Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » потом прилетит грузовик


потом прилетит грузовик

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

http://i.imgur.com/4t4RLSJ.png


Прасковья раньше — избалованная наследница мрака, Прасковья сейчас — неумелая валькирия ледяного копья. Уроки с Виктором Шиловым — (бывшим тартарианцем, нынче же —) ее оруженосцем, двигаются вперед непозволительно медленно (воспоминания о битве с Черной Дюжиной сверлят мозг и работают мотиватором).

Оба неспешно ищут свой путь к свету в мраке, наступающем на голые пятки.

[SGN]глаза мне что ли выколи
этой немытой вилкой
[/SGN]
[nick]виктор шилов[/nick][lz]три дня мир качался и переворачивался я решал решался, в каком остаться <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=56">пространстве</a>[/lz][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]виктор шилов[/char][icon]https://images2.imgbox.com/80/da/Z5trTF28_o.jpg[/icon][status]куда ты пойдешь[/status]

+4

2

[nick]Прасковья[/nick][status]с руками в золе[/status][icon]https://images2.imgbox.com/2a/94/Egk9SaO4_o.jpg[/icon][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]прасковья[/char][lz]теперь в аду — снегопад, <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=6">снег поглощает ад</a>, и буковки березняка смыла белил река.[/lz][sign]в такт волнам тела колебалась вся земля
и снежные сугробы замирали на кромке выступающего рта
[/sign]Железом
потайными распорками колоссального железа
Выброшенное копьё к валькирии возвращается,                                              следует укрепить ночь
за этим Прасковье приходится ходить самой. Древко кусает ладонь и щерится занозами — Прасковья свирепеет, под пальцами следы гари чешут спины — копью всё равно. Речная вода у края баржи кипит, покрываясь корочкой льда и одеялом пара, прошитое птицами небо опустело три дня назад (черноголовые чайки выпадают из её рта, когда она пытается выдавить звуки: Шилов на крики раненых зверей не оборачивается).
Рыбы уже не всплывают.                                       чтобы многочисленные вещи, проходящие перед моим усталым взором
не помяли ей бока и не вышибли днище
Солнца на пуховом небе [не видно / не стало]. В обкусанных ногтях прячется зола: Прасковья подкармливает помидоры, распухшие нездоровым красным (было бы солнце — ели бы нормально, а так приходится жрать, что дают). Вырастают помидоры сразу пунцовыми, потому что зелёный ей не нравится; какие они должны быть на вкус, она не знает (всё лучше гнилой кряквы) — вырастают пунцовыми и чернеют за считанные часы (Шилов, так и должно быть?).

эти невыносимые твёрдые вещи, населяющие её пределы
Если прислонить ухо к стене, можно услышать колючий шёпот — таким в Тартаре проклинают на долгую и счастливую жизнь. Прасковья смотрит на обкусанные ногти с растрёпанными вихрами заусенцев и задумчиво тянет их зубами: пальцы красные, припухшие, зудят недовольно, даже если ничего не трогать. Несколько раз она пыталась говорить через радиоприёмник: бубнёж дикторов, культурная жизнь Мытищ, странная музыка — выдёргивать из этого шума слова и полоскать их в горле, пока язык не наткнётся на шершавый выступ
— протяжное СУКА с дроблёным эхо (в Тартаре звук точно так же преломляется о камни)
а если ухом к стене прижаться, можно услышать такие слова, от которых эйдосы сжимаются в острую точку. Прасковья улыбается, скривив рот: чего мы там не слышали, когда руки по локоть обожжены чужой лаской.

в переполненной тьме, где равно надоели и лошадь, и человек
ночная вселенная протяжена, как забвение,
Солнце не выходит из-за того, что ничего ты не умеешь, даже копьё бросить не можешь, или потому, что МЧС каждый день сбрасывает по несколько сообщений (ожидайте грозу, дождь, усиление ветра с порывами до __ м/с)? Прасковья ждать не любит — озлобленный воздух бежит с юга, выламывает деревья, греет руки в стоялой воде; солнца не будет, пока ледяное копьё не сдастся, не перестанет осколком целиться в уголок глаза,
(Прасковья не знает, что будет, если копьё положить под солнцем: растает?)
(лучше не рисковать, а то синяя точка в груди остынет)
Кто раньше целовал её руки, тот теперь целится из-под битого стекла и выворачивает карманы, заполненные пустыми гильзами; всем охота посмотреть, что будет с копьём, если его растопить. Суккубы прикидываются пьяными рыбаками, положущими в Яузе грязную посуду, стражи проходят по касательной, вспарывая точку пересечения:
Т ы   т о ж е   е г о   с л ы ш и ш ь? Зигя давится словами, наспех вылепленными Прасковьей (нужно было края выжечь поострее, чтобы Шилов точно ответил).
Ночное небо грязное, вымазанное жёлтыми тучами и дрожащими фонарями; подземный шёпот скрипит всё громче и злее (когда Прасковья слушает, все прочие должны молчать), баржа застывает вместе с рекой,
если сжать руку, можно почувствовать холод, но копьём она даже консервную банку не откроет; не валькирия, а мелкий огрызок: в землю не возвращай, не дай бог прорастёт.
Плавить суккубов и выгрызать головы закопченным стражам, выталкивая в Тартар — будто распахивать дверь своего же дома, проходите,
кто
же
на
этот
раз

Отредактировано Cassandra Cain (2018-11-25 17:32:13)

+3

3

и зачем и кому
нужны уцелевшие

Тени вокруг глаз — синие, веки — воспаленные, белки — красные с прожилками, кожа — пергаментная, сухая (того гляди развеется песком по ветру). Шилов умывается, песок становится мокрее, сцепляется крепче; ну можно еще походить, посмотреть на мир, в который так рвался — а стоило ли ради этого лучшего друга убивать? Ар откуда-то из глубин доверчиво смотрит, ластится по-птичьи и истекает кровью — до сих пор руки не отмыть (на сердце наматываются цепи, язык прикусывается до крови; рождается острая необходимость манерно-невозмутимо сплюнуть на грязную землю),
жаль его, конечно.

Червяк из Тартара грызет земную лошадь; Виктор не червяк, но от лошади не отказывается (копыта встают поперек горла). Им есть нужно, а из еды на троих — пунцовые недоросшие помидоры (уж лучше бы конина); Шилов не морщится, послушно глотая кисловатый плод (надо же — почти получилось \ удивление); скорее жуй, пока Прасковья не взбеленилась в очередной раз (семь пятниц не на неделе, а на дню). Бывшая наследница мрака — взбалмошная,
валькирия ледяного копья попроще будет —
а Виктору, впрочем, без особой разницы.


дети, рисуем солнышко.
каждый луч
должен бить точно в цель.

Шилов тонет в рутине лопухоидного мира с ленивым удовольствием; вдали от Тартара дышится хорошо, а выдыхается без серного облачка — легко и приятно (кожа розовеет под полуденным солнцем; глаза непременно слезятся). Ком обязанностей разматывается, разматывается и сужается до мизерного — до ежедневных тренировок недовалькирии, недонаследницы и кого-то еще недо. Прасковья может вызывать стихийные бедствия и кидаться автобусами, но попасть копьем в цель не может
(Виктор привычно закатывает глаза — Прасковья
хмурится — земля начинает проваливаться
под ногами — Шилов лениво отходит в сторону)

— Как можно быть такой, — бормочет и исподлобья косится в сторону девчачьей фигуры, — неуравновешенной?
Ветка дерева с хрустом падает перед его лицом, а Шилов даже не вздрагивает,
валькирия кривит губы, мол
плавали — знаем — получайте суком по лбу.

— А попадать-то будем? — скалится-глумится Виктор.

о б ы д е н н о с т ь.


внимание, внимание,
привлечь к себе внимание.

Вечер течет по проложенному рекой руслу, а илистое дно лишь ускоряет бег — Виктор привычно проверяет метательные стрелки на остроту. Педантично: достать, проверить пальцем, вытереть кровь (если есть), наточить (если нет), вернуть на место. Вторая и третья смазываются ядом — на всякий случай, разумеется; так-то травить некого и незачем (кому надо и собственной желчью могут подавиться, не жалко — великодушное 'давитесь'). Зигя с любопытством следит и тянет руки, Шилов хмурится и предлагает попробовать (нет, яда он ему, конечно, не даст),
Прасковья привычно молчит, молчит, молчит
— и заговаривает, используя Зиги (ну не любит он, прекрати).

Шилов, разумеется, слышит и, разумеется, отвечать не намерен — зачем, когда все и так понятно? 
Шорохи, шепотки и серная вонь Тартара — не услышишь, так унюхаешь. Виктор брезгливо морщится, не торопясь вспоминать о пройденном пути; нынче дорога из желтого кирпича вверх ведет, а о старой вспоминать — ну все и так знают, чем чревато. Стражи мрака смердят; жаль, по запаху не определить количества (а еще лучше качества \ ловкие пальцы, на всякий случай, проверяют крепления стрелок).

— Может пора призвать копье, валькирия? — ненавязчиво интересуется Шилов, приглушая свет старого абажура, притащенного с ближайшей свалки (сморщилось бы лицо Прасковьи, узнай она правду? \ самое время задуматься). — Или мы по старинке не будем размениваться на мелочи, покуда есть трамваи да троллейбусы?
Виктор щерит желтоватые зубы, насмехаясь над ней, над собой, над потенциальными убийцами.

намерения
злобного зверька
очевидны.
(А зверьков?)

А зверьков очевидны вдвойне (Шилов извлекает из ножен артефактный меч, косясь на свою валькирию).
Вроде готова.[nick]виктор шилов[/nick][status]куда ты пойдешь[/status][icon]https://images2.imgbox.com/80/da/Z5trTF28_o.jpg[/icon][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]виктор шилов[/char][lz]три дня мир качался и переворачивался я решал решался, в каком остаться <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=56">пространстве</a>[/lz][sign]глаза мне что ли выколи
этой немытой вилкой
[/sign]

+3

4

[nick]Прасковья[/nick][status]с руками в золе[/status][icon]https://images2.imgbox.com/2a/94/Egk9SaO4_o.jpg[/icon][sign]в такт волнам тела колебалась вся земля
и снежные сугробы замирали на кромке выступающего рта
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]прасковья[/char][lz]теперь в аду — снегопад, <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=6">снег поглощает ад</a>, и буковки березняка смыла белил река.[/lz]

да я человечище
      и да мне страшно
            и я хочу вишни
                  и мне приносят

Несите мне шоколадки: швейцарские, только-только с конвейера, во рту тающие, молочные, горькие, белые, с вишней, обтёсанной сахарной пудрой, с морской солью, с красным перцем, с черникой, клюквой — прямо сейчас несите, пока в ближайшем кратере плавится турка, пока на колючем песке пенится кофейная гуща. Предвосхити моё желание, исполни то, о чём не успела подумать,
наследница мрака она или кто?
Кто забудет в почтении опустить голову, кто полоснёт взглядом глаза — страдать будет больше, чем Иуда, до повышения жующий дерьмо бывших друзей (и им места в Эдеме не хватило); Лигул подобострастно пялится ей куда-то промеж глаз, но левым зрачком всегда косит в другую сторону — лесть из него сочится словно гной из забитой землёй раны, и сам он такой же сладкий, как плесневелый шоколад.
Что было сделано вчера — тухлятина, так было всегда и сейчас. Прасковья только недавно вспомнила, что и сама не рождается каждый день заново (впрочем, кто знает, в Мытищах иной раз будто и сдох ближе к сумеркам). Прасковье не нравится вспоминать о том, что пока она плевала в серебряные блюдца на Патриках (такие же, как и в Москве, но в Тартаре), Шилов подбирал падаль в не менее условных Химках. Вся жизнь теперь — сплошное размышление о том, о чём думать не хочется: мысли зудят, переворачиваются неловко, гремят что камни в бетонном мешке; Прасковья не знала, что можно думать так, что мысль можно вести такими дорогами: раньше спускала их по мраморной лестнице вниз как упругие мячики (запустил, а дальше они сами прыгают — красиво, одинаково). Теперь мысли приходится ковырять в зубах как застрявшие куски петрушки. Достаёшь такие — сморщенные, подгнившие, потемневшие — ужинаешь, и всё заново.
Пока Прасковья поняла только то, что путь к свету — это ковыряние в зубах. Только вместо зубной щётки (зубочистки, на худой конец) выдали покусанные ногти с облупившимся лаком.
Шилов бы сказал, что зубочистка — это ледяное копьё. Прасковья учится не злиться (медленно).
Очень медленно.

Ночью ей снится солнце, плавящее реку и золотую ладью: в ней валькирии, Ирка, Багров, Мефодий — все-все — они скользят по Прасковье мягким взглядом, смотрят без укора и будто бы сквозь, очертаниями сливаются с воздухом, говорят что-то, но Прасковья не слышит. Она стоит на берегу, земля под ногами мягкая, расползающаяся —
вчера копьё вообще на зов не откликнулось, только пальцы обожгло холодом;
а потом приснилось, что она сама режет канат и отпускает ладью вниз по течению (на секунду показалось, что среди прочих был Шилов — Прасковья попыталась его окликнуть, но вышло только визгливое Втя!, и из сна сразу же выбросило в кровать).
На следующей тренировке пальцы от холода сводит так, будто судорога уже никогда не пройдёт: боль отдаёт в локоть, Прасковья не отпускает, пока в ладони не материализуется древко (синяки от ногтей до сих пор не прошли). Шилов, конечно, ничего не сказал, только губы скривил так, что и за одобрение не посчитаешь — она опять злится, пытается во сне проговорить имя, тянет [и-и-и-и-и] так высоко, что поутру ноет горло и дыхание выходит со свистом.
Ещё раз.
Ещё раз.
Ещё раз.
Древко — судорога — земля дрожит — Шилов взглядом метит в пустоту, отворачивается — ладья во сне сворачивается в воздух и исчезает.
Прасковья думает: она тоже хочет уплыть или не хочет, чтобы все уплывали? Какие «все»?

Иногда ей хочется, чтобы лицо Шилова так и застыло в одной гримасе (пару месяцев назад она пожелала этого так сильно, что у самой лицо онемело). С Шиловым как и всегда ничего не стряслось, только острых как ветка лещины в глаз шуток стало больше
(целых две)
Прасковья даже ответить не смогла, только промычала что-то и задумалась, откуда вообще помнит лещину.

Завоняло сильнее — от запахов Тартара отвыкнуть легко. Зигя затихает.
Ещё раз,
копьё в руке почти не жжётся, Прасковья косится в ту темноту, где секунду назад был Шилов (он и при свете бесшумный, будто поглощает не дешёвую еду, а звуки; в полумраке же и вовсе сливается с воздухом). Её учили по-другому, конечно: где наследница мрака, там должно быть шумно, ярко и громко; теперь где валькирия, там холодно (а ещё жарко и всё так же шумно, пока не научится глотать обиды без истерик).
Я ачу АМА, — согласные выпадают изо рта, пока Прасковья пытается говорить тише. — Сама, — она злится, пытаясь повторить слово: несуразно, неловко, звуки ломаются. — Втя!
[И] тоже куда-то провалилась.

Прасковья толкает плечом дверь — лишь бы не резать канат.

+3

5

где до немоты
звезда свела рот

Виктор смотрит, смотрит и не понимает — зачем надо было тогда от Ара отказываться? Земной мир, очевидно, проще и приятнее в выживании, а подвохов на дню ждать нужно в разы реже, чем проявления эмоций различного спектра от Прасковьи (опасность, правда, на том же уровне); казалось бы — люди не стражи, но и здесь, в мнимой безопасности, сильный у слабого без особой нужды отберет последний хлеб, если просто захочет вкусного хлебного мякиша (быстро дайте черствой корки, чтобы уток покормить, а сами с голоду помирайте!). Какая нелепость — мог бы жить с другом, настоящим, дальше и до смерти кого-либо из, ан нет, выбрал мир — пожинай плоды.

— Вот в Сибири было хорошо, — роняет он как-то Прасковье в продолжении собственных мыслей (та, благо, красноречиво молчит, но брови к солнцу недоуменно тянутся). Зима и холод в душу (в какую душу) западают и прячутся в закромах (искать нужно где-то рядом с недозрелыми помидорами); тартарской ночью леденеет сердце, а у Виктора Шилова оно до сих пор не оттаяло —

так и живут (оттепели не предвидится).
гибель извне выпадает
из многоочитого возвращающегося к истоку
числа.

Хмурый взгляд сканирует успехи, язык цокает, нос шмыгает — организм-автомат, все сам, все сам. Виктор на Прасковью смотрит исподлобья, чаще делает вид, что и не смотрит вовсе — так интереснее, правдивее; успехов наряду с продвижениями в становлении валькирией (ну или кем там) не предвидится. Руки девчонки мерзнут, Виктор губы презрительно кривит да проверить — чтобы наверняка знать, конечно — желается. Жалость и сострадание в нем давно вымерзли, но что-то из их дальних родственников ненавязчиво рождает желание прочувствовать (холодные руки остаются погреться у ледяного сердца).

— Варежки не подать, нет? Лишних нет, но мне, в принципе, не жалко, — губы пластилиново растягиваются, обнажая зубы, глаза же серьезными остаются. Мысли перескакивают, беспокойно прикидывая насколько серьезно прозвучало предложение (лицо остается насмешливо равнодушным), Шилов прикидывает действительную необходимость варежек (или пусть привыкает).

Безысходность, казалось бы — дорога к свету вроде и есть, а вроде начнешь подниматься и встретишься с землей носом (опять). Шилов не эфемерный, как лестница в Эдем, он из плоти и крови; даже если захочешь — не пройдешь путь, который нельзя увидеть, нельзя тактильно прочувствовать (нельзя пройти?). Виктор всем сердцем желать не умеет (не хочет, стесняется), Виктор верит ощущениям, поэтому слепо тянется за Прасковьей — та менее испорчена (хотя куда дальше избалована) и периодически правильнее (читай — светлее) в своих намерениях, а она — за ним;
так и тащат друг друга (шаг вперед, два назад и четыре в сторону —
сибирь, варежки, равнодушие).

и черты легко узнаются
в распаде зеркала

Шаг назад и тьма поглощает — его, звуки, свет (как от такого идеального союзника отказываться то? непонятно); Прасковья в освещенном кругу растерянной не выглядит — напротив, боевой — удивился бы да времени нет. Выглянуть в окно, чтобы прикинуть количество — не разглядеть, но тени верно движутся на свет (деловито прикидывает сколько придется ремонтировать стекла, если разбить их прямо сейчас и закинуть пару стрелок), когда Прасковья открывает дверь (это правильно, а то еще и ее чинить).

— Не убейся, — спокойно желает ей в затылок, прежде чем бесцеремонно отодвинуть в сторону сначала копье, потом ее саму. — Не думаю, что их прислали, чтобы ты попрактиковалась в бросках, —

и растворяется в темноте, следя и за тенями, и за девчачьей фигурой в дверном проеме с занесенным копьем (своевременно надеется, что сам целью не станет, ведь подобен врагам). Первый тартарианец караулит за углом, и Виктор разрезает тишину ночи звоном наспех вытащенного меча, а затем отскакивает зайцем, выманивая на открытое пространство. Наемник не лыком шит, машет оружием рьяно, не дает задумываться о парировании (если все все такие, то будет тяжеловато). Ловкий уворот и первый тычок в открытый бок успехом не увенчались, а бой начинает неприлично размазываться по времени (как убивать остальных, если не можешь покончить и с одним?):

— Прасковья?трамвай самолет корабль роняй на него прямо сейчас хоть что-нибудь, но между вдохами вылетает только имя (быть может путь к свету в том, чтобы полагаться не только на себя?); обладательница, конечно, не торопится — куда уж нам, наследницам да валькириям.
Виктор недовольно скрипит зубами, продолжая практиковаться в переворотах и отскоках.[nick]виктор шилов[/nick][status]куда ты пойдешь[/status][icon]https://images2.imgbox.com/80/da/Z5trTF28_o.jpg[/icon][sign]глаза мне что ли выколи
этой немытой вилкой
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]виктор шилов[/char][lz]три дня мир качался и переворачивался я решал решался, в каком остаться <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=56">пространстве</a>[/lz]

+3

6


Страхи уйдут и придут твои сестры с руками в земле
Комиссионеры оставляют после себя пластилиновые лужицы — на прошлой неделе она разозлилась на что-то (пошёл в жопу, Шилов) и расплавила семерых, случайно оказавшихся в Мытищах. Несколько часов потом казалось, что к пальцам липнет воздух, и всё пахло вареньем вроде того, что успело засахариться и заплесневеть. Теперь такое тоже можно есть: намазывать на хлеб с маслом, класть в кашу, чай (Прасковья не ест, просто перечисляет в уме) — пластиковый привкус у всей еды, которую она высматривает в округе (Шилов не морщится).
Её раздражает необходимость говорить, хотя говорить не с кем (Зигя умеет ронять руку в водосток и стоять у раковины часами, гадая, не засорились ли трубы: его держим в уме, Шилова сразу вычитаем); интересно, когда они доберутся до света, станет легче? Прасковье беспокойно и хочется запретить себе об этом думать: прийти к свету значит смириться? Смиряться она не хочет: всё неправильно и всё нужно переделать — или других, или себя. Второе знакомо крайне смутно. Проще Шилову перестать кривить лицо, когда она делает что-то не так, и понять, что она всё делает правильно.
Наверное.
(Затея всё-таки глупая)

Прасковья привыкла, что всё вокруг живое, горячее, изменчивое — раньше можно было дёрнуть бровью и кто-нибудь хватался за сердце. Витя вот за сердце хватится, если его насквозь проткнуть, но наверняка сказать нельзя; ей кажется, что это он нарочно — и с каменным лицом нарочно, и с полумёртвым рыбьим взглядом, и выцветшими мыслями (Прасковья как-то подсмотрела вскользь, пока он спал, но рассмотреть успела только бетонную обшарпанную стену). Шилов смотрит так выразительно, будто взглядом старается выразить ничего —
получается отлично, ещё одна мысль в верещащий мешок тех, которые лучше не думать.
Приятнее вспоминать, как быстро зубы покрываются налётом после карамели (она как-то захотела такую, чтобы нёбо не царапалось и гнилостного слоя не оставалось; тут такой нет, за щекой — самая обычная)

Страхи уйдут и дождем разразится осенний день
У других валькирий, наверное, копьё сращено с костью руки: не бросают даже, а дотягиваются сами, вгрызаясь в сердце и царапая пальцами-наконечником; Прасковье приходится каждый раз себе напоминать: вызвать (вызвать ещё раз — не явилось), сжать, оттолкнуть. Так и сейчас: ледяная крошка с каждой секундой злеет всё больше, и в Прасковье злоба от пальцев поднимается вверх по руке — бросать или сейчас, или не бросать вовсе (не получится). Занести руку — полагаться, конечно, не на зрение, в глазах-то по тёмному колышку, только месяц огрызком метит куда-то в переносицу — вычленить смутное беспокойство из раздражения (Шилов — и то, и другое),
сколько сегодня попыток?
Прасковья в последний момент отвлекается на высохшую обиду (будто достала ещё из прошлой недели: ночами не вспоминала, а сейчас в голове всплыло) и сжимает зубы, повторяя про себя: ладонью вверх, линией параллельно броску, поперёк ладони. Места для разбега почти нет, скрестный шаг забыт (хочется верить, что Шилов не видит) — вот и копьё будто бы проскальзывает, царапая стражу щёку, любовно почти, нежно. Прасковья выплёвывает невнятный звук вместе с досадой и даже не призывает копьё назад — или само вернётся, или она решит всё так, как умеет.

Сознание двоится — и в глазах двоится, будто одним метишь в пустоту — на долю секунды лицо опаляет тартарианским жаром и мелочной злобой; хочется вцепиться Шилову в лицо и бессильно ковырять ножом грудь, пока дарх тянется к светлой точке. Прасковья давит эти мысли как муху меж пальцев (мерзко в той же степени); чем примитивнее желания, тем проще их отодвинуть, но у первого мгновения вкус гнилостный, тоже почти забытый,
Прасковья (страж) морщится и тычет пальцем себе (ему) в грудь, в воздухе вырисовывая невидимую мишень:
— Шилов, давай, — в горле першит довольством (всё-таки помогла, сам не справился), на периферии другая красная точка чует копьё и отодвигается глубже в темноту.
От копья, прицелованного к стене за спиной стража, веет могильным холодом — Прасковья посмеивается, наконец-то понимая: вот это ненависть, протянешь руку — останешься без кулака; её пальцы раньше так, щекотало — отголоски не враждебности даже, а настороженности. Это копьё злое и гудит так же, как в ночь битвы с Чёрной дюжиной; на неё никогда так не огрызалось,
как она могла забыть?[nick]Прасковья[/nick][status]с руками в золе[/status][icon]https://images2.imgbox.com/2a/94/Egk9SaO4_o.jpg[/icon][sign]в такт волнам тела колебалась вся земля
и снежные сугробы замирали на кромке выступающего рта
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]прасковья[/char][lz]теперь в аду — снегопад, <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=6">снег поглощает ад</a>, и буковки березняка смыла белил река.[/lz]

+2

7

чтоб вгрызться и сломать
и челюсть шею словно

Виктор ехидно скалится в живое (уже мертвое? всегда мертвое?) лицо — умело, профессионально и, как обычно, раздражающе; сбитое дыхание оседает на губах непривычным налетом, хрипом вырывается из саднящей глотки и девчачьим именем отлетает в сторону названного дома: интересно, а эйдос так смог бы? Мерцающая точка мерно мигает из глубины гибкого тела, сердце бьется и разбивается о ребра, пока три слога неумело пытаются сложиться в нужный звук (понадобилась примерно вечность, если что) — Шилов успевает подумать, что ночь в Тартаре успела бы кончиться и начаться. Хорошо, что обновить эти воспоминания о милом доме детства можно только посмертно, а этого в сегодняшних планах не было.

Подвижное лицо жжет тартарианским жаром, ломанный нос режет трупной гнилью, оседающей на кончике высунутого от усердия языка (Шилов, 20 годиков, поприветствуйте), а Виктор не брезгует и демонстративно дышит полной грудью (Прасковья, наверное, была бы недовольна от подобной близости); не проходит и тысячелетия (неужели звук достиг ушей принцессы?), как тело кидает в холод от скользнувшего совсем рядом оружия валькирии. Противник за то время, пока Шилов понимает (принимает) произошедшее, успевает насмешливо осклабиться, провести грязным пальцем по неряшливой царапине, оставленной копьем и медленно затягивающейся инеем:

это шутка такая?
(планы на умереть прямо здесь и сейчас, пожалуйста, пересматриваются с ошеломляющей скоростью — приятней плавиться в котлах Лигула, мерзнуть ночами в Большой Пустыне и жрать все, что способен переварить растущий организм, чем увидеть этот позор еще раз). С другой стороны —
на что ты рассчитывал, Шилов? Она — не ты.

ты тряхнул коробку
перемешались паззлы
позвонков
Глаза бы закатить, сказать пару слов (убить взглядом), но беспокойство (попытка оправдать промах?) настойчиво царапает внутренности. Голова под его давлением невольно (и неохотно) в сторону дома поворачивается — тонкую неловкую фигуру хочется встряхнуть как следует, а потом пересобрать заново, правильно (желательно не самому, конечно, но кто еще возьмется?); пересобрать так, как его самого,
а на подрагивающее древко копья, застрявшего в стене, смотреть не хочется.

(Прасковья — коробка с цветными фантиками от дорогих конфет и валентинками от верных поклонников, которой гордятся и хранят на видном месте; Шилов — неприглядное мусорное ведро под кухонной раковиной, тщательно убираемое подальше от глаз неожиданных гостей)
Шилов берет эту гордость и раздраженно вываливает содержимое на грязный пол — теперь это напрасная трата времени,
теперь это всем понятно (ему точно).
Путь к свету через терпение?
К черту.

Виктор нервно дергает плечом, теряя концентрацию — корпус, видимо, слишком серьезно восприняв мысли про смерть, норовит скользнуть под меч тартарианского убийцы (увернуться не успевается совсем, зато подумать о глупости подобной смерти и усмехнуться — очень даже). Внезапно — рука останавливается,
внезапно — разочарование сходит на нет. Лицо мертвеца гнется знакомыми масками, голос выплевывает привычно насмешливое Шилов, когда его клинок мягко входит под ребра.
— Я бы и без тебя справился, в курсе? — неизменно недовольное, неизменно ядовитый, как стрелки в ухе, плевок в мертвое (живое, девичье) лицо.

После, кажется, памятные открытки придется собрать назад
(не хочется, пусть валяются).


Схватки будоражат застывающую кровь — в Большой Пустыне без них не проходило и дня, ежели не забредать совсем вглубь, а сейчас раз в пару недель, если очень повезет. Шилов, конечно, полагает, что он хорош по-прежнему, но тренировки с весьма посредственно машущей мечом (читай — никак) и довольно оригинально кидающейся другими внезапными предметами (копьем, например) Прасковьей на пользу не идут никому из, как видимо.

Изменения крошечные, едва заметные, а здоровое яблоко его спокойствия червяк сомнения точить верно начинает. Отплевываться привычным ядом кажется идеей отличной; разницы же никто не заметит?


Фигура вырастает из тени дома, превращаясь в осязаемую — можно дотронуться рукой и удивиться неуместности действия (эх, если бы взглядом все еще можно было убивать). Виктор шагает размашисто, немного раздраженно, зло; чреватый промах на окраинах памяти трепещется (сжать бы горло да удавить), а забываться не планирует. Путь к свету через тьму раздражения кажется совсем невозможным.
— Я надеюсь, что ты специально? — ленивый тон, мрачный взгляд, поджатые губы — классическая реакция на довольство Прасковьи (или Виктор Шилов в шести словах). Стоило бы похвалить за сообразительность? Стоило, но все еще не хочется. — Копье призовешь или мы теперь в маги заделались, зубочистки и уроки не нужны?
змея лишенная клыков
сочится ядом
из слюны
[nick]виктор шилов[/nick][status]куда ты пойдешь[/status][icon]https://images2.imgbox.com/80/da/Z5trTF28_o.jpg[/icon][sign]глаза мне что ли выколи
этой немытой вилкой
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]виктор шилов[/char][lz]три дня мир качался и переворачивался я решал решался, в каком остаться <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=56">пространстве</a>[/lz]

+2

8

[nick]Прасковья[/nick][status]с руками в золе[/status][icon]https://images2.imgbox.com/2a/94/Egk9SaO4_o.jpg[/icon][sign]огонь спалил моё стадо дотла
и никто не может унять мою спесь
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]прасковья[/char][lz]теперь в аду — снегопад, <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=6">снег поглощает ад</a>, и буковки березняка смыла белил река.[/lz]

и где же благость . . . . . . . . . . . . . . . . . .
и милость. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
твоя . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

x . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Говорят, сонный паралич — Лигул, усевшийся между рёбер: короткими пальцами он царапает грудь изнутри, выворачивает эту самую клетку и выбирается посреди выдоха. Прасковья помнит вонючую тряпку, копошившуюся у эйдоса (там и сердце где-то рядом) — вонючую как тартарианская ночь, тянущая сны сквозь дырявую трубочку; внизу, говорят, у воздуха какие-то примеси, вот и заснуть тяжело (проснуться — тяжелее). Прасковья помнит влажные глаза карлика — он стоит рядом с её кроватью, в руках начищенный медяк: говорят, кто такой проглотит, никогда больше не вырастет. Прасковья помнит: в жилах не медь, а железо. Толку мало.

Рот у стража — матовый, калёный; клинок Шилова задевает рыжий ручеёк — тот пенится на губах, как пластиковый пузырь, и Прасковью мутит по старой привычке (стоит лишь пожелать, и ощущения делить на двоих не придётся; она не желает). Клинок Шилова точно задел один из этих медяков — Лигул целые кольчуги выдаёт за примерное поведение, и все свисают с рёбер, как рыболовные снасти — задел и проткнул насквозь, как шоколадную медаль. Расти больше не будешь, говорил карлик, заталкивая глухие звуки обратно в рот, зато дарх вырастет (внутрь — как опухоль). Ничего в Тартаре настоящего нет — сплошные «—» и «как».

Тон Шилова рябит язвой, подтекающей по четвергам и нечётным дням недели; хочется такой залепить лейкопластырем плашмя, чтобы не дышало. Кожа будет преть, кожа сдастся — размякнет как помидор, уткнувшийся лбом в землю, размякнет. Прасковья ничего не отвечает (не успевает выбрать слова), только бессвязно мычит (или то страж) (или то не бессвязно).

Вернуться в своё тело — что перекинуть вес с одной ноги на другую (одна уже, конечно, в могиле). Прасковья думает о трупных червях, которые будут грызть пустое, выгоревшее на подземном солнце тело: в детстве таких она держала в спичечном коробке и подкармливала вчерашними конфетами; они быстро умирали, но трупов всегда хватало. Ударь Шилов мёртвого стража ещё раз в живот — тот бы сдулся; не как воздушный шарик, а помятой фольгой.
Прасковья пересчитывает эйдосы, сидящие в его дархе, и тоскует собственной точкой, сжимающейся в шар — не то остаточная боль от удара, не то действительно тоска. Копьё возвращается в руку (ещё чуть-чуть — и можно будет сказать послушно). Пальцы не холодит. Если Шилов заткнётся и на секунду прислушается — тоже поймёт; Прасковье обидно и всё равно хочется похвастаться.

«Мы мрак не наследуем, мы мрак передаём», сказал как-то Лигул (её рядом не было, а всё равно слышала). От отца к сыну, от нас к Прашеньке! (это уже так, чтобы услышала) От Прашеньки — к всякому. (это слышат все)

В гаснущей памяти первого стража образ другого уже не помещается: она выхватывает лишь короткопалую руку, похожую на оплывший огарок свечи; наверняка почуял уже смерть и теперь взвешивает в ладони жадность. Слова Шилова неловкие, неотёсанные, грохочут в ушной раковине упитанными комарами:
— Может, ты сам тогда? — сосредоточилась вроде на том, чтобы тон не потускнел обидой, но вышло только чётко произнести слова (всё равно что расписаться в задетом самолюбии).
Прасковье разрушили момент — нет бы порадоваться. В следующий раз цель нарисуем у Витеньки на пузе — посмотрим, обрадуется ли, когда Прасковья не промахнётся (возможно, стоило тренировки начать именно с этого). Момент разрушили — так и она вторгается в его сознание, подкидывая последнюю свою мысль (если отвлечься на неё, задетое самолюбие перестанет так сильно пахнуть).

Интересно, если Шилова отправить домой, куда он пойдёт.

+2

9

[nick]виктор шилов[/nick][status]куда ты пойдешь[/status][icon]https://images2.imgbox.com/80/da/Z5trTF28_o.jpg[/icon][sign]глаза мне что ли выколи
этой немытой вилкой
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]виктор шилов[/char][lz]три дня мир качался и переворачивался я решал решался, в каком остаться <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=56">пространстве</a>[/lz]вот утешение алый припадочный вид
пьяница-бабка меня из могилы отмолит {
сегодняшняя драка — дерьмовая игра на пианино — хоть выиграна и белыми клавишами, но противник-то был нокаутирован случайным поцелуем фортуны в висок (и щекоткой между ребер) — есть куда стремиться, есть чему учиться (игре на пианино, например, как явлению); витя действует осторожно — узловатые пальцы цепляются, правда, за черные клавиши чаще положенного, прасковья же просто инструмент ломает, марает и злит (свет, себя, шилова).

нутро витино похоже на старую и грязную губку для мытья посуды — вроде мерзкая, противная (трогать совсем не хочется); на новую деньги нужны, а их нет — есть помидоры и недовольное бухтение (кушать подано). шилов раздраженно сжимается на секунду, чтобы разбухнуть серой пеной и заполнить своим недовольством все свободное пространство (поглотить им прасковью было бы приятным бонусом).
[indent] } свет как удар полноты {
вместо глаз — две блестящие пятирублевые монеты: если бы витя был начинающим нумизматом, то непременно бы выковырял и спрятал в растущую коллекцию. коробочка для хранения драгоценностей (как назовешь — тем и будем являться), разумеется, была бы старой, потрепанной и, конечно же, не его (глаза украл бы у глазниц, коробочку — у чужого кармана). прасковьины зрачки — по два перержавевших до черноты сребреника (их, предположительно, нумизмат-виктор трогать бы не стал, оставив на хранение владелице до востребования); эх, вот бы взглянуть через них разок, чтоб неповадно.

хочется предполагать, что блестеть бы чернявые монеты перестали, покрылись мыльной пеной и прогорклым жиром — луна бы завяла и утонула, не отразившись.

землю посыпают солью, чтобы она больше не поросла зеленью, черпают горстями плодородие и прячут за пазуху: виктор выливает на себя ведро отчуждения, приправляет равнодушием — цвести, разумеется, тут нечему и негде, а, выходит, нужно и должно. если продолжать хотеть к свету, то землю нужно очистить, переродить и дождаться всходов; виктор думает, что прасковья бы справилась и с ним, наверное, раз уж помидоры-то выросли;

с собой, конечно, сложнее и непонятнее (самой не справиться). 

прасковья влезает в голову без спроса, властно отпихивает чужой разум в сторону и словами оставляет кислое послевкусие. язык онемевает и немного саднит невкусной обидой. виктор играючи отделяет чувства свои от чувств чужих (своих маловато просто, потому и легко выходит), поэтому знает что это, хоть это прасковья и пыталась не показать; раздраженно чешет язык о небо и звучно сплевывает в сторону, прежде чем развернуться (разумеется, резко, иначе эффектно не будет). } облака исчезли
-- в панике обнаруживаешь себя стремительно падающим вверх {
запах льняного масла душит ноздри, застревает в горле и никуда не девается — тошнота накатывает мутными волнами (страха нет, отвращения нет, а вот смердит все-таки мерзковато); труп мажет смолой старые кроссовки и прилипает к стенкам дыхательных путей на память, внутренняя коллекция такими полнится (уж лучше бы монеты собирал, честное слово).

иногда витя думает, что убивая кого-то, он крадет их жизнь и их воздух для себя (для прасковьи, для никиты — чужие имена всегда незаметной сноской, поэтому оставляем для себя) — когда убиваешь плохого человека (притянем за уши тартарианцев и заклеймим человекоподобными), становится ли мир лучше?
становишься ли сам светлее?

— прасковья, — с языка имя соскальзывает счищенной рыбьей чешуей и жухлой листвой падает к ногам, виктор бы на нем, конечно, не потоптался, но допустить мысль приятно; — если ты еще раз попытаешься повторить это (что это мы тут не говорим, но прекрасно догадываемся), то в оруженосцы придется брать никиту. хочешь что-то сообщить — напиши помадой на зеркале
(я в него не смотрюсь).

если отправить шилова домой, то отправится он в тартар или в сибирь? виктор (если бы думал об этом) ответил, что дома нет — есть тартарианская пустыня и заметенная изба в сибирских лесах; точка эйдоса, если бы имела право голоса, пустила бы его по следам прасковьи и бывшего (нынешного) друга (дом переоценен, люди — другое,
витя об этом, конечно, не догадывается).

+3

10

[nick]Прасковья[/nick][status]с руками в золе[/status][icon]https://images2.imgbox.com/2a/94/Egk9SaO4_o.jpg[/icon][sign]огонь спалил моё стадо дотла
и никто не может унять мою спесь
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]прасковья[/char][lz]теперь в аду — снегопад, <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=6">снег поглощает ад</a>, и буковки березняка смыла белил река.[/lz]внутренности трепещут. всё плывет под ногами. а предполагается
по сюжету, что я должен быть спокоен

Иногда кажется, будто не все воспоминания о Тартаре принадлежат Прасковье - безумие Кводнона втекло в тело вместе с его силами, и пластиковая злоба оказалась там же; хорошо, что им с Шиловым хватает своей ненависти, привычной - когда-то в почву смеха ради посадили ярость, и она выросла настолько светлой, что не сожрала их души. Не сожрала же? Прасковья мысленно тянется к своему эйдосу и проверяет точки в груди Виктора (всё ещё не дырявый) - всё на месте, это ли не чудо? (Шоколадное «Чудо», кстати, просто класс, однажды Прасковья зашла в магазин - подумать только, своими ногами дошла - и его там не было, потому целый стенд «Активии» сначала скис, а потом превратился в шоколадное молоко со странной этикеткой; на Рен-ТВ об этом сняли сюжет, и хорошо, что в России не догадываются о том, сколько стражи позволяют им выпустить в эфир - и никто не воспринимает всерьёз)
(всё, кроме инопланетян - правда)

а предполагается, что я должен сказать то, что все ждут от меня —
что я буду радоваться

К дарху тянутся самые гадкие мысли: раньше Тартар ощущался примерно никак, потому что не с чем было сравнить, теперь гуляешь по Москве и что-то не так, конечно. Дарх отзывается послушным жаром, копьё в уголке мыслей - холодом, разумеется, и внизу, оказывается, было так же; Прасковью переполняет настолько жадная злоба, что хоть грызи Виктору дыру в груди (это всё морок, остаточный след угаснувшего сознания стража, но эмоция не блекнет сразу же и в голову Шилова вторгается ещё раньше мыслей самой Прасковьи),
видимо, потому он обозлился - можно взамен предложить остудить злобу копьём, этой идее Прасковья улыбается:
— Там ещё один, — отвечает, кажется, голосом подохшего трупа, но не замечает.
Шилов думает о ворованном воздухе - Прасковья вспоминает литературный консилиум, на котором было столько мерзких и немерзких лиц, что они тоже почти слились в одно, а потом в каком-то учебнике, найденном в книжных развалах Мефодия, она видит Мандельштама и удивляется (разве те, что с талантом, не попадают в Эдем? а вот и нет!). Если рассказать об этом Шилову, тот, наверное, отреагирует примерно никак; Прасковья разрывает их мысли, пока её сомнение не дошло до него - сомнение глупое и какое-то жалкое, ни к чему Виктору знать, что ей есть, чем поделиться кроме воплей раненых чаек и необходимости шоколадного молока в здесьисейчас. На долю секунды она видит себя его глазами, и внутри что-то отзывается тоской: Шилов думает какими-то обрывками мыслей, порой настолько бледными, что даже на фоне незрелости Прасковьи (уже осознанной, но пока не исправленной) это выглядит страшно,
страшно и одиноко, будто он так и не выбрался из подземной пустыни.
На долю секунды ей хочется произнести его имя, чтобы одёрнуть - мы здесь - и идея эта, конечно, глупая и жалкая; Прасковье не хочется идти ему навстречу, как раньше не приходилось вообще никуда ходить (кому нужно - сами придут). Мысль бледнеет.

хотя бы всё обрушилось в Тартар

Мысль бледнеет - Прасковья не так уж и вырвалась вперёд, оказывается (это тоже злит). Она смаргивает - чужое тело, сознание, смерть, высокий голос, которым стонет дарх, тянущийся к свободным эйдосам, свои глупые идеи (ЕСЛИ ТЕБЕ БУДЕТ НУЖНО, ШИЛОВ, ПРИДЁШЬ САМ) - обида неумело плещется и разбивается жаром на несколько метров (ДАВАЙ, СКАЖИ, ЧТО Я НЕ МОГУ СЕБЯ КОНТРОЛИРОВАТЬ) - бетонной стене за её спиной уже неловко, если прислушаться, можно услышать, как закипает воздух (А ТЫ РАЗВЕ НЕ ПРИВЫК, ВИТЯ, К ТАРТАРУ)
РАЗ НЕ СМОГ ОТТУДА ВЫБРАТЬСЯ, ЗАЧЕМ И ПРИТВОРЯТЬСЯ, ЧТО ХОТЬ ЧТО-ТО ВЫРОСЛО
Прасковья пытается сжать злобу в кулаке - на её месте должно быть копьё, конечно, и оно на месте, не не одно - не получается - злится ещё больше, ещё дальше, вокруг всё душнее и душнее, в конце концов пугается этой злобы (может, это всё смешение с головой этого дурного стража, а может, действительно твоё - если твоё, то новости, как сказал бы Шилов (ЕСЛИ БЫ НЕ ПРОМОЛЧАЛ, БЛЯТЬ), удручающие, ну да какие есть). Шилов, блять, из них двоих со здоровыми связками и работающей глоткой, а пропихивать через Витю слова приходится почему-то Прасковье (КАКОГО ХУЯ).
Если представить, как отступает ярость или как отчаяние вытесняет холод, копьё попадёт туда, куда нужно? Или будет выёбываться, как всё вокруг (как Виктор?). Хочется топать ногами, как раньше, выдавить из копья всё ледяное и непонятное, и подчинить, приказать, указать (хватит с ним носиться, ебучие тонкие сферы). Не хочется думать о том, что Шилов скажет сейчас об очередной истерике, - Прасковья бьёт его по плечу (подвинься) и тянется шагами к следу второго стража; рука ноет от холода, который постепенно перебирается выше
(почти в голову)
(скорее в голову)
Нехуй целиться - пусть палка стреляет сразу куда надо - Прасковья замахивается, не озаботившись ни верной стойкой, ни расположением рук, ничем (чай не ребёнок), и вместе с копьём посылает в Тартар наилучшие пожелания.
Дальше пусть Шилов сам.

+2

11

[indent] когда она молчала
[indent]  [indent] по всей стене из кармана
[indent]  [indent]  [indent] извлекались спички много пользованных

говорят, что если на телефоне мигает лампочка, то ты кому-то нужен; у вити шилова есть телефон (кажется, чужой), есть лампочка, но ничего не мигает — значит не нужен (слава тартару, лигулу и кому-нибудь еще оттуда). витя сам моргает обоими глазами, иногда чередует (не пошло-намекающе, разумеется, а так себе), а в ответ все равно даже фары проезжающим мимо машин не подмигивают — наебалово какое-то.

ощущение сюрреализма попадает внутрь вместе с молоком матери (она у тебя вообще была витя как ее звали витя как она выглядела витя скажи с к а ж и), а если не с ним, то с грязной водой из лужи (шилов у нас неприхотливый, ему вообще без разницы что пить и откуда); а вот прашенька — прашенька, конечно, других кровей, прашенька пьет бонакву — 70 рублей за литр (прашенька, ты ебанулась? она даже негазированная, попей из-под крана, блять) или еще хуже БОРЖОМИ (цену витеньке не говорим, иначе кто-нибудь умрет):

денег нет, прасковья, алло, бывшим наследницам мрака (что за контора вообще такая) не платят (получите аванс ухом светлого стража, крылья вам на погоны), уходите, вам здесь рады не были. свет, кстати, тоже не платит — ну и зачем, спрашивается, он нужен?

— в следующий раз, когда жажда одолеет — глотни моей крови, — шилов, кстати, злится.
— будет дешевле.

от проезжающих где-то там на какой-то улице каких-то трамваев в какой-то москве трясутся кости у одного виктора шилова; у прасковьи, кстати, одна кожа и кости кости кости (сегодня изучаем анатомию — сколько у этой молчаливой девочки ребер?) — кожа на них натягивается, но нигде не рвется (очень странно, между прочим) — кости трутся друг о друга и получается костный порошок (врачи дорогие, походи пока так). интересно, думает витя, бьется ли сердце, интересно, что будет если приложить руку к груди — толкнется ли оно вперед выезжающим из темноты туннеля поездом в метро? наверное, должно, но у себя почему-то не нащупать.

это как ждешь поезд, опаздывая, а его нет; где-то за пару станций человек прыгнул на пути, идите пешком.


НАВЕРНОЕ ОНА НЕ МОГЛА ПОНЯТЬ
НАВЕРНОЕ ЕМУ БЫЛО ТРУДНО


тяжело всем, блять, каждой собаке в москве и каждому человеку на планете, у вити все в порядке с чувством рационального (кроме покупок БОРЖОМИ, конечно, уступки, знаете ли, вещь такая), он прекрасно догадывается, что ему не сложнее всех, но, сука, неужели нельзя внятную инструкцию пути к свету наваять? он бы написал на коленке меньше, чем за минуту, возьмите в соавторы:

шаг первый: убейте всех стражей мрака.
шаг второй: убейте (себя) всех, кто не определился (кстати, это вы).
готово, вы великолепны (мертвы) (великолепны).

вы самый светлейший из всех возможных, переодевайтесь в белое и даже не запачкаетесь (да, вы настолько великолепны); вите (похуй) белое не очень идет (грязное вот очень), на прасковье белое тоже плоховато выглядит (другое дело красное или черное), но к свету они все равно тащатся на полудохлой кляче. иногда ее сменяет шилов, иногда сама прасковья делает участный вид — лошадь скоро откинется и опять придется жрать копыта,

а могли бы помидоры.


научил всего одному слову звучит точно так же как бы горела спичка
ТРЕСК     ТРЕСК
ТРЕСК     ТРЕСК


а еще треск когда
а еще треск когда
а еще треск когда

ломаешь тренировочное копье пополам когда не умеешь ходить тихо и прешься босиком по веткам в парке 850-летия (но это раньше, правда, сейчас, разумеется, никаких веток) когда переламываешь карандаш пополам (он блять не для этого куплен был) когда деревянные стены начинают гореть тлеть и рушиться от злости когда ненавидишь так что трещат челюсти (свои и чужие и случайных прохожих)

но это еще не все
но это еще не все
но это еще не все

трещит, когда нож врезается в птичье тело или когда ломаешь любимую игрушку друга (трещит лицо сердце или что-то еще витя пока не понял и разбираться не особо торопится); трещит, трепещет, трескочет от вязкой тишины — выдыхает витя вроде просто воздух, а получается густой туман, в котором прячется и тартарианская пустыня, и сибирь, и прасковья; шилов закрывает рот рукой, чтобы не галлюцинировать.

воняет, кстати, серой. копье вонзается в последнее тело так легко, что хочется аплодировать в спину (можно тоже палкой с волшебным наконечником похлопать, пощекотать) — витя ладонями друг друга касается, чтобы сцепить перед собой, а потом спрятать в карманах.


А ЗАТЕМ ОНА ПАДАЛА НА ПОЛ И ДИКО ВОНЯЛА ФУ
(НЕСПОСОБНЫЙ УЧЕНИК)


варианты реакций на попадание (подчеркните нужные слова, сложите в предложение, отплюньте, вытрите рот):
кодовое имя отстой: оказывается, что талант-то есть, ты его просто прятала (и не стыдно, нет?);
кодовое имя метафоричный отстой: оказывается, что талант-то был, просто ты бензин ебучим боржоми заливала — вот и не горело (а витя еще удивлялся куда деньги исчезают — тут-то все на свои места и стало).

выберем свой вариант, третий и нейтральный, чтобы ничего не взорвалось:
— оказывается, ты (валькирия) можешь (не то чтобы я сомневался, конечно), — витя лениво ведет плечом и догоняет прасковью (зевок) (отстраненная ухмылка). — эмоции, наверное, не такие яркие, как если бы ты их раздавила чем-то большим (трамваем, например), но все же отлично получилось.

кажется, он где-то слышал, что змеи своим ядом не травятся
но виктор шилов и не змея.[nick]виктор шилов[/nick][status]кстати нахуй пойдешь[/status][icon]https://images2.imgbox.com/80/da/Z5trTF28_o.jpg[/icon][sign]ВЫКОЛИ ВЫКОЛИ ВЫКОЛИ ВЫКОЛИ ВЫКОЛИ ВЫКОЛИ
ГЛАЗА
[/sign][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]виктор шилов[/char][lz]три дня мир качался и переворачивался я решал решался, в каком остаться <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=56">пространстве</a>[/lz]

+3

12

[nick]Прасковья[/nick][status]витя чмо.[/status][icon]https://images2.imgbox.com/2a/94/Egk9SaO4_o.jpg[/icon][fandom]мефодий буслаев[/fandom][char]прасковья[/char][lz]теперь в аду — снегопад, <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=6">снег поглощает ад</a>, и буковки березняка смыла белил река.[/lz][sign]в такт волнам тела колебалась вся земля[/sign]

в прозрачном золоте осеннего дня
просвечивают золотые деревья
рябиной набитые рты

В приёмной Лигула висел «Демон сидящий» Врубеля — говорят, для того, чтобы задумались лишний разок и прочувствовали сердце в пятках, хотя все знают, что горбун просто компенсирует. Подлинник, конечно — Лигул со всеми, с кем нужно, на короткой ха-ха ноге, Зельфире Трегуловой на последнее важное назначение подарил какую-то шкатулочку неизвестного назначения, по выставочным залам Третьяковки ходит теперь, как хозяин (что музей, что Тартар — одна беда). Говорят, в ту очередь на Серова подослал пару сотен комиссионеров: они кормили людей тушёнкой и меняли эйдосы на места поближе ко входу, ну и улов!

Прасковья как-то потянула Шилова посмотреть на Куинджи (его внизу тоже очень любят), и 500 рублей, конечно, для такого дела излишество. В будний день (пораньше) у входа обычно никого не найти, и высокое искусство было так близко, так близко, но тем же утром у кассы в Макдональдсе на ботинок Прашеньке упало мороженое, и настроение проникаться тонкими сферами куда-то улетучилось. Шилов, конечно, был недоволен: зря на метро потратились, что ли.

В метро встреченные комиссионеры улыбались и пятились, опуская мягкие лысые головы, и в вагоне с каждой станцией становилось всё душнее — Прасковья тоже улыбалась, потому что Витя с каждой секундой раздражался всё больше и молчал всё страшнее, а ближе к конечной зашёл мужчина в костюме ростовой куклы, и Прасковья громко шептала Шилову на ухо: дай ему сто рублей (разобрать можно было только СТО, потому что с [р] у неё проблемы). Им же зачтётся в Эдеме, да? У мужчины Прасковья хотела спросить: а вы точно попрошайка? (если нет, то, наверное, наверху дополнительные очки к их счёту не прибавят)
Дома Зигя спросил, почему у неё грязные ботинки.
Витя, нам новые нужны

рябина в пасти блюющего волка
красные слюни
мокрые морды

У Шилова, как и в день знакомства (зачем ты вообще это запомнила и как?) веки сухие, будто пергаментной бумагой обернули красные яблоки — сладкие, наверное, до одури, в Тартар яблоки вообще приносили редко, только когда кричала громче обычного (потому и запомнила, наверное). Ресницы будто бы выцветшие — подземное солнце никого не щадит, удивительно, что не сгорели; Прасковья в Тартаре ходила под зонтиком, даже любимый был, с тяжёлой чёрной ручкой, а Шилов и сейчас в дождь иногда зонт забывает — когда она протягивает ему свой, смотрит, как на дуру (иногда, впрочем, берёт).
По дням его хорошего настроения Прасковья составляет календарь — через пару лет, может быть, наступит такой день, когда Шилов даже не огрызнётся, встанет с той ноги и не уйдёт к пяти утра дышать свежим воздухом (останется). Или времени потребуется больше?

Сейчас она злится: путь к свету небось засчитают обоим, а всю работу сделала она одна. «Спасибо» тоже не скажешь?
Хочется посмотреть в небо — всё ещё цвета грязной подошвы — и попросить их Шилова как-нибудь наказать, пусть идёт усерднее, а её ругает поменьше. Можно подумать, она сама не огорчается, а гадостями Витя сыпет точнее, чем яблочными огрызками в мусорное ведро (а ещё он иногда ест яблоки прямо с косточками, и Прасковья отводит взгляд, чтобы этого не видеть). Никакой культуры в нижнем Тартаре.

Шилов её догоняет (оборачиваться на него не хочется), Прасковья почти слышит, как он открывает рот, почти замирает, так и не остыв от прежней злобы; тон у него вялый — так слова перебрасывают через плечо, как продавщица сдачу в супермаркете — Прасковья готовится злиться дальше, не сбивается с быстрого шага:
— Спасибо, — после такого важного слова, конечно, нужна передышка, — потом скажешь.
(ты, наверное, хотел сказать не отлично, а охуенно, Витя?)

Копьё откликается на зов и звенит еле слышно, возвращаясь в ладонь — Прасковья (придумала, что ответить) поворачивается к Шилову: держи, оруженосец ты или кто. В этом, конечно, нет никакой необходимости.

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » потом прилетит грузовик