватается за это мимолётное видение, ведь знает, что уж мгновение спустя станет винить себя по привычному образцу за всё, что можно, да с удвоенной силой: за то, что заговорил с ней, за то, что подумал не так, за то, что пристал, за то, что появился в её жизни, хотя никто о том не просил, за то, что не сдох раньше, пока её не встретил.

Но реальность вихрем обрушивается, снося, словно цунами, все остатки запретной мечты: да, Белла здесь, одна-одинёшенька, но никогда-никогда ему не удасться украсть её и заставить всех забыть о её существовании; да, Белла здесь, но от неё пасёт как от промокшей шавки, что притупляет даже столь бурно разыгравшийся вампирский аппетит.

Эдвард трясёт головой, прогоняя наваждение подальше и под ликование собственной совести выслушивает заслуженные претензии девушки, запускает алгоритм под названием «как же ты затрахал, сукин сын», включающий в себя лошадиную дозу самобичевания и покаяния, шумно выдыхает, как бы расстраиваясь (и чтобы её невозможный запах прогнать из себя и сделать вид, что одно присутствие Беллы рядом не меняет полюса местами, что у обычной человеческой девочки нет власти над самым страшным хищником в мире) и кивает на каждый её выпад. Покорно следует за Беллой на улицу; спасительный дождь рассматривает как уступку со стороны судьбы, что была с ним так резка и несправедлива в последнее время — под дождём Белла пахнет совсем не так упоительно, да и вонь Квиллетов не жжёт огнём горло.

— Да, водиться с... парнями из резервации, по твоему выражению, хуёво, — Эдвард держит паузу, высчитывая процент того, насколько заслуженно индейское зверьё причислять к человеческому роду, — и да, если я хочу предупредить тебя об опасности, то имею право и буду зажимать тебя на каждом углу. Может быть, хоть так, твой отказавший инстинкт самосохранения начнёт работать хоть вполсилы.

Сигарета в руках Свон сводит на нет его аппетит; Эдвард благодарен ей уже и за это: пока что он отдрессировал себя только на час непосредственного с ней контакта, любое время, превышавшее установленный период, могло бы стать проблемой. Будто их и так не хватало.

— Ещё одной тайны от меня ты не узнаешь, я и так рассказал тебе слишком много. Но, поверь, они значительно «хуже меня», — на последнюю фразу делает ударение, с издёвкой цитируя девушку. Впрочем, кажется, никакие его слова не имеют положительного эффекта: при любом приближении Каллена Белла только злится, а его пусть и своеобразная, но всё же забота вызывает в ней только шквал негатива; Эдварду даже обидно.

— Впрочем, делай что хочешь, — выходит из под навеса, садится на край каменной клумбы, позволяя дождю смыть с себя всё ненужное, например, всю эту чрезмерную заинтересованность в жизни Беллы Свон и какое-то неприятное ощущение, разливающееся по телу, когда его неравнодушие не находит в ней отклика.

— Пора бы мне перестать тебя защищать, — добавляет себе под нос, едва слышно, рукой проводит по волосам. «Если ей всё равно, то почему же мне — нет?»

     хоть мы друг другу никто вчера, но сегодня — кто-то.

Отредактировано Perseus (2021-07-26 01:07:05)

+9

13

[icon]https://i.imgur.com/76dBKUl.jpg[/icon]— slavic folklore —
https://i.imgur.com/gElqGYx.jpg
прототип: эдуард лимонов, николай комягин; что? да

koschei the deathless [кощей бессмертный]
неумирающий дед, хтоническое прошлое, подстилка режима, по гороскопу — эхо москвы
пожалуйста, впишите его куда-нибудь к вгтрк

бессмертный это, конечно, преувеличение,
злата осталось не так много, зато чахнешь ты по-старому: дряблое тело, дряхлые руки, тремор, затянутый в пиджак; марья скучает по войне, которой не осталось, кощей — по тому, о чём почти все забыли (и что никак, сука, не умирает).

царевны в сказках постепенно измельчали, красть их, наверное, никакого удовольствия — так по крайней мере думает марья; ей нравилось болтать с кощеем — как с артефактом, доставшимся из прошлого, которое она застала кое-как и на периферии. с приходом царевичей всё ведь пошло по пизде, верно?

кощей знает, что марье нужно (правда, делиться он изначально ничем не собирался). безопасное пространство, обозначенное чужой несвободой — довериться легко, когда говоришь с полумёртвым телом в двенадцати цепях; кощей бравирует мерзостью, угрозами, первые три года, говорят — самые тяжёлые. марье не мерзко и не страшно — любопытно.
в конце-концов, кощей о своих секретах рассказывает вообще каждой пленнице. интересно, блять, почему.

сейчас марья, конечно, смеётся, будто ничего и не было — ни ужаса, ни стыда, так, занятное приключение в подземном царстве, вошли-вышли. сейчас, конечно, не страшно — она уже ничего не боится, потому что везде была; кощея ей почти жалко, и марья думает: помогу.
в понедельник на работу просыпается непривычно лёгкое тело.
— ты так похож, — марья улыбается искренним злорадством, — на кладмена.


дополнительно:
1) не вижу кощея как фигуру однозначно патриархальную, потому что он больше про хтоническое (это не отменяет того, что он же и про старую власть, воровство плохо прибитых к полу женщин итд итп). мне нравится, что они с марьей связаны с колдовством и тем, что уже в прошлом в случае марьи смотрю на матриархат, разумеется, плюс, все эти заигрывания с динамикой власти и переходом из роли жертвы в роль злодея (и так ещё сто раз) дают основу для бондинга. какого рода — решать не одной мне, всякие детали намеренно опускаю, чтобы не навязывать, а обсуждать.
в классический абьюз вас тем более не зову, это скучно. с учётом всратого бэкграунда, мне кажется, можно и на взаимное уважение претендовать, но будут нюансы™.
2) долго думала, к какой умирающей отрасли его вписать, и тв отлично подходит. можно взять вгтрк, потому что чем ближе к нерукопожатности и пропаганде скреп, в которые сами не верят, тем лучше; плюс, марья до недавнего времени тоже работала на вгтрк, так что получится ещё и красиво. если вам по душе что-то ещё — на тв не настаиваю.
3) эту интеракцию вижу в том числе и как взаимную проверку на прочность, потому в качестве реанимации сюжета с десятилетним заточением кощея в подземелье придумала тВиСт с заключением его в молодое тело. а) марья думает, что это забавно, а ей по жизни скучновато и нужен постоянный стимул; б) ну смешно же он дед а тут николай комягин смешно же да ну как нет; в) марья и правда считает, что помогает, потому что какое тв ты ебанулся все уже в интернете молодость це бесценный опыт, от которого кощей непонятно зачем отказывается, а тут уже отказаться не получится, придётся приобретать.
приходите смиряться с тем, что в 21 веке ни кощеям, ни моревнам места на самом деле нет, а адаптироваться у них никогда не получалось - и никогда не хотелось. выводить это во что-то заунывное не предлагаю, но этот бэкграунд мне кажется очень важным. зато вариантов того, как с этим работать, просто дохуя.
посты небольшие, буквы любые, всё по взаимному согласию.
лимонов потому что не дугин

пример игры;

Глаза горбуна, плотные, как бусины, залитые воском, ощупывают Шилова, Прасковью, свежевыкрашенную стену за ними. Время, до этого момента скучающее и податливое, вдруг ожесточается, высыхает в леску, на которую можно успеть нанизать тысячу мыслей и возможных решений. Действий — ни одного. Прасковья стоит, вооружившись заученной с прошлой ночи решительной позой, нагло смотрит куда-то вперёд, не на Лигула, а так, сквозь него, так даже сверху вниз ни на кого смотреть не нужно — просто пренебрегаешь чужим существованием, потому что имеешь право.

Ритуал почтения, затянувшийся на несколько секунд, растворяется в чужой жадности. У Лигула наверняка есть план, подозрение, затаённая ещё с детства обида. Тартар, конечно, учит переступать через это всё, не проживая, а складируя в груди, пока одним утром ты уже не сможешь подняться наверх. Вот и сейчас, конечно, чего ждать. Хватай, потом разберёшь, что проглотил:
— Соскучилась?

Прасковья улыбается. Все знают, что карлик всех ненавидит. Карлик знает, что его ненавидят все. До чего приятное, понятное место.
Точно не по тебе.

Следующую неделю она думает, насколько сильна вера Шилова. Или то, что она могла бы назвать верой — продержит ведь его что-то то время, что Прасковья будет делать большие глаза и ворковать Лигулу проклятия, пока его глаза не замылятся. Может, Шилова кормит безразличие человека, который двадцать лет не видел ничего хорошего и теперь отказывается даже смотреть. От этих мыслей Прасковья тоже злится — в основном потому, что, наверное, не ей это исправлять.

А она бы хотела.
Это тоже злит.

Чтобы позлить Витеньку, затею во время последнего обсуждения она назвала отпуском с приятными бонусами. Смотри, все в плюсе. Я отдыхаю от нищей Москвы. Ты отдыхаешь от меня. С Зигей, правда, пришлось кого-то оставить, и тут Шилов забеспокоился; а после шутки о том, что за Шиловым можно и не возвращаться, ничего не сказал, даже не обернулся (мерзкая, мерзкая манера). В этот момент Прасковья ощутила глухую нежность — так, наверное, престарелые супруги в российских сериалах к концу каждой серии готовы убить друг друга, но спустя полчаса хронометража обнуляются, как полицейский, сознание которого смазано взяткой. Все в плюсе.

— Ничего страшного, голубушка! — может, во рту у Лигула наждачка, может, ею выложена вся ротовая полость, а язык дёргается внутри, как сражённый бессонницей пленник.
Вечно эти его голубушка, дорогуша, сладкая, хорошая, такая, сякая — слипаются все в елейном говоре, варятся в нём, как в масле, потом прилипают к тебе почти что намертво. Карлик уже вышел из комнаты, а ты весь липкий. Прасковья никогда не любила эту манеру, но закрывала глаза, пока выписывали коктейльные вишни и скорая смерть Лигула казалась неизбежной. К чему его менять, если всё равно умрёт.

Прасковья сидит в его приёмной, смотрит на чернильное пятнышко, оставшееся у стола года с 2000 — знакомое, почти сентиментальное; новую привычку Лигула щёлкать языком даже тогда, когда всем в комнате очевидно, что он ни о чём не думает, не узнаёт. Странное дело, конечно — стоило дистанцироваться, и не осталось ничего, кроме периодического омерзения. Раньше было душнее, иногда даже страшно.
— Ну ты и вымахала. Быстрее чужих детей растут только долги нашего тувинского отделения.

Она вспоминает тряпку в груди, приглушённые голоса, ледяные руки Шилова — Лигул на днях сказал, что это всё было, конечно, ради её блага. И вообще он был вынужден — внизу все связаны по рукам и ногам, не Эдем всё-таки. Прасковья отвернулась, потому что манер от неё и не ждут, и быстро переварила желание разворотить грудную клетку, чтобы проверить, на месте ли эйдос.
Может, после очередного убийства свет от них отвернётся.

Она предлагает казнить Шилова: без особой бравады, тихо, мирно, в знак дружбы и возрождения сотрудничества с Тартаром. Хочется предложить Лигулу корзинку с домашними колбасками, но есть подозрение, что отсылку он не оценит. Можно даже сегодня казнить, говорит Прасковья, не разбавляя монотонный голос интонациями — вдруг ещё кто решит, что она этого ждёт. Выйдет подозрительно. Лигул, конечно, отказывается, зато не препятствует визиту.
Ты же знаешь, что я люблю злорадствовать.

Внизу уже не так хорошо, как прежде. Прасковья окидывает горестным взглядом почти-её-владения, сражённые, как и все дорогие сердцу места, временем и коррупцией. Назовите хотя бы одно заведение в России, продержавшееся дольше лет десяти — не сможете.
— Думаю, можно уже сегодня, — на Шилова она старается не смотреть.
Пальцы, сжимающие воображаемый лёд, холодеют.

+12

14

[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1515/923381.png[/icon]

— dead by daylight —
https://forumupload.ru/uploads/001a/6d/57/2/640063.png
прототип: iain glen ?? please ?

the observer [наблюдатель]
техника межпространственного кунг-фу,
владелец единственной на весь туман клюшки для гольфа

Against the vastness of the infinite we are mere microbes swirling in an endless, indifferent cosmic stew. I say stew… but The Entity is probably more of a blood pudding.

В его башне лежит Аурис, когда-то ошибочно принятый за сердце Сущности. Переплетённое око материи и чистой энергии, изредка мерцающее в темноте.

Всё в Сущности рано или поздно становится частью Сущности: души взмывают ввысь, тела разлагаются и воют под рёбрами у тех, кто провёл свой первый ритуал. То же самое происходит с надеждой не выбравшихся из бесконечного лабиринта — они превращаются в пыльные стены, они превращаются в фундамент. То же самое когда-нибудь произойдёт и с ним.

Он бродит среди чужих воспоминаний, поощряя самого себя за новизну подобного эксперимента, прокладывает кривые дорожки — единственные растущие линии в тени деревьев. Выжившие вплетают его в свои истории, и он, насколько хватает сил, старается отвечать тем же. В небе патрулируют вороны, на земле — крысы; их грязные шкурки блестят под светом луны, пока они неустанно мотают один круг за другим. Она изучает его, он изучает её — шаткий паритет.

Вдыхая туман, он вдыхает жизни тех, на чьих костях этот туман зарождался веками. Густой, он стынет в лёгких — много, Сущность, тебя слишком много, прекрати. Ощущение раскола и прозрения. Она ничего не говорит, но он понимает: это боль. Ему больно, потому что ей было больно прежде всех прочих. Последний выдох, за которым следует коллапс. Он переживает лишь четверть этой стадии всякий раз, когда наблюдает за убийцами, покидающими границу мира.

Несчастные, запуганные собственной волей люди из его прежней жизни верили, что в моменте агонии отыщется ответ на все вопросы. Они с воплями прыгали из окон, вливали в себя яд, повисали под балками и ветками. Порой ему становилось интересно, забрала ли она кого-нибудь оттуда — хотя бы одно знакомое лицо, чтобы на секундочку почувствовать себя собой. «Боюсь, ты просто убьёшь их, как забиваешь клюшкой каждого приходящего фантома своей увядающей памяти. Ты слишком напуган. Слишком поздно», — смеялась она. Единожды он сам выбрал уйти из мира церемониальных костров, из мира слепого поклонения тёмному богу лишь в надежде, что тот никогда не покажет себя, если попробовать его усладить. Он знает и он уверен, что за пеленой ночи скрывается обыкновенное ничтожество. Он хочет прикоснуться к этому ничтожеству. Ох, разумеется, он не тот умалишённый, десятки которых скрывались в палатках и питались жуками, в куцых сектах на опушках леса. Он умалишённый совершенно другого уровня.

Иногда он благодарен, что Сущность тащит в себя из мультивселенной всё подряд. Таким образом он даже может позволить себе стакан виски, или пару-тройку, или целую бутылку, — это, конечно же, скорее атрибут нейронных ассоциаций, чем настоящее пойло. Он старается подходить к этому с философской точки зрения, но когда ему надоедает — когда здравый смысл протестующе начинает напоминать о своём существовании — он, изрядно опьяневший, подходит к окну башни и кричит: ты паразит, ты ничтожество, да что б тебя!

Это смешно, но он даёт Сущности направление.
Он заглядывает в те грани человеческих мыслей, о которых Сущность и понятия не имела. Он хочет найти ответ, но вместо этого прокладывает новые пути.

В его башне лежит Аурис. Бьющий светом ключ к местам вне пространства — тайна и бомба замедленного действия одновременно. В воздухе дрожат напряжённые частицы, создавая контрапункт к завываниям ветра за окнами. Когда-то он исполнился уверенности, что находится вне зоны досягаемости того зла, против которого борется. Возможно, это правда. Возможно, злу просто любопытно и скучно.

Он допивает свой несуществующий виски, берёт в руки свою несуществующую клюшку для гольфа.
Кто-то за завесой несуществующей безопасности наблюдает за ним не моргающими глазами.


дополнительно:
you're my crush ♥♥♥

если серьёзно, то потенциальное взаимодействие энтити и обсервера это сладкий этический луп, в который можно лихо завернуться. настолько ли надёжно обсервер скрыт от неё, как полагает? новые главы дают нам картину того, как к обсерверу действительно приходят некие фантомы — он в беспамятстве убивает каждого. он верит, что энтити пытается поглотить его, он съеден паранойей, ему видятся монстры, но он продолжает заглядывать дальше и дальше в воспоминания порабощённых в надежде на... что? можно полагать, что он готов на всё, лишь бы раскрыть природу сущности. однако этот прыжок веры обошёлся ему зависимостью — он видит в этом мире нечто живое, обладающее волей и эмоциями. он понимает, что его собственная личность мутирует в нечто, ко встрече с которым он не был готов.
по вопросу "а чё сущность" обязательно всё расскажу. приходи, желательно с примером поста

пример игры;

Задержи дыхание. Прижми ладонь ко рту, передвигайся тихими плавными шагами до тех пор, пока не отойдёшь на безопасное расстояние. На сколько хватит сил — мозг сигнализирует о недостатке кислорода головокружением; высокое атмосферное давление — и ты в западне собственного неповоротливого уставшего тела; зиму в горах на своих двоих не пережить, к осени стоит перемещаться ближе к равнинам; берегись крутых склонов и шатких камней, запасись водой впрок, не доверяй каждому указателю — кто-то любит плохие шутки. Если сможешь заснуть,
[indent] ВСТРЕТЬ ЕЁ НА БЕРЕГУ.
Простые инструкции к выживанию.

Сэм должен помнить об этом. Лу — не должна.

Иногда она вскакивает посреди ночи: она слышит, как ревут, топают и воют существа, колотят в их дверь. Но у них нет никакой двери и существ он не встречал с момента, когда всё закончилось. Но с тех пор Сэм понимает, что стал отцом очень необычного ребёнка. Он с трудом сдерживает желание выбросить кипу, которое легкомысленно болтается сначала у него, а затем, годами позже, у неё на поясе. Весточка с той стороны, самый последний сувенир. Лу не понимает происхождения этого, забавного и странного в её понимании, предмета, а он готов сделать всё, чтобы она никогда не поняла.

В основном они оседают в предгорьях. Лу развлекается тем, что отыскивает маленькие пещеры, или груды камней, и устраивает среди них импровизированное убежище — ночевать в таких невозможно, но она старательно стаскивает туда палки, листья и всё, из чего Сэм может показательно красиво развести костёр. Вид огня, по её мнению, добавляет красок в их монохромные путешествия. Сэм изредка натыкается на бункеры оставшихся выживальщиков: они с опаской выходят на открытый свет, но что-то в их взгляде меняется всякий раз, когда они встречают человека в форме курьера вне социального буфера хиральной голограммы. Так он налаживает сеть первобытно-общинного обмена: мелкие услуги за еду, тёплую одежду и инструменты. Если он может заснуть,
[indent] НАЙДИ ЕЁ, СЭМ.

Громче всего ветер воет по ночам. К утру тишина возвращается — а вместе с ней ощущение выскобленной черепной коробки. Сэм больше не уходит на берег, невнятные обрывки снов волокут за собой лишь череду образов, которые хаотично отбирает подсознание. Мир вокруг него замер с того самого момента, не несущий в себе никакой цели; то ли жадно ворующий, то ли скрупулёзно добирающий в ладони остатки неположенного времени.

Если бы он мог, то спросил бы у неё. Спросил что? Он так долго шёл и он безумно устал. Рано или поздно, думал он, путь закончится. Но тропа не сворачивает, на горизонте — ничего общего с местом, в которое он хотел бы вернуться. Зачем? Зайди за грань конечной точки, начни понимать: она оставила нас ни с чем. Не просто она. А-м-е-л-и-я. Прекрати бояться её имени, просто произнеси его. Она оставила им мир в искусственно поддерживаемом сознании, в коме, в бреду; в нём они будут беспомощно барахтаться, хлопать ртами, будто рыбы, выброшенные на берег; изредка откликаться на призраков прошлого, замершие в позиции вечного ожидания.

Когда-то давно Сэм уже обманул себя, предположив, что она — лишь жертва фатальной ошибки. Такое же проклятие дитя, ни живое, ни мёртвое. Обманывает ли Сэм себя теперь, предполагая, что Амелия знала куда больше, чем он когда-либо будет в состоянии себе вообразить? Окинь беглым взглядом весь мир, всмотрись в самую его суть. Испугайся. Сделай два шага вперёд. Ошибись. Начни партию заново.

Если бы он мог, он бы--

Лу расталкивает его таким же глухим, серым рассветом. Кипу подрагивает в такт её резвым движениям. Вот в чём кроется недоумённое разочарование Сэма: Столица пришлась ей по нраву. В ней возвышаются интересные бетонные коробки, которых она никогда раньше не видела. И люди, которые радуются ей, словно самому важному, особенному гостю. Лу действительно особенная — Сэм не хочет, чтобы Бриджес считали это своим достоянием. Достижением. Своим средством.

Но Дэдмен, он, разумеется, никогда не спрашивает разрешения. Он просто решает, что курьер, пропавший на шесть лет со своим ББ, — нечто вроде замятой истории, покрывшейся пылью ровно настолько, чтобы считать собственную авантюру не такой уж преступной: Сэм, друг мой, ты цел! Дэдмен нравится Сэму именно тем, что ему достаточно самых банальных подтверждений о хорошем самочувствии, чтобы искренне радоваться за других.

Столица изменилась. Столица осталась прежней. Так действует пустота, предотвращая всякие попытки воспринимать действительность, как нечто, которое можно изменить. Дайхардмэну — Сэм одёргивает собственную память: Джону Блейку Макклейну, нынешнему президенту Объединённых Городов — хватило самообладания не перестраивать кабинет, однако убрать все портреты напоминающие о. Ком? Спрашивать врёт ли себе президент, первой публичной речью полностью отрекшийся от лжи, для Сэма не имеет никакого смысла. Врал ли он себе, когда исполнял её приказы? Врал ли он себе, когда единственный раз ослушался? Если он может спать по ночам,
[indent] ВЕРНИ ЕЁ.

Последняя просьба, говорит Джон. Дружеское одолжение. Побудь с нами ещё немного. Ты же помог Хиггсу тогда, помнишь? Он оказался полезен. Не могу сказать ничего, кроме этого, уж извини. В любом случае, сейчас на счету каждый человек. Но я пойму, если ты вдруг решишь--

Сэм не против. Он позволяет оставить Лу наедине с ними, забрав с собой переговорный маячок.

Его воротит от чувства притворной безопасности. Контакт с — и его воротит от формулировки — живущим миром расслабляет его. Это значит, что когда на него — на них — обрушатся новые удары, он не будет к ним готов. Его дочь ещё слишком мала, чтобы понять, что такое Бриджес. Но она достаточно впечатлительна, чтобы поверить словам человека, открытого каждому — снявшего маску, отринувшего ложь, рассуждающего о будущем. Не сумевшем толком похоронить фантомов прошлого. Хорошего солдата, Джона Блейка Макклейна.

Он этого не допустит.

Столица, замершая в полумареве очередного пустого рассвета. Этой ночью Сэм спит, не видя снов. Зато теперь он точно знает, куда направляется. Что-то про тонкую линюю антиматерии, что-то про давно забытую вражду, насильно рождённую во имя её успеха. Что-то про человека, зашедшего во лжи себе слишком далеко. Однако Сэм не может отрицать, что выжить после выстрела в висок — большая удача. В этом кроется ирония, как и желание жить в решении пустить себе пулю в голову.

Где-то в глубине души он малодушно ожидает, что голос, когда-то давно вызывавший целый шквал ревущего отчаяния внутри, сотворит нечто подобное и сейчас. Сможет привести его в чувство, врезать хлёсткую пощёчину. Выстроить понятную связь, упорядочить хаос: он тебе враг, они — друзья. Но ни одного задетого нерва, никакого удара по сочувствию. Сэм достаёт Хиггса из его же личного ада и приносит в мир очередное достижение Бриджес по сжиганию трупов.

— Некрозис, — резюмирует Сэм, кивая на тело. — Лучше поторопиться, крематорий близко.

Маяк. Связь. Кто-то дёргает за нейроны в голове — на миг Сэму кажется, что это тот, кого он очень ждёт. Кто может ответить ему. Если бы он мог, он бы-- Всё ведёт к смерти, взывает к медленному гниению. Должен ли он говорить об этом прямо? Но одолжение, напоминает себе Сэм. Дружеская просьба. Туда и обратно, ничего сверхъестественного. Ему просто нужны припасы в дорогу.

— Чем ты теперь занимаешься?

Сэм не слепой, даже если наручники заменяют чем-то более благородным. Что-то про пользу обществу, выстраивание Америки заново. Что-то про каждый важен. Сэм травит в себе желание ждать честные ответы на заданные вопросы, но. Если Хиггс может спать по ночам, то
[indent] кого он видит?

Отредактировано The Entity (2021-06-22 19:41:07)

+16

15

— dota: dragon's blood —
https://i.imgur.com/Z11l9Za.gif
прототип: richard madden*;

davion [дэвион]
драконий рыцарь, который по чистой случайности (или нет?) делит тело со слайраком

Сколько в тебе противоречий, драконий рыцарь?
Огрубевшая кожа, старые шрамы и новые травмы — внешний лоск щедро приправлен недостатками; Дэвиону никак не удаётся привыкнуть к тому, во что волею случая превратился. Проблема в том, что это — не зараза, её не вытравить, не выветрить, это не засело глубоко внутри и не царапает тебя, твоё новое состояние — это ты, Дэвион.
От себя не убежишь.
Не избавишься.

Мирана дотрагивается губами до разгорячённого лба. От Дэвиона исходит жар, словно при лихорадке. В этом жесте нет подтекста, но интим момента Мирана разделяет с Дэвионом на двоих.

Рыцарь без страха, но с упрёком. Доспехи, под ними — кольчуга, дублёная кожа, ллянная рубаха. Мирана знает всё это; кажется, она знает о Дэвионе слишком много для такого короткого знакомства. Дэвион о Миране знает только то, что она сама позволит о себе узнать.


дополнительно:
приходите! обещаю любить. есть идеи, нужен игрок для их реализации. ознакомление с первоисточником необязательно, но приветствуется — я люблю вставлять фишечки в текст (получаются не посты, а одни отсылки, кхх). птица-тройка или, ваше умение зажимать шифт или писать исключительно лапслоком — мне всё равно! тащусь от стиля, а не от подачи. перед тем, как играть со мной, киньте постом. чтобы честно было! связь через гостевую, лс или телегу. хоть почтовыми голубями.
*касательно внешности: у меня есть ещё варианты, но в выборе вас никто не ограничивает, лишь бы личико вам нравилось.

пример игры;

Мирта убьёт его при первой же возможности — тогда же, когда почувствует, что он больше не сможет быть для неё полезен, когда почувствует, что он стал балластом. Он знает это, потому что его учили ровно тому же — если побеждать, то любой ценой. Мирта будет до последнего помогать ему на Арене, как и он ей. Сотрудничество, которое будет удачным только для одного из них. Паразитирование с обоюдного согласия; они возьмут в свою команду ещё ребят — нужно удостовериться, что им никто не дышит в затылок.

Перед началам Игр Катон думал, что Мирта зарежет его ночью. Так, чтобы он ничего не почувствовал. Это будет проявлением милосердия с её стороны. Он даже не проснётся.
В его снах Мирта всегда с улыбкой от уха до уха, хохочет заливисто, убегает в темноту. Катон бежит за ней и никак не догонит.

— Три...

Пока тело готовится к мощному броску для бега, мыслями Катон уже около Рога изобилия. Наверное, поэтому он прибегает к месту назначения одним из первых. Он бегает медленнее Мирты, потому что Мирта тощая. Она меньше и ловчее, быстрее. Он знает это всё, потому что в Академии они учились вместе — Катон стал свидетелем её успехов и неудач.

— Два...

Катону восемнадцать. Всё, что отделяет его от победы — двадцать три всё ещё живых трибута, среди которых есть Мирта. Ещё Диадема, Марвел. Китнисс Эвердин, чьё лицо он запомнил особенно хорошо — девочка-феномен из Двенадцатого. Привлекает к себе лишнее, ненужное внимание. Катон займётся ею, если успеет, если Мирта не окажется быстрее.

— Один...

Мясорубка первых минут оставляет после себя ощущение липкости на руках. Первого парня Катон убивает голыми руками — оружие взять тогда не успел.

Рюкзак, короткий нож, тент, бурдюк с водой — вещи раскиданы возле него, успевай ухватиться. Первым Катон конечно выбирает нож. Его клинок застревает в чужом чреве, Катон тянет за рукоятку почти не стараясь — если не вытянуть, не так страшно. Умирают не от раны, а от того, что кровь льётся беспрерывным потоком.

Человек — пять литров крови. Плюс минус.

Вытереть нож о штанину. Собирать припасы дальше.

Катон знает, как распределить вес в рюкзаке так, чтобы идти можно было долго и без усилий. Знает, какие вещи должны быть в рюкзаке, а какие лучше оставить (или сжечь — другим оно тоже не понадобится); среди прочего около Рога можно обнаружить столько хлама — за день не растащить. Диадема обзаводится луком со стрелами. Мирта — клинками, Марвел — мачете.

Руки Катона липкие и красные. Дома он бегал за пределы Второго и этими же руками собирал дикорослую вишню, доставал из ягод червей и избавлялся от косточек.

На Арене избавляться от них не надо — трупы заберут и без него.

Диадема обзаводится луком, Мирта — клинками, Марвел берёт мачете. А у Катона есть уверенность, что этой суке из Двенадцатого не досталось ничего.

Отредактировано Mirana (2021-06-08 16:48:03)

+10

16

— marvel —
https://i.imgur.com/KIzd0Eb.png
прототип: joel kinnaman*;

alexei shostakov [алексей шостаков]
человек, супер-солдат, летчик-испытатель, герой СССР

глупый мотылек догорал на свечке
жаркий уголек дымные колечки

Кого-то по жизни ведут эгоистичные стремления и желание поработить мир - Алексея Шостакова ведет чувство долга перед Отечеством. Если Родина прикажет, комсомол ответит есть - если бы он не прочел эту фразу в учебнике, он бы придумал ее сам.

Голубые глаза, гагаринская улыбка, широкая душа - Алексей любит свою страну, и она отвечает ему взаимностью. Его задания, миссии и победы широко освещаются в советской прессе, его встречают на Красной площади, генсек жмет руку, позируя перед фотокамерами, советские мальчишки пишут в школьных сочинениях: стану летчиком.

Родина ревниво держит свечку на свадьбе Шостакова, смотрит искоса, надменно, прикидывает убытки - и щедро отсыпает молодым пригоршню счастья: несколько лет хватит? нагулялся?

Родина приказывает отказаться от прошлого,стереть личность, переродиться, стать красным символом эпохи - примером для подражания, ужасом для врагов.

/Рожайте больше мальчиков! Родине нужны новые солдаты!/

Алексей уходит, не прощаясь, объяснения - лишние слезы, слез женских он терпеть не может. Родина заботливо собирает сухой паек, смену одежды и помятый листок с печатями - свидетельство о смерти Алексея Алановича Шостакова. Газеты пестрят заметками в траурных рамках - известный летчик погиб при испытаниях на Байконуре. Пустая могила на Новодевичьем усыпана красными гвоздиками.

Его называют Красногвардейцем - пишут уважительно с большой буквы - то ли имя, то ли звание. Супер-герой, Красный страж - Родина им гордится. Не капитан - бери выше, полковник авиации, орден Ленина красуется рядом со звездой героя.

У Родины немало недругов - за океаном и куда ближе. Границы на замке, но враг не дремлет. США, Китай, Япония. Это твой долг, помнишь? Готов за Родину жизнь отдать? А еще раз? И еще?
Теперь это только твой выбор.

весело стучали храбрые сердца
отряд не заметил потери бойца

There is only one Russia - Mother Russia!


дополнительно:
каст марвел разыскивает Красного стража Алексей Шостакова. у нас тут клуб по интересам “Сам себе подорожник” - поэтому приветствуются хэдканоны, альтернативное видение персонажа, связь с комиксными историями или отсутствие этой связи - все обсуждаемо и на вашей совести.

просто приходи и покажи нам, что можно быть патриотом и не задаваться при этом вопросом, что думает о тебе капитан Америка, мы ждем настоящего героя, для которого долг перед Родиной - не пустой звук, а для достижения цели хороши любые средства.

скажу сразу: у нас большие планы на Леху, вот тут мы играем твои похороны, и, возможно, мы ищем именно тебя))) пиши, не стесняйся, с нами стыдно, но весело) 

*мы настаиваем)))

пример игры;

Не задание — курорт, шутит Бартон, глядя, как она укладывает в чемодан вещи: легкие струящиеся платья, бикини, длинные серьги, скользящие по шее так, чтобы на ум приходила лишь ассоциация о поцелуях и ласкающем языке, туфли на шпильках. Наташа кивает, пожимает плечами, отстегивает скрытую молнию: униформа без опознавательных знаков, браслеты со встроенным электрошокером, ругер с глушителем, набор метательных ножей — а так?

Фьюри обожает совместные брифинги — они называют это тимбилдинг, создает иллюзию демократии (как будто кто-то из них может решить, что именно он полетит в Марракеш). Девчонка из отдела аналитики зачитывает цели и задачи голосом школьницы-отличницы, тщательно артикулируя, надобности в этом нет — на презентации все дублируется, но протокол соблюден. Цель: Ян Куин — молодой ученый и бизнесмен с непомерными амбициями, достаточно, чтобы попасть в поле зрения ЩИТа. Пока двадцатилетний миллионер только начал строить свою финансовую империю, но Фьюри, очевидно, придерживается мнения, что котят нужно топить слепыми. С этим не поспоришь, впрочем, резолюции уничтожить в резюме задания нет — всего лишь слежка, получение информации, сопроводить господина Куина на аукцион, посмотреть, что прикупит, сделать пару фото.

звучит настолько красиво, что сразу ясно — пиздеж

— Полетит Романофф, говорит Фьюри, наглядно показывая всем присутствующим, в каком месте ЩИТ и его директор видел хваленую американскую демократию и коллегиальность. Наташа не двигается с места, остальные быстро покидают конференц-зал — вот теперь можно слушать внимательнее.

— Прикрытие готово, ты сотрудник охранной фирмы, телохранитель босса. Он любит эффектных и сильных женщин, впрочем, это на ваше усмотрение, — Фьюри делает многозначительную паузу, Наташа не реагирует. — Агент Романофф, я бы не хотел, чтобы задание стало для тебя чем-то личным, но я боюсь, оно станет.

На планшете открываются разблокированные секретные файлы, часть из них уходит на ее коммуникатор. Фьюри никогда не держит все яйца в одной корзине, но в данном случае они вообще на разных континентах. Она не уверена, что кто-то еще в курсе этой части ее задания.

В этом суть работы Фьюри — подтексты, многоходовки, многоуровневость. Лабиринты ветвятся, образуя единый организм, но язык не повернется назвать его живым — скорее это высокотехнологичный андроид. Если понадобится, отделы и команды будут работать автономно. Если потребуется, любая часть заменяема. Правая рука не знает, что делает левая.

Ее это устраивает: работа как работа. По крайней мере, здесь никто не зовет ее сестрой — безликое агент Романофф звучит честнее и без лишних иллюзий. Ей не нужна семья…

Особое свойство маленьких девочек — они милы и привязчивы, длинные волосы убраны в строгие пучки, головы ровно повернуты к левому плечу, руки синхронно взлетают в третью позицию — считать друг друга сестрами традиция. Работай усердно — возможно, именно ты станешь лучшей.

Умирай у станка, подыхай на тренировках, теряй сознание в спаррингах, падай от усталости на стрельбищах, харкай кровью, перевязывай наспех раны — засыпай с ядовитой улыбкой на губах. Станешь куколкой, которой не суждено превратиться в бабочку, острые хелицеры разорвут тебя изнутри, обнаруживая истинную сущность, наполняя новым содержанием, нужным смыслом. Это называется семья, девочка. Приказы не обсуждают, их выполняют любой ценой — это значит служить Родине (натренированный рефлекс — рука к голове взлетает непроизвольно).

Если что Родина от тебя откажется, отречется, забудет твое имя и звание, паук захлебнется кровью жертвы и уснет вечным сном в собственной паутине. Для черных вдов ни похорон, ни посмертных наград и почестей, но твои сестры продолжат дело, подхватят выпавший из рук флаг, шагнут в раздвинутый строй — будьте уверены, Родина вас забудет. Но не в случае, если ты перебежчик…

Фьюри смотрит на нее так, словно в единственный глаз встроен лазер и он хочет проделать дырку аккурат во лбу агента Романофф. Старина Никки сомневается и не доверяет — он всегда сомневается и никому не доверяет — он мог бы послать другого агента. Нет, думает Наташа, не мог, это личное, и говорит: проблем не возникнет.

Проблемы возникают, как только Нэнси Рашман падает в душные горячие улицы старого города, петляет, ускоряет движение, путая следы — то ли уходит от погони, то ли заманивает — чувствуя дыхание рядом [расстояние восемьсот тридцать метров], взгляд из-под темных очков [расстояние пятьсот сорок два метра], прикосновение [расстояние двести десять метров], удар [расстояние меньше ста метров], укус... Жало входит в яремную вену.

Она резко разворачивается в глухом тупике: zdravstvuy devotchka.

у моей россии длинные косички
у моей россии светлые реснички

Нет времени рассматривать варианты и выбирать тот, в котором sestra послана не за тем, чтобы убить ее, — слишком соблазнительно, кружит голову.

— Елена, если я правильно помню, — Нэнси делает шаг назад, за спиной стена, позади Москва. Спасибо, Родина, ты присылаешь лучших. Не забыла.

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-10-24 21:04:03)

+11

17

— cyberpunk 2077 —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1806/169652.jpg
прототип: harry lloyd или rami malek как варианты, but whoever you want;

rache bartmoss [рейч бартмосс]
мамкин хацкер, замороженный полуфабрикат

× вижу рейча затворником и айтишником из мемов, у которого в полдень в темноте без пнв хуй, что найдешь (если найдешь - лучше не трогать, а если тронул - соболезную), 40 кг костей и 10 кг мышц с лицом невыспавшегося сурка и полным непониманием, почему его не могут оставить в покое (это мое всратое видение, финальный образ за тобой, конечно)

× всегда с собой набор современного интернетолога: пак мемов, пак энергетосов, проебанный режим сна (жизнь, кста, тоже, тебе скоро тридцать, где дети)

× нахер реальность, познакомились давно, но не ирл, потому что выходить из квартиры - удел слабых, но однажды так сложилось, и теперь вроде как могут даже вместе куда-нибудь выбраться (нет)

× те самые  https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/14626.png  besties  https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/14626.png , которые заваливаются друг к другу с деками и кодят до посинения

× язык мемов - это тоже язык, так что не долбоебы, а полиглоты

× в свободное время взламывают профили друг друга от нехуй делать и шитпостят какую-нибудь срань

× сейф плейс и комфорт зон друг для друга; не думаю, что у них что-то было, но всем известно, что отличную дружбу секс не испортит, so—

× тру киберсинерджи


дополнительно:
давай залетим во что-то мрачное и безысходное, неон - это, конечно, красиво и ярко, но за ним целая куча дерьма и антиутопического будущего, которые не видны. знание канона было бы к месту, но знать там (по сути) нечего: дата крэшей наделал, сеть сломал, доверять никому не доверял, а может просто холодильники любил. нас учили, что френдшип из мэджик, этого и ждухочунадеюсь, но открыта к любым идеям. никакого фандомного сюжета не обещаю, зову в личные эпизоды, поэтому сразу говорю, что лапслочу всегда и везде, больше 4к символов пишу редко. хотелось бы минимальной интеракции вне форума, потому что играть без общения мне тяжело. а если ты еще и задрот, то велкам ту зе тим.

с тебя попрошу пример поста, чтобы не было в итоге connection is lost.

приходи, любовькой всем фандомом одарим, вместе длс подождем.

пример игры;

последний написанный, но в профиле можно полистать кучу примеров, если недостаточно.

ни тебе ввода-вывода, ни отягощения физическим телом или законами - гравитация, трение - тыкни в учебник по физике, пролистай до нужной страницы и снова запутайся, потому что сойти с орбиты собственного мировоззрения проще простого. сложнее не поехать умом, когда все вокруг - дата и дата, набор из гайдов по кодингу, которые все еще отдаются вспышками в прошлом. не факт, что реальные, не факт, что живая, и зеркало не поможет определить.

альт не чувствует ничего - криповатый платформер с идентификацией файлов, сортировка по дате, чтобы оставить тонкую связь с миром извне. пряди светлых волосы еле заметно цепляются статикой к креслу, белый подходит, белый - синоним для чистоты (иронично, пиздец), маятник кабеля качается в разные стороны, пока ее уносят с собой. нет, не ее.

отсутствие сна не исключает кошмар, что раз за разом репитом среди склада из мыслей. папка «ненужное», потому что времени на фильтрацию предостаточно - альт думает о нем здесь в последнюю очередь.

арасака внутри напоминает граненый стакан с грубыми ребрами. гладкость всех плоскостей, чтобы царапало на углу от стыка ярких пластин - неприступная башня и лед, который не тает под надзором лучших нетраннеров. хладнокровность создания, расчетливость и отсутствие фрагментации для ускорения работоспособности - холеный капризный ребенок, миллиарды вложенных эдди и текущие по венам в нем до сих пор. холеный тем более - под призмой из трезвости; альт пытается вспомнить, когда последний раз погружалась в настолько здравом уме.

глобальность тревожит куда сильнее, когда нет базовых нужд. альт задумывается о человечности (по-настоящему, а не вскользь, как привыкает, наверное, каждый, когда видит на улице копов и обрамленный пластиковым мешком силуэт); возможности рассыпаются в тот же миг, как ее детище начинают ломать - умело и аккуратно, с точностью снайпера и глубоким понимания существующих принципов. крошки отличий липнут к ярко-сизой решетчатой подошве, прогон работоспособности со вспыхнувшей регулярностью, динамичность программы, направленность действий - альт смотрит на код, зная, как мерзко и гадко ощущается в несуществующих ребрах личный проеб и тоска.

> нетраннер спрашивает нетраннера: какова...
> шутка
> встретимся?_

в дыму из ошметков надежд и угрызений собственной совести, ровно по центру между всем живым и иначе живым, тревожит желание закурить. вдохнуть полной грудью, чтобы не оставить в легких места для осточертевшей уже пустоты; заметить малейшую разницу, намек на присутствие - личность, не алгоритм.

Отредактировано Alt (2021-09-04 20:10:01)

+13

18

— notre-dame de paris —
https://i.imgur.com/jjfp2BD.png
прототип: brendon urie or your choice;

phœbus de châteaupers [капитан феб де шатопер]
первый капитан королевских стрелков, получивший леща от священника, большой ценитель цыганских глаз и знаток цыганских юбок, неверный муж

— Что изображает рисунок вышивки, над которой вы работаете? — подойдя к Флер-де-Лис, спросил он.
— Я уже три раза объясняла вам, что это грот Нептуна, — с легкой досадой ответила Флер-де-Лис.
Очевидно, Флер-де-Лис понимала гораздо лучше матери, что означает рассеянность и холодность капитана.

К Флер-де-Лис, живущей со своей матушкой в доме, выходящем окнами прямо на прекрасный собор Парижской Богоматери, сватается молодой капитан стрелков, и невозможно сказать, кто радуется этому больше: она или ее матушка, совершенно очарованная обходительностью капитана. Он и правда прекрасен, ее солнцеликий Феб, — так думает юная Флер, когда с трепещущим сердцем впервые встречается со своим нареченным. Он прикасается к ее дрожащей руке, и она клянет себя за эту дрожь: ах что он подумает о ней! Он целует ее похолодевшие пальцы и смотрит ей в глаза таким взглядом, что она вся как будто вспыхивает, и ее бедное трепещущее сердце чуть не останавливается.

Молодой капитан стрелков пылко говорит о том, что он покорен ей с первой же встречи, первого слова, первого взгляда, он нахваливает ее красоту, ее ум, ее ловкость с иглой, ее проницательность — и все ее подруги завидуют ей и смотрят на капитана протяжными взглядами, а сама она едва может поднять на него глаза, боясь снова покраснеть до самых корней волос. Он касается сетки на ее волосах, вышивки на ее рукаве, касается и ее руки, и заглядывает ей прямо в душу, когда она осмеливается встретиться с ним взглядом, и от этого взгляда ей так же сладко, как и страшно. И он клянется ей, ее сладкоголосый Феб: клянется в своей любви, клянется в своей преданности, клянется в вечной верности.

Он клянется, клянется и клянется снова.

Как она была глупа, когда думала, что хоть одна из его клятв значит хоть что-то. Он становится холоден, он реже навещает ее, а затем — он улыбается цыганке, и он оскорбляет свою невесту, и у нее нет никаких хитростей и уловок для такого случая: такому ее не научили.

Когда вскрывается отвратительная правда, Флер-де-Лис не плачет и не заламывает руки. Она смотрит на своего жениха полным отвращения взглядом, выпрямляется — и почти ничего не чувствует, оглушенная внезапным пониманием. Она призывает его не клясться, когда он пытается сделать это снова. Она думает, что сейчас она прикажет ему убираться, чтобы никогда больше его не видеть, но его глаза, и его сладкий голос, и нежный взгляд все еще способны растопить ее сердце — надо всего лишь постараться. Но больше она ему не верит.

Поклянись мне головой, Феб. Поклянись мне головой, что ни одна пошлая, неотесанная девица больше никогда не станет препятствием для нашей любви. Поклянись мне головой, что теперь ты всегда будешь любить только меня.
Потому что если ты ранишь меня снова — я раню тебя в сто раз больнее.


дополнительно:
— нежно люблю книжные взаимодействия Феба и Флер, но мюзикл добавляет им перчинки;
— внешности ни разу не антуражные (поэтому средневековую Флер я вижу скорее как Холлидей Грейнджер), зато как идеально они смотрятся вместе в ME!;
— но можно поменять на кого захотите;
— хочу сыграть модерн-ау: это может выйти забавно, а я ни разу такое не пробовала;
— пишу часто, жду в принципе терпеливо, но хочется более-менее активной игры.

пример игры;

Слухи расходятся куда быстрее кругов на воде. Флёр-де-Лис, еще недавно пребывавшей в счастливом неведении, теперь известно все. Ужасная правда, которую от нее скрывала даже родная мать – все обнажилось по воле случая, благодаря болтливости горничных. Флёр-де-Лис не хватает воздуха, и она едва чувствует, как ее ловят чьи-то руки, и ей не хочется открывать глаз, потому что все ужасно, так ужасно, что дальше и жить невозможно.
Ее Феб, ее любимый, непутевый, несчастный жених – ранен и на пороге смерти. Неужели она больше никогда не увидит его?
Она жестоко корит себя за то, что была неласкова с ним в последний раз. И пускай бы он задавал глупые вопросы! Разве это важно? Теперь он никогда уже не задаст ей ни одного вопроса, и что он вспомнит, если еще придет в себя – то, как она была холодна с ним? Ее несчастный, несчастный Феб! Как она могла быть так жестока к нему? Она бы бросилась к матери, прямо ей в ноги, умоляя отпустить ее к ее нареченному, пока еще не поздно, пока он еще может открыть глаза и одарить ее хотя бы взглядом, но матушка приходит сама, и Флёр-де-Лис вдруг проникается ужасом и отвращением: и эта женщина, пожелавшая утаить от нее самое важное в ее жизни, зовется ее матерью? Как несправедлив мир! Матушка не желает выпускать ее из дому, особенно в место, настолько не подходящее юной девушке, и говорит, что не может быть и речи, чтобы ее жених набрался сил здесь, в доме невесты: это, в конце концов, неприлично. Флёр-де-Лис думает: может, ее любимый был не так уж и неправ, когда называл матушку старомодной – она бы еще вспомнила нравы при Карле Шестом! Какой вред будет от того, что ее дорогой Феб будет здесь, а не среди других больных, мрачных врачей и страшной заразы?
После двух упреков в том, что матушка желает ей смерти, не давая даже взглянуть на прощание на ее нареченного, четырех обмороков, пары десятков горестных вздохов, рек выплаканных слез и отказа от пищи матушка все-таки сдается, как и всякий раз, когда ее дочь по-настоящему чего-то хочет. Флёр-де-Лис, может, и не научилась пользоваться своей красотой, как пошлая маленькая цыганка, с которой ее драгоценный Феб начал говорить на этом ужасном, грубом языке простонародья, но куда как лучше знала, как заплакать, и когда лучше упасть в притворном обмороке. В прошлый раз она хотя бы таким образом смогла избавиться от цыганки – и как же она сердилась на Феба за то, что он даже не справился, как она себя чувствует! Как же она была жестока к нему и несправедлива: все это не имеет значения, лишь бы он снова посмотрел на нее и заговорил с ней.
Но даже и потом ее не сразу пускают к ее жениху, и тогда Флёр-де-Лис плачет уже по-настоящему: что, если ему стало хуже? Что, если она так и не увидит его, потому что ему не хватит самой малости, чтобы дождаться ее? Она отмахивается от матери, тянущей к ней руки с вышитым платком, чтобы промокнуть глаза, словно бы от этого они станут не такими красными, и останавливается сама, чтобы поправить собранные сзади белокурые волосы с мерцающим в них жемчугом, и чтобы похлопать по векам кончиками пальцев и глубоко вздохнуть раз-другой: ни к чему ее милому Фебу видеть ее такой заплаканной и некрасивой. Когда она входит, он в сознании, и он будто бы не собирается умирать прямо сейчас, но человеческая природа так непредсказуема! Флёр-де-Лис опускается на стул рядом с его постелью и склоняется к своему бедному жениху, и сердце у нее в груди сладко трепещет оттого что он смотрит на нее, и смотрит куда теплее, чем прежде. У нее даже нет сил улыбнуться, и она только тяжело вздыхает и укоряет его:
– Вы ужасный, ужасный человек, – она говорит так тихо, что один только милый Феб и сможет ее услышать. – Что вы сделали с собой? Вы совсем меня не любите, Феб, – она на несколько секунд прячет лицо в ладонях и с тихим всхлипом качает головой. – Совсем не любите, раз смерть вам милее.
Этими руками она бы прикоснулась к нему, но ей никогда не хватит решимости, поэтому, не зная, куда деть эти руки, такие ловкие с вышивкой, но совершенно бесполезные сейчас, она то прижимает их к груди, то прикасается холодным металлом колец к губам. И только когда он приподнимается, она испуганно вздыхает и прижимается ладонями к его груди, и наклоняется ниже, жарко шепча и боясь, что кто-нибудь войдет прямо сейчас и застанет их:
– Что же вы делаете, безумец, лежите! Я хочу, чтобы вам стало лучше, а не чтобы вы мучили себя!
Она ничего не смыслит в любовных делах и не шепчется об этом с подружками, такими же неопытными, как она сама, не пытается вытянуть правду из старой кормилицы, но это не значит, что она не замечает взглядов, которыми Феб порой смотрит на нее. Что бы они означали? О, она знает. Он ведь совсем не тонкостью кружева восхищается – пожалуй уж тогда, тонкостью ткани ее камизы, прошитой золотистыми нитями там, где она выглядывает из-под платья и скромно прикрывает грудь.
– Ах, негодяй! – она всплескивает руками и сплетает дрожащие пальцы, положив руки себе на колени. – Вы снова так долго не заглядывали к нам – уж не для того ли, чтобы заставить меня скучать по вам?

Отредактировано Fleur-de-Lys (2021-11-23 18:35:43)

+8

19

— notre-dame de paris —
https://i.imgur.com/ED2knnx.png
прототип: deva cassel or your choice;

esmeralda / agnès [эсмеральда / агнес]
бесстыжая обольстительница и похитительница чужих женихов, цыганка в бедном и совершенно не-модном платье; но козочка у нее премиленькая

Это замечание было лучом света для остальных. Оно обнаружило слабое место цыганки. Бессильные уязвить ее красоту, они набросились на ее одежду.
— Что это тебе вздумалось, моя милая, — сказала Амлотта де Монмишель, — шататься по улицам без шемизетки и косынки?
— А юбчонка такая короткая — просто ужас! — добавила Гайльфонтен.
— За ваш золоченый пояс, милочка, — довольно кисло проговорила Флер-де-Лис, — вас может забрать городская стража.
— Малютка, малютка, — присовокупила с жестокой усмешкой Кристейль, — если бы ты пристойным образом прикрыла плечи рукавами, они не загорели бы так на солнце.

Прелестная Эсмеральда, прекрасная Эсмеральда, милая Эсмеральда, очаровательная Эсмеральда, добрая Эсмеральда. Мужчины недалеки и поверхностны и распускают слюни на все, что ярко блестит, но женщин провести гораздо труднее. Они мудрее и видят глубже, их не проведешь короткими юбками, обнажающими тонкие голые ноги. Флер-де-Лис смотрит на занятную блестящую игрушку своего жениха и видит ее насквозь: она видит, как эта девица жаждет ее Феба, жаждет его по-настоящему, а не просто хочет впечатлить и пококетничать, как любая из ее подруг. У нее нет совести и чести, как нет ее у любого из этого племени, и она с легкостью пойдет на то, на что не пошла бы ни одна из подруг Флер-де-Лис: она протянет свои обнаженные, загорелые руки к ее Фебу и заберет его, как только ей представится такая возможность. И ничто не шевельнется в ее холодном, змеином сердце.

Флер-де-Лис говорит: «Это колдунья!», а думает — «Это соперница!»

Это ли причина того, что она, никогда прежде не желавшая никому зла, не чувствует и капли жалости, когда с балкона наблюдает за тем, как хорошенькую цыганочку везут на казнь? Она ведь говорила: взор черного священника погубит эту прелестницу, потому что он никогда не любил их племя — она оказалась права. Но разве может быть ей дело до цыганочки, когда всякий раз, стоит той появиться поблизости, весь мир Флер-де-Лис рассыпается в прах?

Поначалу цыганочка показалась ей прелестной: Флер-де-Лис смотрела на нее взглядом девушки, знающей свою красоту и видящей в ней лишь другую красивую девушку, не способную ни в чем ее превзойти. Это ее капитан заставляет пошатнуться ее уверенность, это ее капитан пробуждает в ней неизвестную, бессильную и болезненную ненависть, это ее капитан заставляет ее усомниться в своей красоте — не потому что она подурнела, а лишь потому что он предпочел другую. Осталась бы красотка Симиляр в живых, если бы Феб никогда не посмотрел на нее своим жгучим взглядом?


дополнительно:
На самом деле Эсмеральда, разумеется, не так ужасна, как ее представляет Флер. Она и впрямь до невозможности наивна и добра для ребенка, который вырос среди цыган, воров и грабителей, она искренне влюбилась в Феба и понятия не имела о том, что он с кем-то там обручен (хотя, конечно, вопрос, насколько ее бы этот факт остановил). Но Флер — оскорбленная невеста, которая пошла бы на что угодно, лишь бы избавиться от соперницы (взять ее, святой отец, взять ее!). Я вообще по-своему люблю книжную Эсмеральду — настолько она мимими и лапочка, которая ничего плохого вокруг себя не замечает в упор. Можно делать ее более страстной и более хитрой — тогда будет проще вролево ее ненавидеть.

— внешность можно менять: мне Дева Кассель показалась идеальной книжной Эсмеральдой, потому что она подходящего возраста, очень красивая и частично француженка (а еще ах эти волосы), но я не настаиваю;
— у книжных Флер и Эсмеральды толком никакого взаимодействия нет, но мы можем придумать, а если упадем в модерн-ау, сможем вообще активно устраивать друг другу неприятности и выдирать волосы.

пример игры;

Слухи расходятся куда быстрее кругов на воде. Флёр-де-Лис, еще недавно пребывавшей в счастливом неведении, теперь известно все. Ужасная правда, которую от нее скрывала даже родная мать – все обнажилось по воле случая, благодаря болтливости горничных. Флёр-де-Лис не хватает воздуха, и она едва чувствует, как ее ловят чьи-то руки, и ей не хочется открывать глаз, потому что все ужасно, так ужасно, что дальше и жить невозможно.
Ее Феб, ее любимый, непутевый, несчастный жених – ранен и на пороге смерти. Неужели она больше никогда не увидит его?
Она жестоко корит себя за то, что была неласкова с ним в последний раз. И пускай бы он задавал глупые вопросы! Разве это важно? Теперь он никогда уже не задаст ей ни одного вопроса, и что он вспомнит, если еще придет в себя – то, как она была холодна с ним? Ее несчастный, несчастный Феб! Как она могла быть так жестока к нему? Она бы бросилась к матери, прямо ей в ноги, умоляя отпустить ее к ее нареченному, пока еще не поздно, пока он еще может открыть глаза и одарить ее хотя бы взглядом, но матушка приходит сама, и Флёр-де-Лис вдруг проникается ужасом и отвращением: и эта женщина, пожелавшая утаить от нее самое важное в ее жизни, зовется ее матерью? Как несправедлив мир! Матушка не желает выпускать ее из дому, особенно в место, настолько не подходящее юной девушке, и говорит, что не может быть и речи, чтобы ее жених набрался сил здесь, в доме невесты: это, в конце концов, неприлично. Флёр-де-Лис думает: может, ее любимый был не так уж и неправ, когда называл матушку старомодной – она бы еще вспомнила нравы при Карле Шестом! Какой вред будет от того, что ее дорогой Феб будет здесь, а не среди других больных, мрачных врачей и страшной заразы?
После двух упреков в том, что матушка желает ей смерти, не давая даже взглянуть на прощание на ее нареченного, четырех обмороков, пары десятков горестных вздохов, рек выплаканных слез и отказа от пищи матушка все-таки сдается, как и всякий раз, когда ее дочь по-настоящему чего-то хочет. Флёр-де-Лис, может, и не научилась пользоваться своей красотой, как пошлая маленькая цыганка, с которой ее драгоценный Феб начал говорить на этом ужасном, грубом языке простонародья, но куда как лучше знала, как заплакать, и когда лучше упасть в притворном обмороке. В прошлый раз она хотя бы таким образом смогла избавиться от цыганки – и как же она сердилась на Феба за то, что он даже не справился, как она себя чувствует! Как же она была жестока к нему и несправедлива: все это не имеет значения, лишь бы он снова посмотрел на нее и заговорил с ней.
Но даже и потом ее не сразу пускают к ее жениху, и тогда Флёр-де-Лис плачет уже по-настоящему: что, если ему стало хуже? Что, если она так и не увидит его, потому что ему не хватит самой малости, чтобы дождаться ее? Она отмахивается от матери, тянущей к ней руки с вышитым платком, чтобы промокнуть глаза, словно бы от этого они станут не такими красными, и останавливается сама, чтобы поправить собранные сзади белокурые волосы с мерцающим в них жемчугом, и чтобы похлопать по векам кончиками пальцев и глубоко вздохнуть раз-другой: ни к чему ее милому Фебу видеть ее такой заплаканной и некрасивой. Когда она входит, он в сознании, и он будто бы не собирается умирать прямо сейчас, но человеческая природа так непредсказуема! Флёр-де-Лис опускается на стул рядом с его постелью и склоняется к своему бедному жениху, и сердце у нее в груди сладко трепещет оттого что он смотрит на нее, и смотрит куда теплее, чем прежде. У нее даже нет сил улыбнуться, и она только тяжело вздыхает и укоряет его:
– Вы ужасный, ужасный человек, – она говорит так тихо, что один только милый Феб и сможет ее услышать. – Что вы сделали с собой? Вы совсем меня не любите, Феб, – она на несколько секунд прячет лицо в ладонях и с тихим всхлипом качает головой. – Совсем не любите, раз смерть вам милее.
Этими руками она бы прикоснулась к нему, но ей никогда не хватит решимости, поэтому, не зная, куда деть эти руки, такие ловкие с вышивкой, но совершенно бесполезные сейчас, она то прижимает их к груди, то прикасается холодным металлом колец к губам. И только когда он приподнимается, она испуганно вздыхает и прижимается ладонями к его груди, и наклоняется ниже, жарко шепча и боясь, что кто-нибудь войдет прямо сейчас и застанет их:
– Что же вы делаете, безумец, лежите! Я хочу, чтобы вам стало лучше, а не чтобы вы мучили себя!
Она ничего не смыслит в любовных делах и не шепчется об этом с подружками, такими же неопытными, как она сама, не пытается вытянуть правду из старой кормилицы, но это не значит, что она не замечает взглядов, которыми Феб порой смотрит на нее. Что бы они означали? О, она знает. Он ведь совсем не тонкостью кружева восхищается – пожалуй уж тогда, тонкостью ткани ее камизы, прошитой золотистыми нитями там, где она выглядывает из-под платья и скромно прикрывает грудь.
– Ах, негодяй! – она всплескивает руками и сплетает дрожащие пальцы, положив руки себе на колени. – Вы снова так долго не заглядывали к нам – уж не для того ли, чтобы заставить меня скучать по вам?

Отредактировано Fleur-de-Lys (2021-11-23 18:34:57)

+8

20

— notre-dame de paris —
https://i.imgur.com/nvH89US.png
прототип: mark strong or your choice;

claude frollo [клод фролло]
архидьякон собора Парижской Богоматери, философ, алхимик и спаситель семей капитанов королевских стрелков

Там действительно стоял какой-то человек, облокотившись на верхнюю балюстраду северной башни, выходившей на Гревскую площадь. Это был священник. Можно было ясно различить его одеяние и его лицо, которое он подпирал обеими руками. Он стоял застывший, словно статуя. Его пристальный взгляд был прикован к площади. В своей неподвижности он напоминал коршуна, который приметил воробьиное гнездо и всматривался в него.
— Это архидьякон Жозасский, — сказала Флёр-де-Лис.
— У вас очень острое зрение, если вы отсюда узнали его! — заметила Гайльфонтен.
— Как он глядит на маленькую плясунью! — сказала Диана де Кристейль.
— Горе цыганке! — произнесла Флёр-де-Лис. — Он терпеть не может это племя.

Флер-де-Лис знает архидьякона Жозасского не лучше и не хуже любых других порядочных и почтительных прихожан собора: она видит его на службах, приседает в почтительном реверансе, когда встречает его на улице, боится и восхищается им, как человеком праведным и достойным, примером для них всех, однако он слишком суров и грозен, чтобы у нее хватило духу даже посмотреть ему в глаза, не то что улыбнуться или пошутить, когда он рядом — хотя, разумеется, они с подругами немало смеялись над всем его черным, вороньим видом, когда сидели за вышиванием. Но она не знает его, а он — не знает ее.

Если бы только они знали мысли друг друга, они поняли бы, насколько они похожи. Несмотря на то, что она — всего лишь юная дворянка. Несмотря на то, что архиепископ — мистик и алхимик с опасными увлечениям, которые могут привести к обвинениям в ереси, несмотря на то, что он яростный обличитель любого греха и любого порока, несмотря на то, что он суров и мрачен настолько, что мало кто решается заговорить с ним, между ними есть кое-что общее. Кое-что важное: они горячо любят и мучительно страдают. Кто бы что ни говорил, она — чуть больше, чем поверхностная и избалованная кукла. Он умен? Что же, она тоже не глупа. Он образован? Она тоже увлекается не одной лишь вышивкой и платьями, и если бы у нее был достойный учитель, она могла бы быть не хуже него. У нее большой потенциал, у милой белокурой Флер-де-Лис — какая жалость, что никто не смотрит дальше ее прелестного личика и выреза ее платья.

У архидьякона Клода Фролло есть одно важное, выделяющее его среди прочих мужчин качество: даже влюбленный в обольстительную, коварную цыганку, он все еще видит ее колдовскую, нечистую натуру. Он молод, но, в отличие от капитана королевских стрелков, в нем есть мудрость, а не одно лишь греховное желание. Если бы только Флер знала о его желании — они бы нашли способ разделить проклятых влюбленных голубков, которые так терзали их обоих. Они одни поняли бы друг друга.


дополнительно:
Фролло и Флер-де-Лис могли бы быть почти соулмейтами, несмотря на разницу в возрасте (моя заявка, что хочу, то и пишу, во что хочу, в то и верю) — без всякого там влечения, просто на топливе из общих целей и слегка общих взглядов. Может, Флер и не таких строгих нравов (а кто еще, кроме Фролло, таких?), но она все еще порядочная молодая католичка со всеми вытекающими — а тут расхаживают всякие голоногие цыганки и соблазняют мужиков направо и налево. Если бы только Фролло и Флер могли спеться — вот это было бы страшно, даже не пришлось бы тыкать Феба ножом, они бы и так придумали, как развести его и Эсмеральду по углам, и каждому (то есть Флер и Фролло — остальных участников этого представления никто и не спрашивал) бы досталось то, чего они так жаждут. Попутно Фролло бы снисходительным менторским тоном вещал бы какую-нибудь заумь, и Флер бы даже что-то понимала — мечта, а не взаимоотношения, хочу такой альт.

— камон, он святой человек: вон семьи как спасает, не щадя себя, Феб прибежал как миленький — подумаешь дырка в спине, ничего, не помер;
— судя по тому, что даже сам Гюго не вполне определился, есть у Фролло волосы или нет, можем найти внешность с волосами (заодно и подберем помоложе, Стронг все-таки староват);
— в каждой заявке буду трепаться про модерн-ау, потому что могу: вот в нем они бы спелись совершенно точно, а Флер кидала бы уважаемому архидьякону христианские мемасы, и, возможно, он бы даже находил их уморительными (серьезно, они же правда уморительны): спасибо более свободным нравам нашего времени!

пример игры;

Слухи расходятся куда быстрее кругов на воде. Флёр-де-Лис, еще недавно пребывавшей в счастливом неведении, теперь известно все. Ужасная правда, которую от нее скрывала даже родная мать – все обнажилось по воле случая, благодаря болтливости горничных. Флёр-де-Лис не хватает воздуха, и она едва чувствует, как ее ловят чьи-то руки, и ей не хочется открывать глаз, потому что все ужасно, так ужасно, что дальше и жить невозможно.
Ее Феб, ее любимый, непутевый, несчастный жених – ранен и на пороге смерти. Неужели она больше никогда не увидит его?
Она жестоко корит себя за то, что была неласкова с ним в последний раз. И пускай бы он задавал глупые вопросы! Разве это важно? Теперь он никогда уже не задаст ей ни одного вопроса, и что он вспомнит, если еще придет в себя – то, как она была холодна с ним? Ее несчастный, несчастный Феб! Как она могла быть так жестока к нему? Она бы бросилась к матери, прямо ей в ноги, умоляя отпустить ее к ее нареченному, пока еще не поздно, пока он еще может открыть глаза и одарить ее хотя бы взглядом, но матушка приходит сама, и Флёр-де-Лис вдруг проникается ужасом и отвращением: и эта женщина, пожелавшая утаить от нее самое важное в ее жизни, зовется ее матерью? Как несправедлив мир! Матушка не желает выпускать ее из дому, особенно в место, настолько не подходящее юной девушке, и говорит, что не может быть и речи, чтобы ее жених набрался сил здесь, в доме невесты: это, в конце концов, неприлично. Флёр-де-Лис думает: может, ее любимый был не так уж и неправ, когда называл матушку старомодной – она бы еще вспомнила нравы при Карле Шестом! Какой вред будет от того, что ее дорогой Феб будет здесь, а не среди других больных, мрачных врачей и страшной заразы?
После двух упреков в том, что матушка желает ей смерти, не давая даже взглянуть на прощание на ее нареченного, четырех обмороков, пары десятков горестных вздохов, рек выплаканных слез и отказа от пищи матушка все-таки сдается, как и всякий раз, когда ее дочь по-настоящему чего-то хочет. Флёр-де-Лис, может, и не научилась пользоваться своей красотой, как пошлая маленькая цыганка, с которой ее драгоценный Феб начал говорить на этом ужасном, грубом языке простонародья, но куда как лучше знала, как заплакать, и когда лучше упасть в притворном обмороке. В прошлый раз она хотя бы таким образом смогла избавиться от цыганки – и как же она сердилась на Феба за то, что он даже не справился, как она себя чувствует! Как же она была жестока к нему и несправедлива: все это не имеет значения, лишь бы он снова посмотрел на нее и заговорил с ней.
Но даже и потом ее не сразу пускают к ее жениху, и тогда Флёр-де-Лис плачет уже по-настоящему: что, если ему стало хуже? Что, если она так и не увидит его, потому что ему не хватит самой малости, чтобы дождаться ее? Она отмахивается от матери, тянущей к ней руки с вышитым платком, чтобы промокнуть глаза, словно бы от этого они станут не такими красными, и останавливается сама, чтобы поправить собранные сзади белокурые волосы с мерцающим в них жемчугом, и чтобы похлопать по векам кончиками пальцев и глубоко вздохнуть раз-другой: ни к чему ее милому Фебу видеть ее такой заплаканной и некрасивой. Когда она входит, он в сознании, и он будто бы не собирается умирать прямо сейчас, но человеческая природа так непредсказуема! Флёр-де-Лис опускается на стул рядом с его постелью и склоняется к своему бедному жениху, и сердце у нее в груди сладко трепещет оттого что он смотрит на нее, и смотрит куда теплее, чем прежде. У нее даже нет сил улыбнуться, и она только тяжело вздыхает и укоряет его:
– Вы ужасный, ужасный человек, – она говорит так тихо, что один только милый Феб и сможет ее услышать. – Что вы сделали с собой? Вы совсем меня не любите, Феб, – она на несколько секунд прячет лицо в ладонях и с тихим всхлипом качает головой. – Совсем не любите, раз смерть вам милее.
Этими руками она бы прикоснулась к нему, но ей никогда не хватит решимости, поэтому, не зная, куда деть эти руки, такие ловкие с вышивкой, но совершенно бесполезные сейчас, она то прижимает их к груди, то прикасается холодным металлом колец к губам. И только когда он приподнимается, она испуганно вздыхает и прижимается ладонями к его груди, и наклоняется ниже, жарко шепча и боясь, что кто-нибудь войдет прямо сейчас и застанет их:
– Что же вы делаете, безумец, лежите! Я хочу, чтобы вам стало лучше, а не чтобы вы мучили себя!
Она ничего не смыслит в любовных делах и не шепчется об этом с подружками, такими же неопытными, как она сама, не пытается вытянуть правду из старой кормилицы, но это не значит, что она не замечает взглядов, которыми Феб порой смотрит на нее. Что бы они означали? О, она знает. Он ведь совсем не тонкостью кружева восхищается – пожалуй уж тогда, тонкостью ткани ее камизы, прошитой золотистыми нитями там, где она выглядывает из-под платья и скромно прикрывает грудь.
– Ах, негодяй! – она всплескивает руками и сплетает дрожащие пальцы, положив руки себе на колени. – Вы снова так долго не заглядывали к нам – уж не для того ли, чтобы заставить меня скучать по вам?

Отредактировано Fleur-de-Lys (2021-11-23 18:34:08)

+5

21

— warcraft —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1090/545754.png
прототип: личико подберем;

lianna [menethil] [лианна (менетил)]
бастард и последняя живая наследница Лордерона, обычный человечек

[indent] Малютка Лианна не нужна никому в этом мире, а кому бы и сподобилась - те уже в могиле лежат. Уж точно не своей загульной мамочке, не так ли? Ей куда как важней было, что скажет ее строгий отец-король, нежели жизнь доченьки, которую она понесла от обычного солдата их регулярной армии и на которого в итоге и сплавили пищащий сверток, да отправили куда подальше от дворца. "До лучших времен" - говорили они и мечтали, чтобы ты, котенок, растворилась в небытие, вместе со своим отцом, покусившимся на святое. Бастарды они такие, да, никому ненужный продукт пары веселых ночей и ворох последствий с головной болью в придачу. Хотя откуда тебе знать, твой папочка тебя от этого знания оберегал, такой добрый и заботливый, не так ли? Как же, должно быть, ты его любила и как тебе грустно было, когда в итоге все же потеряла. Не сразу, конечно, вовсе нет, он сумел защитить тебя от нашествия Плети, от ужасов катаклизма, от народных волнений и очередной войны, которую Альянс и Орда устраивают от скуки, а вот от Легиона уже не смог, пришлось его похоронить и резко повзрослеть, стать самостоятельной, ведь у твоей мамочки появилось много неотложных и важных дел, намного важней, чем ее родная дочь и она счастливо ускакала в свое жречество, оставив тебя одну с тяжелым грузом осознания того, кто ты есть.
[indent] А ты, котенок, Менетил, настоящая, мать ее, принцесса, единственная наследница трона Лордерона, который сейчас лежит в руинах и по его землям бегают ходячие мертвецы, бьют себя пяткой в грудь и кричал "Лок’тар огар" не желая даже вспоминать, что с живыми имели что-то общее. Ты носительница самой ненавистной фамилии, твой родной дядя самый ненавидимый ублюдок на любом континенте, как думаешь, сколько народу решит на тебе отыграться за все, что сделал Артас? Ты хоть представляешь, в какой ты заднице, котенок? Ты думаешь, никто не копает под не_мертвую Калию Менетил, например, какой-нибудь Алый орден, которому твое существование как кость поперек горла? Ты им все планы рушишь, милая, тебя проще убить и прикопать в лесу, стереть тебя, как пятно с меча, и никто не узнает о том, что вообще такая существовала. И ведь они даже не одни такие существуют, в какой уголок земли не сунься - кругом западня и смерть неизбежная.
[indent] Но не волнуйся, котенок, я тебя защищу. Да, возможно выгляжу я не так свежо, как все эти живые ребятки, но и у тебя выбора особо так нет. А все потому, что ты такая же, как и мы - отвергнутая. ОТРЕКШАЯСЯ. Нам для этого пришлось умереть и возродиться, тебе же просто на свет появиться бастардом; мы тебя понимаем, лучше, чем кто бы то ни было еще. Ты для нас не пустое место и не помеха, не приложение к своей загульной мамашке, которая себе уже другого нашла, не успели вы и отца похоронить. Доверься мне, малютка Менетил, я научу тебя бороться, я покажу тебе, как наказать всех тех, кто хотел сделать тебе больно. Я помогу тебе отомстить...


дополнительно:
С вами Натанос и его охуительные истории.
У нас тут намечается сюжетец со скандалами, интригами, расследованиями и немножечко с резней. А еще мы тут наиграли достаточно много и устроили настоящий альтернативный варик с блекджеком и стеклом. шадоулендса_не_существует_шадоулендса_не_существует_шадоу... Наша история начинается с того, что Сильвана Орду и пост вождя покидать не собирается, то бишь в данный момент она все еще номинальный правитель земель Лордерона... ну как, в ходе военных действий эти земли были отбиты и сейчас под контролем Альянса, как и низина Арати, которые пришлось уступить в угоду заключения союза, но вы же помните, что сказал король-львенок? Да-да, Лордерон принадлежит Менетилам, он отдаст эти земли по праву крови, а кто у нас тут единственный живой наследник трона? Чуете куда веду?
Сейчас между Ордой и Альянсом мир, ресурсы истощены, воевать вновь нельзя, а земли возвращать надо и вот тут на сцену выходит бюрократия и Натанос, которому поручили вернуть Лордерон обратно, а он в свою очередь находит малютку-Менетил и переманивает к себе. Конечно же он использует девочку, которой сейчас примерно 15-17 лет от роду, ее подростковый максимализм, вполне удачно настраивает против загульной Калии, которая очень часто бросала свою семью и вот теперь опять, вспомнив о своем "королевском" долге решила поиграть в политику и получила стрелу куда надо, становясь ходячим трупом. В общем у Натаноса много рычагов давления, начиная от не особо теплых отношений между матерью и дочерью (а они явно такие, ибо какой ребенок смирится с тем, что мама их вечно кидает и убегает по "важным" делам), обещания защиты (очень многие хотят убить тех, у кого в строчке [фамилия] стоит Менетил, да-да, тот же Алый орден, приходите, я покидаю вам очень классные листовки, которые они оставляют в Тирисфальских лесах, добавьте к этому ШРУ, которые явно не хотят отдавать отвоеванные земли обратно, король у нас, конечно, добрый, но не тупой и куда ветер дует чует), обещания силы (Натанос не зря считается самым лучшим учителем, он долгие годы из рукожопных оболтусов делал настоящих героев, любили они его методы или нет - все признавали, что этот мертвый хуй самый эффективный ментор для будущих машин для убийств), ну и конечно обещаний, что только здесь малютка будет счастлива и только тут она по-настоящему нужна.
Плюс младшОй-Менетил в том, что она существует, она вполне так твердая и заверенная часть канона, но при этом все еще где-то в тени и развить ее можно так, как хочется игроку, она может стать из "ну она там крч где-то неизвестно где, да и срать на нее" от близзов, до важного персонажа, который реально имеет вес на политической арене.
В общем приходите, мы тут с тетей Сильваной будем совращать печеньками, а добрый король обещает тянуть одеяло на светлую сторону, веселуха да и только! Стучитесь к дяде-Натаносу в личку, я вам еще много охуительных историй расскажу и покажу, а заодно поболтаем, может вы ее видите как-то по своему, тоже вариант, для вас открыты и телега, и вк, и дискорд, все на выбор да и только. Мы старые, мы настолько старые, что просто суперстар, я бы показал свой пенсионный, но я его проебал там же где и свою совесть.  Во всем остальном, в посты мы никогда не пинаем, не висим над душой с вопросом, когда там следующий опус, определенного количества символов, вне лимита которого следует бан; наша одержимость альтернативами порой доходит до больного, а уровень what if переплюнет даже марвел - это весело, отвечаю.

пример игры;

Его колотит, словно в горячке, тонкие сероватые пальцы трясутся и, Тьма со всем, он не хочет думать в чем именно они испачканы. Он смотрит на лицо Сильваны и словно бы не узнает — она другая, абсолютно другая; да, лицо все так же прекрасно, тонкое, очерченное, пусть в тенях этих резкое, отличающееся далеко нездоровым цветом кожи и глаза ее рубиновые, а не голубым сиянием солнечного источника наполненные. Но дело не только в этом — голос, словно из могилы кто-то вещает. Это не тот голос, что звал его раньше, при свете дня или в ночи, это голос сломленный, надломленный и ему невыносимо смотреть на такую на нее намного сильнее, чем на собственные руки.

— Не надо... — ее рука касается щеки и Натанос в ужасе осознает что ничего не чувствует. Нет той теплоты, что раньше жаром куда-то вниз ухала, нет нежности прикосновений, словно холодное что-то перехватило, сдавило, да так и оставило, он лишь только рот открывает, пытаясь дышать, делая вид, что дышит, сглатывая горький ком.

— Нежить... — Натаносу кажется, что сглохло все, а может и правда в этом краю больше живности шумной нет, у него словно уши забиты. — Нежить... — Он повторяет словно заведенный, словко попугай какого-нибудь засранца из Пиратской бухты, который решил сунуться дальше на север в поисках нечестной работки. У него в голове это не укладывается, как не утрамбовывай, как не пытайся впихнуть.

Он был мертв. А сейчас он... нежив.

— Нет. — Он отстраняется, в ужасе, в сожалении, в стыде. Ему стыдно перед командиром, что таким его нашла, что ради него весь этот путь проделала. Ему стыдно, что он мало того, что свой долг не выполнил, не смог защитить ее, прямую свою работу делая, так еще и после смерти служил... мальчишке. Он служил мальчишке. Да, Натанос был подданным Лордерона, но до короля и его мелкого отпрыска ему не было никакого дела, как и им собственно до какого-то обедневшего следопыта с самой окраины — это казалось честным. И гадким одновременно, что в конечном итоге его призвали к служению своей короны насильным способом. — Нет... — Он опускает взгляд вниз и видит изломанный труп лошади — ноги передние переломаны, кости торчат, на исхудавшей от изнеможения морде дичайший ужас, а стеклянные глаза в пасмурно-грязное небо направлены и отражают в себе густые желтые облака; в животе дыра, из которой внутренности вывалились прямо на землю, вокруг которых мухи дикой черной стаей собрались и следы зубов — человеческих зубов — Натанос в ужасе руки свои поднимает и осознает ЧТО он делал, пока его не окликнули. Во рту вкус гнили, вкус свернувшейся крови. — Нет... — Он оборачивается к Сильване. Зачем... зачем она пришла сюда? Зачем вырвала из этого коматозного состояния? Что это за пытка, что за издевательство. Он делает шаг назад и еще один, а затем еще, разворачиваясь. В голове лишь одно — убежать, забиться в самую темную щель и выть там раненным и издыхающим зверем в надежде, что кто-нибудь его пожалеет и наконец прикончит. Ноги не слушаются и он опирается на руки, тонкие и ломкие, на четвереньках бежать оказывается намного быстрее, худая спина выгибается, позвоночник хрустит и ломается, хотя какая разница.

Под руками мутное, липкое, Натанос осознает, что к озеру прибежал. То глубокое, темноватое, что в его воспоминаниях по берегу осокой везде поросло, сейчас голым было, вдоль выжженной земли, а на кромке воды разлилось черное и склизкое масло, что поверхность в зеркало преображало. Он аккуратно к нему подходит, словно к дикому зверю, которое следует приручить. Он вообще дикое приручать не особо любил, к чему волю свободного ломать, куда как лучше с младенчества взрастить, выходить, чтобы лицо твое на всю оставшуюся жизнь отпечаталось не жестокими побоями и муштрой, а привязкой, привычкой. Он на колени на берегу опускается, склоняясь вниз.

На него смотрит нечто, чьи щеки давно ввалились, обтягивая свисающую челюсть, которую уже ничто не держит, обнажая зубы черные, меж которых застряло подгнивающее мясо и черная кровь по рту и наполовину вылезшей бороде сочится. Глаза белесые абсолютно, мутные, как у трупа — да он и есть труп — смотрят прямо в воду. Волосы тоже вылезли, а остатки их серо-седыми стали, это можно было проглядеть там, где грязи на них не прилипло и крови.

На него смотрело чудовище. На него смотрел он сам.

Натанос ревет диким воем, так псы в псарне воют, когда одного из своих теряют, долго, протяжно, он руками в воду забирается, и пальцами цепляя, грязной водой с себя пытаясь смыть все то, что на нем налипло, головой прямо в мутную воду опускаясь и растирая до изнеможения. Плевать, что вода грязная, что на ней запах масла горючего, лишь бы отмыться от этого кошмара. Он не выдерживает, бьет руками по воде, по отражению, что в нем все никак не хочет растворяться и верить не хочет. Колотит, словно своего самого злейшего врага, злобное существо, жуткого монстра. Таких монстров он по шкафам Стефана искал поздно вечером, когда мальчик спать боялся в темноте одному оставаться; ему бы рыкнуть что-то из разряда, что рыцари ничего не боятся, да и он не должен, но вместо этого лез в шкаф невидимого врага прогонять и потом как герой вылезать обратно. Он отослал Стефана к дальним родственникам, когда вся эта шумиха со странной паникой после возвращения Артаса началась и ему оставалось лишь надеяться, что брата вывезли раньше, чем...

Пожалуйста, только не так.

Он не слышал шагов, но знал, что она здесь, смотрит на него, наблюдает и ждет. Он горбится, худые лопатки словно обломанные крылья на серой гнилой коже, а позвоночник пиками острыми. Какой же он сейчас отвратительный, какой же он сейчас жалкий...

— Сильвана... убей меня. — Это прозвучало так... логично. Мертвым место в земле, мертвые не должны ходить так, не должны делать то, что делал он. Это природе противно, это отвратно Свету, хотя хрен с ним со Светом, он в него никогда не верил — это отвратно ему и скорее всего отвратно и ей тоже. — Куда меня забирать... разве что в могилу. Такому отродью только место в могиле... Хотя ладно, нахрен могилу, так на земле прогнию. Нельзя тебе на это... на такое смотреть. Убей...

+7

22

— bubble comics —
https://forumupload.ru/uploads/0017/24/ab/2/733163.png
прототип: original;

acheron [ахерон]
водитель труповозки, речка реченька речушка речка реченька РОЖЬ

флегетон: можешь спросить у ахерона, нравлюсь ли я ему?
коцит: а вы вчера ночью разве не...?
флегетон: да, но можешь узнать, нравлюсь ли я ему?

ой мама мама мама люблю цыгана яна
я мог бы просто кинуть пару рисованных скетчей, чтобы заполнить эту заявку - и этого было бы достаточно, чтобы полностью показать то, чего я хочу, но некрасиво - надо наплести кучу всякого бессмысленного текста для эстетичного вида заявки, поэтому просто терпи, братишка, мой поток мысли, если ты вообще будешь его читать. в принципе, человеку, который захочет прийти на эту роль, будет достаточно строчки с именем. что вообще еще нужно? ну река ты, ну кольцо у тебя гигантское золотое в ухе, ну рукастый ты и техника тебя любит (в отличие от меня) - и лицо у тебя такое доброе, приветливое, не скажешь сразу, что по ночам ты трупы возишь. усы гусарские, коса, как у краснодевицы на руси, зуб, наверное, золотой - не помню. улыбаешься так простодушно, хотя если приглядеться - лукаво. убиваешь, как свирепый мощный тигр ♥
короче, дорогой, ты мимо не проходи, затопим санкт-петербург реками крови. снова :з


дополнительно:
внимание, заявка "на поебаться" !!!

Свернутый текст

https://forumupload.ru/uploads/0017/24/ab/2/416770.jpg

пример игры;

китайский красный — еще несколько лет, и художники начнут использовать это название для описания вычурного яркого цвета с теплым подтоном, обязательно оттененного золотой каймой, иначе “китай” из него улетучится и превратит краску в обычный скучный “красный”. тошнотворно яркий и болезненный, китайский красный ассоциируется не только с теплом бумажных фонариков с каллиграфичной росписью иероглифами, но и с остротой оружия, с ядом и опасностью, с убийствами. с кровью, как ни банально бы это ни звучало.

китайские рестораны в питере — это что-то пошлое. такие заведения — воплощения слова “слишком”, но это “слишком” слишком нравится нуворишам, готовым разбрасываться деньгами во все стороны, они бесятся с жиру и считают, что такие местечки, имеющие с китаем общего ровно столько же, сколько сотрудники питерского китайского ресторана, подчеркивают их статус. нет, все, что подобное заведение подчеркивает — это их отсутствие вкуса.

этот ресторан уже несколько месяцев принадлежал дагбаевым, клану, который умел распоряжаться бизнесом так, чтобы он приносил доход и отводил взгляды правоохранительных органов от настоящих источников.

в предновогоднюю неделю это место выглядело особенно глупо. китайский антураж растворялся в омелах и бликах гирлянд на пушистой живой елке посреди зала, на столах догорали украшенные палочками корицы и клюквой толстые ароматные свечи, а гребанные колокольчики с красно-зелеными бантами на дверях ресторана то и дело так по-европейски позвякивали. псевдо-китайская эстетика с новогодним атрибутом (рождественским — американским, вернее) смешалась в один большой ком грязи.

алтана едва ли не физически тошнило от пристальных взглядов местного вылизанного до блеска менеджера и администратора за стойкой — дагбаев без труда определил сестринских крыс, которым было поручено наблюдать за каждым шагом непутевого братца, чтобы он не посмел еще хоть раз доставить их невъебически крутому серьезному клану проблем. алтан злился молча — любое высказанное вслух недовольство мгновенно дойдет до ушей юмы через короткое голосовое сообщение, и его вернут в гонконг, откуда он с таким трудом сумел вырваться, пообещав сестрице разобраться со своими проблемами раз и навсегда.

с барского плеча она разрешила ему завершить свою месть, лишь бы змееныш утихомирился и больше не отсвечивал.

выяснить, кто прислуживал разумовскому и играл в его кукольный театр, оказалось не так сложно. самым простым решением было бы убить новоиспеченного чумного доктора, а потом заняться самим рыжим ублюдком, которому отсекли руки, но простоту алтан отрицал, ему нужно было упиться триумфом, ему нужно было раздавить чумного доктора, а не просто устранить его с пути, как того же надоедающего плахова. именно в этом различие между целью и “заодно пришибем и его”.

валерия макарова оказалась способной студенткой-медиком, занимавшейся единоборствами, и блогером, ведущей социально-справедливый канал. вадим попытался поддеть дагбаева, подчеркнув, что бурый синяк на поллица ему на долгие две недели подарила девчонка, но алтан на этот выпад только закатил глаза — он был не из тех, кто априори считал девушек слабыми. будь на ее месте кто-либо другой, провал оставался бы провалом, таким же позорным и отдающим ноющей болью от обиды где-то глубоко внутри.

валерия макарова вызывала интерес не половой принадлежностью, а мотивацией. стоило бы узнать, что заставило человека, который борется в интернете с несправедливостью и неосведомленностью людей о собственных правах, скрыться под крылом террориста-психопата.

ровно через тридцать минут томительного ожидания под взглядами персонала, через полтора бокала красного вина и семнадцать затяжек к ресторану подъехал черный шевроле, через еще две минуты через черный ход затолкали девчонку с мешком на голове и перетянутыми за спиной руками. зал был пуст — зарезервирован для крупного мероприятия, и сегодня этот ресторан принадлежал только алтану и его гостье — и парочке дагбаевских шпионов.

— добрый вечер, валерия, — алтан кивнул сопровождающим ее мужчинам, и они освободили ее запястья и сняли с головы мешок. — нам многое стоит обсудить.

+11

23

— bubble comics —
https://forumupload.ru/uploads/0017/24/ab/2/108507.png
прототип: original;

danila rykov demonslayer [данила рыков бесобой]
парень с татуировкой сатаны

ну это
привет
как дела?
мы с яной еще ничего не натворили, но кто может гарантировать, что без присмотра не устроим какой-нибудь очередной трындец? куда мы без сурового поглощателя пельменей с ручной незатыкаемой крысой на плече?
еще столько демонов не убито, антихриста надо маленько осаживать, мы вдвоем с яной не справляемся, так что хватит рефлексировать где-то на задворках родины, мы тебя ждем.


дополнительно:
каст бесобоя не должен отставать от громверса, ну

Свернутый текст

https://forumupload.ru/uploads/0017/24/ab/2/741767.jpg

пример игры;

тревоги яны всегда такие сытные, у них насыщенный глубокий вкус с разнообразными нотками страха, комплексов и чувства вины. послевкусие отчаяния приятно холодит горло мятными оттенками — вязкий ужас стекает по языку в глотку, как сладкий сироп, как малиновое варенье в пик простуды.

страхи яны — это особенный деликатес, которым удается полакомиться все реже. они живут в симбиозе и меняются, подстраиваясь друг под друга, один становится мягче, а другой — другая — крепче. чем увереннее яна становится, тем меньше пищи достается балору — она компенсирует ему голодовку чужими кошмарами, и ими морок насыщается до отвала пуза.

но сейчас черные плесневелые нити страха покрывают стены сознания яны так плотно, что они липнут к пальцам, как смола, стоит только попытаться их порвать.

яна боится, и это неудивительно.

балор бы сам боялся, если бы не был самим олицетворением страха.

беспорядочные скачки в порталы никогда не приносят ничего, кроме проблем. каждую дверь нужно открывать с холодным рассудком и широко раскрытыми глазами — а главное, с абсолютным пониманием того, что ты делаешь. и уж точно не прыгать в то окно, за которым неизвестно что.

— ян, подожди, ты увере...

sic!

то, что с ними сейчас нет данилы, — это только совпадение.

никакой закономерности, никакой прямой зависимости между “проблема” и “эти двое опять остались без присмотра” — это только очередное обидное совпадение, в котором точно нет их вины. кто мог предугадать, что случайно открытый портал закроется за их спинами, едва не лишив яну ноги?

— кто угодно, — вздыхает балор и кладет руки на виски яне, пытаясь помочь ей расслабиться. он готов поспорить, что физически она не чувствует его прикосновений, но почему-то всегда так чутко отзывается, будто он для нее не просто сгусток кошмаров, воплощенный в теле ровесника, будто он не сон, а что-то настоящее и материальное. наверное, это можно назвать особой сакральной связью, балор настолько плотно засел в ее голове, что будто бы прирос паразитом — кхм, симбиотом, как бы по-марвеловски это ни звучит.

— я не знаю этого места, — признается морок, хмурясь в сомнениях и тревоге — с кем поведешься, блин! — и мне кажется, нам стоит отсюда проваливать.

+7

24

— genshin impact —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2089/t981599.jpg
прототип: original;

zhongli [чжун ли]
Гео Архонт, Властелин Камня, Бог Контрактов, Моракс - приглашённый консультант ритуального бюро «Ваншэн»

Шесть тысяч лет.
Это много? В сравнении с жизнью обычного человека.
Или всё-таки мало? Если противопоставить им существование бесконечно скитающейся между мирами звезды.
Как ни крути, а между нами есть общее и, возможно, даже большее, чем ты можешь предположить.
Тебя называют педантом, всезнайкой, ходячей энциклопедией. Ты можешь вести беседы на любые темы с утра и до вечера. У тебя на всё и всегда найдётся своё мнение. Вот только... Ты никогда не говоришь о важном, о сокровенном. За многочисленными словами, так легко текущими изо рта, ты скрываешь бесчисленное множество тайн.
Ты никогда не говоришь о себе.
Ты никогда не говоришь о своём прошлом.
Это тоже Контракт? Или обычное недоверие? Сомнение? Осторожность?
В этом мы ведь тоже похожи, тебе не кажется?
Никто не знает настоящего тебя, скрывающегося за невозмутимым лицом консультанта похоронного бюро «Ваншэн».
Никто, на самом деле, не знает настоящего меня, «обычного» Путешественника, разыскивающего потерявшуюся где-то в этом огромном мире сестру.
Но мы оба знаем, что значим нечто большее. Так, может, пора всё же сбросить маски?


дополнительно:
Неожиданно, но заявка в пару. Хэдканонов на динамику отношений Чжун Ли и Итэра у меня наберётся на вагон состав и кучу НЕмаленьких тележек: место найдётся для всего, чего только душа ни пожелает. А что конкретно пожелает здесь и сейчас, всегда можем решить совместно.
Со сроками не тороплю, на количество знаков особо не смотрю, любые предложения и пожелания охотно обсужу. Клятвенно обещаю любить, ценить и игрой обеспечивать. Гостевая, ЛС, хоть запиской у Екатерины или на доске объявлений - только дай о себе знать, и я тотчас приду.

пример игры;

Его ноги в огне – сердце колотится где-то в горле, а воздуха не хватает, как бы жадно и отчаянно он его ни хватал.
Его руки в крови – своей и чужой, застывшей неровными, наспех стёртыми разводами на ладонях.
А позади – ничего. Только огонь. Только безудержный пожар, жадно запихивающий в бездонное, раскалённое докрасна чрево остатки привычного мира. Его дом. Его семью. Его всё.

Он должен был остаться там. Должен был встать наравне со всеми, смыкая строй белых одежд. Должен был встретить надменное алое солнце знамён с гордо поднятой головой, как достойный сын своего клана, как законный наследник своего отца. Он должен был сражаться до последнего, пока рукоять меча не стала бы мокрой от крови, а тело не сломалось сухой веткой под тяжестью принятых ударов и ран. Он должен был остаться и защищать… Но вместо этого бежал, будто напуганный громом пёс, всё дальше и дальше, не разбирая дороги.

Рукав тянет к земле, но не перевешивает тяжести в сердце.

Внутри, надёжно запечатанные в мешочке цянькун, книги и свитки - знания, собранные не одним поколением великих заклинателей. Уникальные. Бесценные. Лань Сичэнь – адепт, старший сын, наследник – как никто другой должен осознавать их значимость, должен понимать, насколько важно сберечь, сохранить их от чужих жадных глаз и рук. Пока живы эти рукописи, искусство заклинательства клана Лань не будет забыто, а, значит, и он сам не исчезнет, испепелённый лучами безжалостного алого солнца. Он будет жить. Должен жить.

Должен.

Должен - повторял рассудок сухим и строгим голосом дяди, требовавшим беспрекословного подчинения.Требовавшим, не теряя и мгновения из оставшихся жалких минут, собраться и бежать, не заботясь о том, что и кто остаётся позади. Что или кто сгорает в пламени охвативших Гусу Лань пожаров. Сердце оставалось несогласно. Сердце билось в эпилептическом припадке, умоляя вернуться, заклиная не уходить, не бросать, защищать. А он бежал, заглушив его сводом правил, завалив обломками здравого смысла и долга.

Звонко лопались струны.
Музыку заглушил огненный вой.
Смиренно белый обагрился кровью.
А бежать... бежать ему было некуда.

Скитаться по горам и лесам долго не выйдет, а в любом городе или селении заклинатель в белоснежных одеждах непременно привлечёт к себе слишком много внимания. Станет ли кто-то в здравом уме рисковать собой, чтобы спасти окровавленного незнакомца? Спрятать разыскиваемого беглеца? Навряд ли... Навряд ли на это решится он сам: зная псов клан Вэнь, они не остановятся ни перед чем, лишь бы заполучить желаемое. А рисковать невинными жизнями Лань Сичэнь никогда себе не позволит.

Куда пойти?

Первый, о ком он думает – Нэ Минцзюэ - широкая, будто высеченная из камня спина и упрямо сжатые челюсти. Но до Цинхэ Нэ путь неблизкий, да и разве разумно подвергать практически единственного своего друга опасности, зная, в каком достаточно шатком положении тот сам находится.  Ланьлин? Они соседи и вроде как даже в неплохих отношениях, но Лань Сичэнь при всей своей вере в лучшее не идиот: Цзинь Гуаншань беженцу на своей территории рад не будет, а если и поможет, то запросит за это невиданную цену. Из всех великих кланов остаётся один Юньмэн Цзян. Может быть получится проскользнуть на их территорию незаметно, восстановить силы и продолжить путь дальше. Может... может у него получится узнать там какие-то новости: его клан, его дядя, они ведь не могли погибнуть, правда? Может, от резных ворот Пристани Лотоса он сможет развернуться в обратном направлении и вернуться домой?

Наивно, но эта надежда вселяет в сердце уверенность и заставляет двигаться онемевшие ноги.

Он отправляется в путь, полагаясь больше на память, чем карту: на дорогах сейчас слишком опасно. Старается передвигаться ночью, чтобы не попасться на глаза даже случайным прохожим. Избегает человеческого жилья, благо духовных сил у него достаточно, чтобы не нуждаться в пище достаточно долгое время.
Увы, не так много, как хотелось.
Их остаётся слишком мало, а псы из клана Вэнь слишком близко: вышли ли на след или просто сами по себе разоряют очередной городок, название которого лихорадочный мозг Сичэня сейчас не может вспомнить. Ему нужно что-то, кто-то, но он не знает что или кто. У него нет ничего. Только отчаянная решимость не сдаваться без боя.

Отредактировано Aether (2021-11-22 17:40:57)

+4

25

— genshin impact —
https://i.imgur.com/oeIdA3A.jpg  https://i.imgur.com/GFC792M.jpg
прототип: original;

dainsleif [дайнслейф]
томный рыцарь, может быть даже человек, но это не точно

Ну, здравствуй, Дайн. Так ведь ты просил тебя называть? Неполным именем. Говорил, так делают все друзья. Да слово это мы уже позабыли — разрушилось оно вместе с Каэнри'ахом. Ты помнишь о своем доме, Дайн? Кому служил верой и правдой? А кто привел его к гибели, не забыл?
А меня ты не забыл, Дайнслейф?
Ха-ха, наверняка нет! Вот, надо же, даже к брату подвязался. Неужели пытаешься найти что-то из прошлого?
Этого нам не вернуть, больше никогда. Смирись и хватит меня преследовать, д р у г .
У нас ещё вечность впереди, потрать её на что-то полезное, будь так добр.


дополнительно:
— для начала — это ветка на ненависть которая плавно вытечет из околодружбы, с моей стороны так точно. не стоит ждать чего-то ещё. но если готовы хейтиться и жрать стекло — велком.
— хэдканоны... тут без них никак. по сути, это едва ли не авторская история в антураже геншина. но она есть, и я очень хочу ее сыграть!
— да, у меня есть целая ветка для вас, да я буду в диком восторге, если все не ограничится одним-двумя отыгрышами. да, я буду вас любитьобожать, если вы тоже фанат продуманных линий для персонажей.
— весь сюжет здесь прописывать не буду, так как считаю, что это надо решать по ходу дела и смотреть, как вы видите этого персонажа, но идеи есть! все обсуждаемо на берегу.
— темп игры средний, могу выпадать в реальную жизнь без этого никак, но я всегда на связи, люблю поболтать и плохо шучу. готовьтесь к стендапу, можете купить беруши.
— мне без разницы, с кем вы будете вести ЛИ и все остальное. если не будете забывать обо мне, я буду вас любить.
— очень жду, готовлю порталы для побега~

пример игры;

Всё пошло, как и планировалось. Пускай планы эти вынашивал не ты, да и тебе самому это совсем не вперлось, но обещание есть обещание, да, Сукуна?
Сибуя стала крахом привычного для человечества мира. Красивая история о том, как за один день, нет же, даже за пару часов, уничтожить буквально всё. Шестиглазого запечатали, а пацан поклялся больше никогда тебя не выпускать. Да, собственно, выбраться ты особо и не пытался.
Залечь поглубже, да потише было лучшим планом. И всё же, нельзя ведь так сидеть до победного?
Почувствовав знакомую проклятую энергию, выхватываешь позволенные минуты и открываешь глаза. Мальчишка уснул где-то едва не в подворотне. Его проклятый брат, или как эти гибриды еще себя называют, то и дело ошивался рядом, не отходя ни на шаг, сколько бы мальчишка не отмахивался. Но большей проблемой был не он, а второй парень. Он определенно точно действует по указке Шестиглазого. И всё бы ничего, да чутье у пацана такое, что и малейшее изменение проклятой энергии учует. Потому выловить пришлось именно то мгновение, когда он ушел на патруль.
Часа тебе будет более чем достаточно.
Выскальзываешь, мгновенно перемещаясь по переулкам, обходя гуляющие то тут, то там проклятия. Пока за одним из переулков не замечаешь знакомую фигуру, да вот только рядом оказывается еще кто-то. Человек, очевидно, со свалившейся Небесной карой - на уровне проклятой энергии его словно не существовало.
Из кармана выуживаешь телефон, набирая один из последних номеров.
- Мегуми-чан, - почти шепчешь в трубку, и губы сами кривятся в ухмылке. - Кажется, у тебя найдется пару вопросов? Но лучше тебе тогда попрощаться со своим спутником, - даже не понимая толком, мужчина это или женщина, одно знаешь точно - времени на него у тебя не найдется. А потому лишь говоришь:
- Большой круглый памятник на площади, - а после трубку бросаешь, стирая последний исходящий - контракт не предусматривает подчинение современным технологиям, к сожалению. Как размышления к опусу о том, что шаманам стоит расти, а не застревать в прошлом, думается.


К памятнику подбираешься, одним движением разрезая околачивающееся рядом с ним проклятье. Мальчишка себя долго ждать не заставляет, и, поворачиваясь всё с той же усмешкой на губах, говоришь:
- Молодец, люблю послушных, - уже привычно засовываешь руки в карманы, смотря на нахмурившегося пацаненка. - Давно не виделись, Мегуми-чан, - приветствие, самое обычное, казалось бы, если бы не всё то, что случилось до него. - Надеюсь, ты рад, что остался жив. Потому что твой друг совсем не оценил.
И хохочешь. Кажется, что даже попытайся ты заговорить с Юджи, он бы ответил лишь молчанием. Впрочем, таковы методы воспитания, и не тебе совсем судить об оных.
Тебя некому было воспитывать.
Например, рассказать о том, какой мир на самом деле жестокий, да и что шаманы, такие благородные со всех сторон, на самом деле лицемеры, коим плевать. И на мир, и на людей, спасением которых они кичатся.


- Я согласен, - воспоминания вновь врываются таким знакомым голосом. Твоим голосом, но только не тем, что сейчас, а настоящим. Кажется, что и в твоей голове он звучал совсем иначе. Тогда ведь всё было иначе?
- Ох, ну надо же, - а вот его голос не изменился ни на часть, сколько бы обличий он не сменил за эту тысячу лет. Ты слышал его в Сибуе, и до зубовного скрежета выбраться захотелось. - Это ведь единственный способ, я знал, что ты поймешь.
Он стоит, в темном кимоно и с инструментами в руках, которые после протягивает к тебе.
И сейчас это больно точно так же, как тогда.


Встряхиваешь головой, а после часто моргаешь, и вторая пара глаз устремляется на Мегуми.
- Что же вы все так любите убиваться о собственные техники? - проговариваешь, как будто ты не был когда-то таким же. Тем, что не смерти желал, а просто не видел иного пути. Кажется, хочется объяснить, что это не обязательно? Интересно, с чего такое благородство, Рёмен Сукуна, откуда оно взялось? Не из воспоминаний ли, не из того, что слишком долго не был человеком, а сейчас вновь на какую-то долю стал оным? Юджи никогда не был человеком, но кажется, что человечнее он намного, нежели ты в том далеком прошлом, когда еще Королем Проклятий не звали.
И это, пожалуй, раздражает.
Никому не нужна правда, все предпочитают обманываться, лишь бы душу не тревожить.
- Ладно, я наконец-то вышел погулять. Не хочешь размяться, Мегуми-чан? - выуживаешь руки из карманов, разведя их, а после тут же делаешь рывок вперед, замахиваясь правой. Мальчишка увернуться не успевает, а потому закрывается руками, блокируя удар, а после тут же отлетает назад, проехавшись по земле спиной.
- Ты, кажется, понял, что мои советы куда полезнее того, чему тебя учил Шестиглазый? - взмываешь в воздух, замахиваясь уже ногой, но парень быстро переворачивается, откатываясь в сторону. Он пытается сложить печать призыва, но ты мгновенно нависаешь сверху, ногой наступая на чужое плечо. Надавливаешь, но не очень сильно, чтобы случайно не повредить кости.
- Я помогу тебе подчинить Генерала, - усмехаешься, едва наклоняясь над парнем, и смотря на него с прищуром. - Но только если хорошо попросишь, - и вновь скалишься. Две пары глаз вглядываются в мальчишку.
- Надо же, ни царапинки на лице, - хмыкаешь, руки вновь пряча в карманы, но продолжая вжимать его ногой в асфальт. - Не слышу благодарности, Мегуми-чан.
Говорят, похожее тянется к похожему, так может поэтому этот одинокий мальчишка вызывает такой интерес?

+4

26

— dead by daylight —
https://forumupload.ru/uploads/001a/6d/57/2/777047.png
прототип: whatever floats your boat;

the artist (carmina mora) [художница]
guys please stop sending me furry commissions

Она рисует: тёмные воды, полупрозрачной пеленой скрывающие маленькое тело. Жиденькие волосы её брата путаются в отростках водорослей. Его пустые глаза сливаются с цветом раннего утра.

Она рисует: острые клювы впиваются в её плечи. Вороны разевают немые пасти, взъерошенные перья опадают наземь от каждого дуновения ветра. Они жалят когтями, тычут свои тупые морды в её спину снова и снова, пока наконец не слышат вопль бессилия. Они замирают, пикируют на скользкие перила мостовой. Под их ногами — тёмная бездна. Жалкая кончина слабого и обречённого — она не заслужила такой участи. Чувство вины просекает полотно красным мазком — ей не за что их благодарить, но она, словно одержимая, берёт в ладони маленький грязный ком, прикасается к нему губами и повторяет: спасибо, спасибо, спасибо.

Она рисует: удушающую заботу чьих-то кошмаров. Спокойный холод пустых комнат, жизнь в них — давно съехавший усталый постоялец, кроющийся в складках наспех сложенной на стуле одежды. Она пытается изобразить гостя, которого никогда не приветствовала. Она шипит: да покажи же своё лицо.

Ложь. Ложь! Сны врут. Её никто не спасал. Никто не вкладывал в руки краски, никто не просил делиться этой болью с остальным миром. Ей не становится легче. Всё это — безумие. Она, должно быть, теряет последние крохи рассудка.

Она рисует: подлая мессия. Эта любовь, это истощающее невидимое участие застывает на коже алыми порезами, зацепками на ладонях, следами от крошечных клыков — каждый укус вырывает из неё часть самой себя.

Она вышивает стихи на подоле платья. Ей тошно от своих же картин. Ни в одной из написанных строчек нет её мыслей — язык чужих страданий повергает в ужас, но его невозможно выкинуть из головы, невозможно вставить хоть слово поперёк. Ворона за пыльным окном почёсывает свою плешивую шкурку. Поднимает голову на вкрадчивый шёпот, едва балансирующий на грани истерики: разве моей собственной боли тебе недостаточно?

Колумбарий рассекает гневный ревущий ветер. Банки с краской шлёпаются на бетон. Этот акт протеста — разбавляющая рутину шалость, чтобы доказать себе собственную же причастность к реальности. Таблички с именами покрываются резкими, хлёсткими мазками. Мёртвую тишину стен заполняет жнец, пожинающий поле чилийских семей. Очередных из трагедий её дома, к которым она никогда не имела отношения. Но знаешь что, думает она, об этих жертвах я хотя бы могу рассказать. Ворона, подрагивающая на тонкой ветке, клонит голову на бок, справедливо опасаясь, что Кармина ещё поплатится за этот жест.

Она ревёт: мессия! Помоги же мне!

Ошмётки отрубленных кистей опадают на землю. Её тело едва ли сможет перенести следующий удар. Она валится на бок, заливаясь поочерёдно: болью, виной, истошными воплями. Язык. Толпа фанатиков отняла у неё язык. Туман вбивается ей в глотку жадными глотками. Приходит вместе с долгожданным холодом, тёмными разводами заслоняющих горизонт циклонов. Это был первый раз, когда она застала своего гостя воочию. И второй раз — когда вороны волокли её шиворот прочь от смерти. К сожалению, они опоздали. Осознав свой промах, они переметнулись на собственный пир: тела фанатиков таяли под их дёрганными облаками. Туман терпеливо опускался к её плечам. Туман — жестокий бог, и жестокий бог сказал:

Перестань скулить. Успокойся, расскажи мне о своей боли.


дополнительно:
i'm a lesbiab
lesbiam
less bien
girls.

пример игры;

нет никаких правил, есть только изученные и предсказуемые последовательности.

одна из таких — непрерывный цикл боли и страданий внутри этого чистилища, где само понятие "боли" и "страданий" давно перестало иметь смысл и потеряло всякий эмоциональный окрас. несмотря на это, главный инстинкт, первый зов к выживанию работает складно: короткие выбросы энергии, рождённые от мёртвой плоти, чья главная, но напрасная цель — продлить себя и свою жизнь, насыщает туман также, как насыщает измождённого путника глоток воды. рано или поздно путник рискует прийти к заключению: пустыня — бесконечна, а бесконечность — тупик. он будет скитаться по выжженным землям, мучительно умирая от голода; сухая кожа на его руках напомнит древний пергамент, а волосы — плесневелую мокрую тряпку. существование ради самого существования. как скоро его главный инстинкт станет его же пыткой? очевидно, путнику понадобится нечто большее, нежели жалкие капли.

(с тобой всё в порядке, это хорошо. я рада, что твой характер остался прежним. ты отлично игнорируешь тот жалкий голосок в голове, который хочет попробовать найти защиту среди других. льнуть к чьему-то живому теплу — неотъемлемая часть человеческой природы. но способность выживать автономно означает лишь то, что мы непобедимы. интересно, правда?)

это воспоминание у юнчин уже было. переговорная, собрание директоров лейбла: просторное лощённое гнездо успеха среди белоснежных стен, вместо веток раскиданы провода, атласные ремешки от пропусков свисают, как паутинки. здесь талант пересчитывается на цифры и выручку за прошедшие три месяца. при необходимости инициируется обратная химическая реакция — талант выделяют из цифр, добавляя немного везения с проверенными временем сюжетами. сущности трудно судить насколько и чиун, и юнчин являлись заложниками этих проторенных схем. юнчин, например, вписывается весьма органично. она как раз стоит около овального стола; на противоположной стороне сидит сущность, наспех подобравшая чужой облик, покручивается на стуле и мотает ногами.

за мгновение до этого голос сущности пришёл к юнчин резкой головной болью:

(если он найдёт тебя здесь — а он может попробовать это сделать, — то ты умрёшь навсегда. надеюсь, мне удалось тебя замотивировать.)

оазис. вот на что похож клок сцены из прошлой жизни. сущности поклонялись, сущности сопротивлялись, на глазах сущности сдавались и выпотрошенными погибали. но до этого момента она не испытывала шанса прикоснуться к такой дремучей, усталой ненависти. достаточно остервенелой, чтобы попасться на глаза, достаточно человеческой и понятной, чтобы ощущаться живой. юнчин интересна, именно поэтому она стоит здесь. сущность дарит ей это извращенное искажение реальности, чтобы привести ход событий в соответствие с её желаниями.

эта ненависть готова сжаться удавкой на горле чиуна;
заткни его песни заставь его захлебнуться во что он превратил твою жизнь

но сначала эта ненависть готова брызнуть одним взмахом на десятки лиц;
они пренебрегали тобой сколько тупорылых зверей полагающих что владеют миром

(заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их заткни их)

люди медленно наполняют переговорную. они бросают привет, они бросают доброе утро. пластиковые стаканчики шлёпаются на поверхность стола. прямо как настоящие. сущность замирает в ожидании. юнчин стоит на противоположной стороне; никто не знает, что у юнчин есть преимущество в виде ножа.

ножи и колотые ранения — самые понятные метафоры для разделения сильных и слабых.

Отредактировано The Entity (2021-11-22 23:50:34)

+15

27

— shingeki no kyojin —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/739825.png
прототип: timothée chalamet;

eren jäger [эрен йегер]
был «охотником» ещё до того, как стал атакующим. мамина радость (мать съели), папина гордость (отца съел сам). его борьба. свобода, а не родина. «выбирай», — говорит капрал — и он выбирает — да всё не то. покажет армину море, а всем — врага. главный дьявол королевства за тремя стенами. birb boi. сегодня концерт, завтра — истребление человечества. на самом деле, русский — доказали в твиттере. жану нравятся длинные тёмные волосы — потому и растил. could make girls’ knees tremble but choose the rumbling. последняя жертва (нет).

EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH
EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH

EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH
EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH

EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH
EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH

EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH
EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH
EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH EREH


дополнительно:
фейсклейм? возможно. или нет. обычно серьёзна, как летящее громовое копьё (i gaslight gatekeep girlboss and i’m proud of it), but not today. важно: не пейринг (!). mikasa deserves better and it is a hill worth dying on (eren we're looking at you). shared childhood trauma and codependent relationship at most. all she knows of love is his raw, unfettered inhumanity in the name of protecting her and since then she always does the same for him. ещё важнее: Jäger (Jaeger), пожалуйста! принесу плейлист, мем, ресёрч с реддита, арт с пинтереста, пересланный тикток, шутку про геноцид (три) и — вашу отрубленную голову на блюде. потратила на заявку пятнадцать минут, на защиту эрена — две тысячи лет. идём по манге (то есть по пизде). spoilers! eren dies. sorry not sorry.
vote for mikasa's brighter future here.

пример игры;

[indent] — Сегодня буду поздно, — произнёс Николас отрывисто, привычно набрасывая на сильные плечи мягкие ремешки кобуры: Бри аккуратно обняла себя, повторяя, как на тренировке, каждое его движение и вдруг вспоминая тяжесть кольта под рёбрами. Она стояла у самого порога, не смея — и не находя в себе сил — пересечь ту границу, что провела меж ним и собою, пусть её по-настоящему не было — не было даже в Отделе, когда они месяцами описывали круги один вокруг другого, прежде чем, наконец, столкнуться (много лет спустя она спросила его: чего он ждал? — на что Николас улыбнулся, самыми кончиками губ, и ничего не сказал — и она вдруг поняла, что ему и не нужно было, ведь она знала всё и без того — он боялся) — и легко отклонила голову, тем самым движением отбрасывая на спину свитые в кудри волосы — как бы принимая сказанное им в ночи, — и с каких пор в ней было столько выдержки и… безразличия? — Призналась она себе, едва ли пугаясь неожиданной мысли.

[indent] Он тогда промелькнул в коридоре тенью, сделанной из слитного чёрного, и Бри непростительно отвлеклась, позволяя Лорану приблизиться, не успела уйти от его рубящей руки — и получила удар точно в солнечное сплетение, разом теряя возможность вдохнуть в измученные долгой тренировкой лёгкие плотный, горячий воздух. Дэм с досадою качнул головой, как бы извиняясь, позвал её по имени — шёпотом, стараясь не привлекать внимания инструктора, но куда там — она уже не слушала да и не услышала бы: сердце забилось сильно, встало шумом в крови в ушах и — оглушило. Она, всё ещё вспоминая — учась дышать заново, судорожно вскинула вверх плечами, резко рванулась к дверям, на ходу освобождая руки от бинтов, оставляющих полосы-отпечатки на влажной коже, и уже в коридоре выпалила — (не) надеясь, что он отзовётся:
[indent] — Николас!
[indent] Барретт ожидаемо не обернулся, даже не повернул головы — но предательски замедлил шаг, и Бриана налетела морским ветром, втиснулась ему в спину — раскрасневшаяся, тяжело дышащая. Он сжал ладони в кулаки — не хотел отвечать, испугался ли — она не разобрала — да и было ли это важным?, лишь крепче вжалась носом в лопатку, щекой чувствуя едва ли шершавую твёрдость и прохладу кевлара, так резко контрастирующую с температурой её тела.
[indent] Куда он?..
[indent] — Нет, — было единственное, что протолкнулось сквозь сжатое спазмом горло. Чувствуя волнами подступающий крик, она перепутала застывшие, всё ещё в бинтах пальцы с плетениями кобуры и впилась короткими ногтями в разом напрягшиеся плечи: — Нет, нет, нет.
[indent] Часть группы зачистки отправляли на смерть: отец показывал ей за вчерашним завтраком пришедшее дело — по самым дальним румынским городкам ходили дьяволы, и это не было обычным заданием — это было самоубийством. Бри сухо всхлипнула — страх вдруг затопил до кончиков ресниц («что будет, если тебя не станет? что будет со мною?»), когда Николас вдавил пальцы в узелки вен на запястьях, отнимая её ладони от своей груди и — об

[indent] ернулся поздно, как и обещал, и долго стоял у окна, смотря на залитые белым золотом парижские улицы, прежде чем лёг, погребая её под собою и сильно, на грани невыносимого, обдавая тем самым, так хорошо ей знакомым (он сопровождал его всегда, сколько она его помнила) запахом — запахом крови, так, что Бриана, не успевшая закрыть было глаз, повернулась к нему, внимательно всматриваясь в бесстрастное лицо, обычно так поражавшее своей жестокой красотой. Совершенная его чернота будто пролилась в неё, подкатила к горлу и сдавила — Николас весь состоял из одного сплошного, невыносимого образа смерти, поняла она, обнимая его, водя ладонями по плечам и обманчиво хрусткой шее.
[indent] Сердцебиение, как удары волн о берег на пляже Риальто, — спокойное и размеренное, лёгкие, словно заполненные солёной водой, ожидаемо отказывают в возможности дышать...
[indent] Утонуть оказалось на удивление легко, особенно, когда он смотрел на неё так: океан привычно принял её в себя, чтобы растворить в снежной пене прибоя.
[indent] «Дыши», — сказала она себе — но голос в её голове стал голосом Николаса Барретта. Так было лишь однажды, на «Ястребе»: он пришёл за ней, единственно только за ней, чтобы забрать из объятий той, что всегда нёс сам. Заволоченное следами взрывов небо набухало тёмной силой, ветер сёк лица до крови, перекрывая его захлёстнутый испугом громкий шёпот, однако Бри всё равно услышала его (тревога будто сбила ему произношение, вскрыла акцент, как старую рану), не могла не услышать — его невозможно было игнорировать, от него нельзя было спрятаться — он был всем миром, и именно им говорила реальность, и поверить во всё — во всё — вдруг стало легче лёгкого:
[indent] — Тебе не больно.
[indent] Его привычно склонённая над нею фигура превратилась в образ на самом краю сознания — и моментально исчезла, сметённая волной первобытного ужаса, стоило только Нику коснуться её лба сухими губами. Бриану точно подхватило сильным течением, закрутило — и понесло: она била ногами, тщетно стараясь остановиться, но встречала лишь тёмную воду, что затягивала её всё глубже — всё дальше — глаза у него были что два огромных чёрных пруда, а лицо — немое, пустое, непроницаемое — чужой язык — и это испугало её. Что из того, что она знала — о себе, о нём, о них, о настоящем — и прошедшем — было реальным? Она сама выбрала остаться с ним — и знала, что ждало её: любой другой на его месте уже не выдержал бы и исчез — люди обыкновенно делают так, потому что их отпугивает непрекращающееся горе, любой — только не он — безразличный, не наученный сочувствовать, — но способный сделать так, чтобы она забыла о той тупой ноющей боли, в которую со временем превратилась страшная кровоточащая рана (такая страшная, что Бри думала — однажды это убьёт её тоже), оставленная смертью Кэлеба, как однажды заставил забыть о пуле — крови много, она тёплая, тёмная и скользкая — точно масло, но это не то, что важно. Пусть потеря и лишила её сердца, эта боль стала столь привычной, что Бриана уже и не знала, каково это — не носить её в себе — и, иногда, чувствовать не единственно её, однако безразличие, с которым она отпускала Николаса каждый раз, было новым — и было ли оно тем, что принадлежало ей?
[indent] — Хочешь в Исландию?
[indent] «хочу поговорить о Кэлебе хочу сказать что я не заслуживала его он любил меня он столько лет любил меня а я убила его почему я не могла любить его почему я хотела убить его почему я убила его почему я»
[indent] Бри медленно, осторожно двинулась, точно складывая похожие на прозрачные мощные крылья плавники, — аккуратно, почти бережно накинутый Николасом на плечи плед потянулся по рукам вниз, — и подняла на него взгляд, слушая — наблюдая за тем, как шевелились его губы, произнося каждое слово:
[indent] — Если хочешь, можно вообще никуда завтра не ехать.
[indent] Она хотела — о, как она хотела! — побег никогда не был в состоянии избавить её от нужды мириться с собственной участью, — но, вместо того, она сказала, упорно растягивая по губам благодарную улыбку — будто её рот был полон солёной до горечи тины:
[indent] — Нет, нет. Не упущу возможность поплавать.
[indent] Щека Николаса под её ладонью, ещё хранившей тепло поцелуя, была холодная и колючая — из-за щетины, а руки сильные и знакомые — сколько раз она так входила к нему в объятия, широко обводя контуры лица и улыбки, что редко знали эти губы, и пальцами отводя с глаз упавшие было на лоб пряди: «только ты и я», — прошептал он — молодой Орфей — и за что только дан ему был этот голос — Голос? Последний раз так было ещё в Отделе: когда они вместе садились в джет, отправляясь на задание, и он внимательно — бездумно, вряд ли отдавая себе о том отчёт, — пересчитывал все ремешки на её костюме, когда она приходила к нему после отбоя, во время малой воды, долго скользила в простынях, прижимаясь всем телом — Бри странно мёрзла для той, кто любил плавать в поздние сумерки среди опасных осенних волн, — ещё в Отделе, где между ними не было ни тени — ни третьего, ни одной настоящей границы — только те, что они внимательно очертили сами, — и ещё — та, что определяла всё.
[indent] — Поняла бы я, если бы ты внушал мне?
[indent] Утонуть оказалось на удивление легко, особенно, когда он смотрел на неё так: океан привычно принял её в себя, чтобы растворить в волне прибоя.
[indent] Взбитая ею морская пена алая.

Отредактировано Mikasa Ackerman (2021-11-24 21:45:42)

+15

28

— notre-dame de paris —
https://i.imgur.com/ySvSIs1.png
прототип: your choice;

quasimodo [квазимодо]
глухой звонарь нотр-дама, горбун, приемный сын архидьякона Фролло и король шутов

Действительно, это «маленькое чудовище» (назвать его как-нибудь иначе мы тоже не решаемся) не было новорожденным младенцем. Это был какой-то угловатый, подвижный комочек, втиснутый в холщовый мешок, помеченный инициалами Гильома Шартье, бывшего в то время парижским епископом. Из мешка торчала голова. Голова эта была безобразна. Особенно обращали на себя внимание копна рыжих волос, один глаз, рот и зубы. Из глаза текли слезы, рот орал, зубы, казалось, вот-вот в кого-нибудь вонзятся, а все тело извивалось в мешке к великому удивлению толпы, которая все росла и росла.
Госпожа Алоиза Гонделорье, богатая и знатная женщина, державшая за руку хорошенькую девочку и волочившая за собой длинный вуаль, прикрепленный к золотому рогу высокого головного убора, проходя мимо яслей, остановилась посмотреть на несчастное создание, а ее очаровательное дитя, Флер-де-Лис де Гонделорье, разодетая в шелк и бархат, водя хорошеньким пальчиком по прибитой к яслям доске, с трудом разбирала на ней надпись: «Подкидыши».

Горбуну следовало забрать так горячо любимую им цыганочку. Более того, горбуну следовало быть умнее и умыкнуть ее еще в тот, первый, раз, чтобы цыганка никогда не встретила капитана королевских стрелков и, что самое главное — не была им спасена, потому что именно это вскружило ей голову. Да и капитану тоже, что уж там. Но ничего из этого двадцатилетний звонарь Собора Парижской Богоматери не сделал — а ведь казалось бы, у него было одно, простое задание...

Историю самого уродливого звонаря самого красивого европейского собора знают все: его подобрал молодой и (временами) добросердечный священник Клод Фролло: он простер над завернутым в холщовый мешок, изуродованным богом и самой природой подкидышем руку, укутал ребенка в собственную сутану и унес его в собор, ставший этому маленькому исчадию ада единственным домом на всю дальнейшую жизнь. Когда ему было четырнадцать, крепкий и ловкий горбун стал соборным звонарем и быстро оглох. Весь его вид для стороннего наблюдателя не выражал ничего, кроме звериной, а то и дьявольской злобы и свирепости, но на самом деле даже это чудовище любило: он любил собор, он обожал свои колокола, с которыми разговаривал и которым дал имена, он души не чаял в своем приемном отце и был готов сделать для него все... и он любил миленькую Эсмеральду, потому что она была красива и добра к нему. (Чего удивительно? У дьявола тысячи лиц, и одно из них — красивое и ласковое.) И когда архидьякон отступил, видя его связанным у позорного столба, когда люди смеялись над его болью и уродством и с издевкой слушали его мольбы о воде, она одна подошла и помогла ему, потому что дьявол хитер и коварен.

Прекрасный повод для того, чтобы влюбиться в кого-то окончательно и бесповоротно, не так ли?


дополнительно:
Флер знает, каково это: безотчетно любить кого-то, любить так сильно, чтобы почти не замечать недостатков — она, впрочем, понимала чуть больше, чем это когда-либо удавалось бедолаге Квазимодо. Но серьезно, человеку надо было сделать одно: умыкнуть Эсмеральду и как следует ее спрятать, чтобы никакие капитаны королевских стрелков никогда ее не встретили, и тогда проблема была бы решена. Квазимодо не втюрился бы в нее по-полной, Фролло получил бы то, чего хочет, а цыганка... ну а кого и когда волновало, что там думают цыгане? Надо уметь прислушиваться к собственным желаниям и идти к цели даже по головам.

укради уже Эсмеральду нормально, у меня тут брак под угрозой, а я не молодею (и так старше тебя, ну куда это годится)!
— по факту между Квазимодо и Флер нет почти никакой связи, не считая того, что он звонарь собора и регулярно сопровождает Клода Фролло в городе, но не придумаем ничего — пойдем буянить в модерн-аушки;
— внешность можно брать вообще любую (просто мне со Свифт хотелось куда-то приткнуть Ширана, bite me), хоть арты: одноглазый горбун — это затея непростая; а для модерн-аушек можно и расслабиться и просто прописать его с горбом или придумать еще какие-то большие проблемы со здоровьем.

пример игры;

Слухи расходятся куда быстрее кругов на воде. Флёр-де-Лис, еще недавно пребывавшей в счастливом неведении, теперь известно все. Ужасная правда, которую от нее скрывала даже родная мать – все обнажилось по воле случая, благодаря болтливости горничных. Флёр-де-Лис не хватает воздуха, и она едва чувствует, как ее ловят чьи-то руки, и ей не хочется открывать глаз, потому что все ужасно, так ужасно, что дальше и жить невозможно.
Ее Феб, ее любимый, непутевый, несчастный жених – ранен и на пороге смерти. Неужели она больше никогда не увидит его?
Она жестоко корит себя за то, что была неласкова с ним в последний раз. И пускай бы он задавал глупые вопросы! Разве это важно? Теперь он никогда уже не задаст ей ни одного вопроса, и что он вспомнит, если еще придет в себя – то, как она была холодна с ним? Ее несчастный, несчастный Феб! Как она могла быть так жестока к нему? Она бы бросилась к матери, прямо ей в ноги, умоляя отпустить ее к ее нареченному, пока еще не поздно, пока он еще может открыть глаза и одарить ее хотя бы взглядом, но матушка приходит сама, и Флёр-де-Лис вдруг проникается ужасом и отвращением: и эта женщина, пожелавшая утаить от нее самое важное в ее жизни, зовется ее матерью? Как несправедлив мир! Матушка не желает выпускать ее из дому, особенно в место, настолько не подходящее юной девушке, и говорит, что не может быть и речи, чтобы ее жених набрался сил здесь, в доме невесты: это, в конце концов, неприлично. Флёр-де-Лис думает: может, ее любимый был не так уж и неправ, когда называл матушку старомодной – она бы еще вспомнила нравы при Карле Шестом! Какой вред будет от того, что ее дорогой Феб будет здесь, а не среди других больных, мрачных врачей и страшной заразы?
После двух упреков в том, что матушка желает ей смерти, не давая даже взглянуть на прощание на ее нареченного, четырех обмороков, пары десятков горестных вздохов, рек выплаканных слез и отказа от пищи матушка все-таки сдается, как и всякий раз, когда ее дочь по-настоящему чего-то хочет. Флёр-де-Лис, может, и не научилась пользоваться своей красотой, как пошлая маленькая цыганка, с которой ее драгоценный Феб начал говорить на этом ужасном, грубом языке простонародья, но куда как лучше знала, как заплакать, и когда лучше упасть в притворном обмороке. В прошлый раз она хотя бы таким образом смогла избавиться от цыганки – и как же она сердилась на Феба за то, что он даже не справился, как она себя чувствует! Как же она была жестока к нему и несправедлива: все это не имеет значения, лишь бы он снова посмотрел на нее и заговорил с ней.
Но даже и потом ее не сразу пускают к ее жениху, и тогда Флёр-де-Лис плачет уже по-настоящему: что, если ему стало хуже? Что, если она так и не увидит его, потому что ему не хватит самой малости, чтобы дождаться ее? Она отмахивается от матери, тянущей к ней руки с вышитым платком, чтобы промокнуть глаза, словно бы от этого они станут не такими красными, и останавливается сама, чтобы поправить собранные сзади белокурые волосы с мерцающим в них жемчугом, и чтобы похлопать по векам кончиками пальцев и глубоко вздохнуть раз-другой: ни к чему ее милому Фебу видеть ее такой заплаканной и некрасивой. Когда она входит, он в сознании, и он будто бы не собирается умирать прямо сейчас, но человеческая природа так непредсказуема! Флёр-де-Лис опускается на стул рядом с его постелью и склоняется к своему бедному жениху, и сердце у нее в груди сладко трепещет оттого что он смотрит на нее, и смотрит куда теплее, чем прежде. У нее даже нет сил улыбнуться, и она только тяжело вздыхает и укоряет его:
– Вы ужасный, ужасный человек, – она говорит так тихо, что один только милый Феб и сможет ее услышать. – Что вы сделали с собой? Вы совсем меня не любите, Феб, – она на несколько секунд прячет лицо в ладонях и с тихим всхлипом качает головой. – Совсем не любите, раз смерть вам милее.
Этими руками она бы прикоснулась к нему, но ей никогда не хватит решимости, поэтому, не зная, куда деть эти руки, такие ловкие с вышивкой, но совершенно бесполезные сейчас, она то прижимает их к груди, то прикасается холодным металлом колец к губам. И только когда он приподнимается, она испуганно вздыхает и прижимается ладонями к его груди, и наклоняется ниже, жарко шепча и боясь, что кто-нибудь войдет прямо сейчас и застанет их:
– Что же вы делаете, безумец, лежите! Я хочу, чтобы вам стало лучше, а не чтобы вы мучили себя!
Она ничего не смыслит в любовных делах и не шепчется об этом с подружками, такими же неопытными, как она сама, не пытается вытянуть правду из старой кормилицы, но это не значит, что она не замечает взглядов, которыми Феб порой смотрит на нее. Что бы они означали? О, она знает. Он ведь совсем не тонкостью кружева восхищается – пожалуй уж тогда, тонкостью ткани ее камизы, прошитой золотистыми нитями там, где она выглядывает из-под платья и скромно прикрывает грудь.
– Ах, негодяй! – она всплескивает руками и сплетает дрожащие пальцы, положив руки себе на колени. – Вы снова так долго не заглядывали к нам – уж не для того ли, чтобы заставить меня скучать по вам?

Отредактировано Fleur-de-Lys (2021-11-24 09:35:54)

+11

29

— shingeki no kyojin —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1541/832575.png
прототип: louis hofmann;

armin arlert [армин арлерт]
сирота. брат. гений. несостоявшийся инженер. рядовой разведкорпуса, позднее — его же элитный солдат и — пятнадцатый командор. отбросивший человечность. один из девяти. колоссальный. убийца богодьявола. посол мира от королевства парадиз. тот, кто всегда искал другой путь — и нашёл. просто мальчик, который мечтал о море.

and I am the fire and I am the forest
and I am a witness watching it

what if you had never seen the sea before? what if the only thing you'd ever seen was a child picture—blue crayon, choppy waves? would you know the real sea if you only knew the picture? would you be able to recognize the real thing even if you saw it?


дополнительно:
дубль два. фейсклейм? возможно. или нет. он гениален, и мы это знаем. сегодня серьёзна, как летящее громовое копьё (i gaslight gatekeep girlboss and i’m proud of it), поэтому блок с шутками от внештатного члена каста прилагается отдельно: самый горячий (тм) парень парадиза. будет ломаться как целка, но в итоге выебет так, что сами не заметите. любит читать: знает всё о море, мире и о том, как избавиться от тела десятью разными способами (одиннадцатью, если обратится к микасе аккерман).
арумин аруреруто — лучший мальчик, мы повелись на него как дешёвки and it shows. вернём футон, свободу, прогулки к дереву на холме и — мир во всём мире, разве что эрена оставим там, где он есть — и будет.
the sad part. it's always EREH and ARMIH because mikasa just doesn't know "n". she is always alone.

пример игры;

[indent] — Сегодня буду поздно, — произнёс Николас отрывисто, привычно набрасывая на сильные плечи мягкие ремешки кобуры: Бри аккуратно обняла себя, повторяя, как на тренировке, каждое его движение и вдруг вспоминая тяжесть кольта под рёбрами. Она стояла у самого порога, не смея — и не находя в себе сил — пересечь ту границу, что провела меж ним и собою, пусть её по-настоящему не было — не было даже в Отделе, когда они месяцами описывали круги один вокруг другого, прежде чем, наконец, столкнуться (много лет спустя она спросила его: чего он ждал? — на что Николас улыбнулся, самыми кончиками губ, и ничего не сказал — и она вдруг поняла, что ему и не нужно было, ведь она знала всё и без того — он боялся) — и легко отклонила голову, тем самым движением отбрасывая на спину свитые в кудри волосы — как бы принимая сказанное им в ночи, — и с каких пор в ней было столько выдержки и… безразличия? — Призналась она себе, едва ли пугаясь неожиданной мысли.

[indent] Он тогда промелькнул в коридоре тенью, сделанной из слитного чёрного, и Бри непростительно отвлеклась, позволяя Лорану приблизиться, не успела уйти от его рубящей руки — и получила удар точно в солнечное сплетение, разом теряя возможность вдохнуть в измученные долгой тренировкой лёгкие плотный, горячий воздух. Дэм с досадою качнул головой, как бы извиняясь, позвал её по имени — шёпотом, стараясь не привлекать внимания инструктора, но куда там — она уже не слушала да и не услышала бы: сердце забилось сильно, встало шумом в крови в ушах и — оглушило. Она, всё ещё вспоминая — учась дышать заново, судорожно вскинула вверх плечами, резко рванулась к дверям, на ходу освобождая руки от бинтов, оставляющих полосы-отпечатки на влажной коже, и уже в коридоре выпалила — (не) надеясь, что он отзовётся:
[indent] — Николас!
[indent] Барретт ожидаемо не обернулся, даже не повернул головы — но предательски замедлил шаг, и Бриана налетела морским ветром, втиснулась ему в спину — раскрасневшаяся, тяжело дышащая. Он сжал ладони в кулаки — не хотел отвечать, испугался ли — она не разобрала — да и было ли это важным?, лишь крепче вжалась носом в лопатку, щекой чувствуя едва ли шершавую твёрдость и прохладу кевлара, так резко контрастирующую с температурой её тела.
[indent] Куда он?..
[indent] — Нет, — было единственное, что протолкнулось сквозь сжатое спазмом горло. Чувствуя волнами подступающий крик, она перепутала застывшие, всё ещё в бинтах пальцы с плетениями кобуры и впилась короткими ногтями в разом напрягшиеся плечи: — Нет, нет, нет.
[indent] Часть группы зачистки отправляли на смерть: отец показывал ей за вчерашним завтраком пришедшее дело — по самым дальним румынским городкам ходили дьяволы, и это не было обычным заданием — это было самоубийством. Бри сухо всхлипнула — страх вдруг затопил до кончиков ресниц («что будет, если тебя не станет? что будет со мною?»), когда Николас вдавил пальцы в узелки вен на запястьях, отнимая её ладони от своей груди и — об

[indent] ернулся поздно, как и обещал, и долго стоял у окна, смотря на залитые белым золотом парижские улицы, прежде чем лёг, погребая её под собою и сильно, на грани невыносимого, обдавая тем самым, так хорошо ей знакомым (он сопровождал его всегда, сколько она его помнила) запахом — запахом крови, так, что Бриана, не успевшая закрыть было глаз, повернулась к нему, внимательно всматриваясь в бесстрастное лицо, обычно так поражавшее своей жестокой красотой. Совершенная его чернота будто пролилась в неё, подкатила к горлу и сдавила — Николас весь состоял из одного сплошного, невыносимого образа смерти, поняла она, обнимая его, водя ладонями по плечам и обманчиво хрусткой шее.
[indent] Сердцебиение, как удары волн о берег на пляже Риальто, — спокойное и размеренное, лёгкие, словно заполненные солёной водой, ожидаемо отказывают в возможности дышать...
[indent] Утонуть оказалось на удивление легко, особенно, когда он смотрел на неё так: океан привычно принял её в себя, чтобы растворить в снежной пене прибоя.
[indent] «Дыши», — сказала она себе — но голос в её голове стал голосом Николаса Барретта. Так было лишь однажды, на «Ястребе»: он пришёл за ней, единственно только за ней, чтобы забрать из объятий той, что всегда нёс сам. Заволоченное следами взрывов небо набухало тёмной силой, ветер сёк лица до крови, перекрывая его захлёстнутый испугом громкий шёпот, однако Бри всё равно услышала его (тревога будто сбила ему произношение, вскрыла акцент, как старую рану), не могла не услышать — его невозможно было игнорировать, от него нельзя было спрятаться — он был всем миром, и именно им говорила реальность, и поверить во всё — во всё — вдруг стало легче лёгкого:
[indent] — Тебе не больно.
[indent] Его привычно склонённая над нею фигура превратилась в образ на самом краю сознания — и моментально исчезла, сметённая волной первобытного ужаса, стоило только Нику коснуться её лба сухими губами. Бриану точно подхватило сильным течением, закрутило — и понесло: она била ногами, тщетно стараясь остановиться, но встречала лишь тёмную воду, что затягивала её всё глубже — всё дальше — глаза у него были что два огромных чёрных пруда, а лицо — немое, пустое, непроницаемое — чужой язык — и это испугало её. Что из того, что она знала — о себе, о нём, о них, о настоящем — и прошедшем — было реальным? Она сама выбрала остаться с ним — и знала, что ждало её: любой другой на его месте уже не выдержал бы и исчез — люди обыкновенно делают так, потому что их отпугивает непрекращающееся горе, любой — только не он — безразличный, не наученный сочувствовать, — но способный сделать так, чтобы она забыла о той тупой ноющей боли, в которую со временем превратилась страшная кровоточащая рана (такая страшная, что Бри думала — однажды это убьёт её тоже), оставленная смертью Кэлеба, как однажды заставил забыть о пуле — крови много, она тёплая, тёмная и скользкая — точно масло, но это не то, что важно. Пусть потеря и лишила её сердца, эта боль стала столь привычной, что Бриана уже и не знала, каково это — не носить её в себе — и, иногда, чувствовать не единственно её, однако безразличие, с которым она отпускала Николаса каждый раз, было новым — и было ли оно тем, что принадлежало ей?
[indent] — Хочешь в Исландию?
[indent] «хочу поговорить о Кэлебе хочу сказать что я не заслуживала его он любил меня он столько лет любил меня а я убила его почему я не могла любить его почему я хотела убить его почему я убила его почему я»
[indent] Бри медленно, осторожно двинулась, точно складывая похожие на прозрачные мощные крылья плавники, — аккуратно, почти бережно накинутый Николасом на плечи плед потянулся по рукам вниз, — и подняла на него взгляд, слушая — наблюдая за тем, как шевелились его губы, произнося каждое слово:
[indent] — Если хочешь, можно вообще никуда завтра не ехать.
[indent] Она хотела — о, как она хотела! — побег никогда не был в состоянии избавить её от нужды мириться с собственной участью, — но, вместо того, она сказала, упорно растягивая по губам благодарную улыбку — будто её рот был полон солёной до горечи тины:
[indent] — Нет, нет. Не упущу возможность поплавать.
[indent] Щека Николаса под её ладонью, ещё хранившей тепло поцелуя, была холодная и колючая — из-за щетины, а руки сильные и знакомые — сколько раз она так входила к нему в объятия, широко обводя контуры лица и улыбки, что редко знали эти губы, и пальцами отводя с глаз упавшие было на лоб пряди: «только ты и я», — прошептал он — молодой Орфей — и за что только дан ему был этот голос — Голос? Последний раз так было ещё в Отделе: когда они вместе садились в джет, отправляясь на задание, и он внимательно — бездумно, вряд ли отдавая себе о том отчёт, — пересчитывал все ремешки на её костюме, когда она приходила к нему после отбоя, во время малой воды, долго скользила в простынях, прижимаясь всем телом — Бри странно мёрзла для той, кто любил плавать в поздние сумерки среди опасных осенних волн, — ещё в Отделе, где между ними не было ни тени — ни третьего, ни одной настоящей границы — только те, что они внимательно очертили сами, — и ещё — та, что определяла всё.
[indent] — Поняла бы я, если бы ты внушал мне?
[indent] Утонуть оказалось на удивление легко, особенно, когда он смотрел на неё так: океан привычно принял её в себя, чтобы растворить в волне прибоя.
[indent] Взбитая ею морская пена алая.

Отредактировано Mikasa Ackerman (2021-12-02 21:44:46)

+11

30

— tolkien's legendarium —
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1485/602194.gif https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1485/608071.gif
прототип: orlando bloom;

legolas thranduilion [леголас трандуилион]
принц Лихолесья, эльф

Look, Simba. Everything the light touches is our kingdom.

- Ада! - легкий, едва слышный, будто шелест подброшенной порывом ветра осенней листвы, топот маленьких ног Трандуил слышит раньше, чем радостный возглас. На стелющуюся по полу мантию тут же ложится тяжесть - недостаточная, чтобы сорвать ее с плеч или даже как-то замедлить владыку. И он ничем не выдает того, что вообще что-то заметил, продолжает шагать неспешно и величаво, сосредоточившись на свитке в руках. Позволяет преисполненному чистым детским восторгом Леголасу скользить устроившись на тяжелой, по-осеннему расшитой золотом ткани по гладкому полу вслед за ним. Трандуилу, делающему все, чтобы не упасть в пучину горя, не заглянуть во мрак собственной расколовшейся надвое души, все еще странно слышать здесь смех. Ему кажется, что и стены эти замерли в растерянности, облаченные в золото деревья перестали шуметь кронами, прислушавшись. И все же, это благо. Возможно, единственное оставшееся благо у Трандуила. Последний отблеск света той весны. Его весны.
- Ада! - Леголас цепляется пальцами за мантию и заливается смехом. - Ты меня не заметил!
Не должно так быть, чтобы дети росли без родителя. Не должен едва пришедший в мир первым делом познавать потери и одиночество. Леголас, вероятно, всегда будет нести в себе это знание - ненужное, серое, выпивающее силы. И все же он слишком мал и радоваться простым вещам ему куда проще. Радоваться вообще - проще. Трандуил не чувствовал ничего даже близкого вот уже год.
- Ты искусно подкрался, сын, - вздыхает Трандуил не оборачиваясь, продолжая везти за собой драгоценную ношу. - Разве ты не должен сейчас быть в саду с Элениэль?
- Я сбежал!
- Не сомневаюсь, - голос Трандуила звучит сухо, с напускной строгостью, и все же душа полнится теплом. Она оставила ему столь невыносимо многое, кажется, здесь не было ничего, что бы не помнило ее, не шептало ее имя. И все же Леголас был самым дорогим, самым важным ее даром, единственным, кого можно было обнять, в чьих чертах можно было узнать и ее черты. Самым ценным его, Трандуила, творением. Но радость теперь шла рука об руку с печалью, любовь - с горечью утраты. Как будто сама искаженная суть Арды отзывалась и в нем самом.
Пройдя еще несколько шагов, Трандуил сворачивает свиток, разворачивается и берет сына на руки, прижимая к себе. И лучше бы ему вырвали сердце, избавили от этой жгучей, давящей боли, бороться с которой в такие моменты нет сил. Но Леголасу не нужен убитый горем отец, как и народу не нужен сломленный, слабый король. Гордость, высокомерие, безразличие - из этого вполне можно выстроить щит, дающий возможность если не вздохнуть полной грудью, то хотя бы твердо стоять на ногах.
Леголас тянется к нему, ищет внимания и родительского тепла, со временем - все меньше. Растет упрямым, смелым, великодушным. Пожалуй, более открытым и восприимчивым, чем все более замыкающийся в себе, все более страшащийся тени и новых потерь отец. Возможно, стоило бы чаще это показывать, но Трандуил гордится им и любит больше, чем кого-либо на свете.


дополнительно:
Как ты вероятно заметил, сын, я не отрицаю изобретений экранизации, но не рвусь учитывать ее всю и тебя не буду принуждать. Тауриэль и твои чувства к ней - дело твое, остальное обсудим вместе. С гномами домой не приходи.

пример игры;

Сложно сказать, разочарован он явным неузнаванием, или напротив, заинтригован еще больше. Несмотря на то, что все говорило о том, что карта, как бы странно это ни было,  пришелице ни о чем не скажет, он все же надеялся. Надеялся, что это... недоразумение. Неважно, харадская ли лазутчица, заплутавшая странница, да хоть некромантова прислужница — это было бы куда понятнее, с этим можно было бы работать. И все же... случалось ли еще кому сталкиваться с подобным до сих пор? Или он столкнулся с чем-то совершенно новым, доселе никому неизвестным? Он слушает внимательно, мысленно повторяет причудливое, шуршащее осенней листвой и каплями дождя название — Шот-ландия. Звучит немного сказочно. Второе название нравится куда меньше, даже сердце будто пропускает удар.

- Мордорова? - нет, звучало не совсем так, но повторить нелегко. - Нет, это залив Белфалас. А это владения Гондора. Южнее - Харада.

Растерянность на грани отчаяния, которую король увидел во взгляде Марго, подделать было бы трудно. Отчасти он эту растерянность разделял, но он, по крайней мере, был дома. Окажись он, скажем, в Шотландии, вдали от своего леса и своего народа, не представляя как вернуться...  стоило это себе представить, будто оказался в хрупкой маленькой лодке без весел, которую стремительно уносит в хмурое море. Беспомощность, неотвратимость и... свобода? Этому открытию Трандуил немало устыдился, не посмел бы он бросить свое королевство на пороге — он уверен — новой войны. Должно быть, поэтому какое-то время он молчит, наливая вино в кубок Марго, и в задумчивости садится напротив.

- Не знаю что такое «пиздец», но, мне кажется, я согласен, - молвит король, поднимая кубок и допивает свое вино. Он  восседает в свойственной ему царственной манере, будто ничто в этом мире более не стоит его внимания, но это не так. Взгляд его впервые за сотни лет излучает нескрываемый интерес. Этот собеседник обещает быть куда интереснее вечного виночерпия. - Но ведь положение не столь безвыходно. Расскажи мне о Шотландии и других известных тебе местах. О том, как ты палочкой заставляешь неживое становиться живым. Оглянись вокруг, подумай, сколько нового ты можешь узнать. Прими это как подарок судьбы. Возможно, со временем, ты найдешь путь домой.

Не то чтобы недоверие полностью исчезло, Трандуил и без этого не рвался делиться секретами, но ведь это несложно — показать свой мир ничего о нем не знающему человеку, для которого каждая мелочь может оказаться открытием. Каждое дерево, каждая травинка.

- Не советую налегать на вино, для людей оно, пожалуй, крепковато, - начать он решил, похоже, с того, что было под рукой. Почему бы и нет, раз уж вино, похоже, интересно им обоим.

- Знаешь, что примечательно? Что ты при всем этом говоришь на вестроне, - усмехается он. На самом деле это скорее подозрительно, но Трандуил не случайно использовал другое слово.

Отредактировано Thranduil (2021-12-11 19:32:44)

+10

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»




Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » вечные акции » разыскиваем повсюду